Станис уселся поудобнее, опершись спиной на стену. Бездействие выматывало, от царящей в каморке духоты хотелось спать, и веки наливались предательской тяжестью.
Несколько раз Станис успевал вынырнуть из болота муторной дремы, так и норовившего засосать его с головой, но затем силы окончательно покинули его, и он провалился в сон — неглубокий, маетный, полный хаотичных видений.
И когда юноша снова открыл глаза, синеватые тени по углам как будто налились кровью — снаружи занимался рассвет, и всю каморку заливало алым и золотым.
Станис понял, что лежит на полу, и попытался встать, но тело не слушалось. Конечности казались набитыми сырой ватой, а по мокрой спине ползал неприятный холодок — может быть, это сквозняк пробирался сквозь трещины в оконной раме, а может быть, это лихорадка, кружившая вокруг него последние пару дней, наконец-то дождалась своего часа.
Некоторое время Станис лежал, глядя на то, как яркое алое пятно света на противоположной стене медленно становится желтым.
И даже не дернулся, — не нашел в себе сил — когда дверь в каморку распахнулась, впуская свежий воздух.
Крог вошел так спокойно, словно уже знал, что увидит. Он остановился на пороге, и вид у него был самый небрежный — черный сюртук остался где-то в каюте, жилет, стягивающий массивное туловище, исчез, пуговицы на вороте блузы, больше не стянутом платком, были вольно расстегнуты. Подвернутые рукава обнажили руки еще больше, и стало видно, что татуировки с щупальцами тянутся по всей их длине.
Капитан закрыл дверь каморки на ключ, неторопливо подошел к лежащему на полу пленнику, и, наклонившись, любезно произнес:
— Доброе утро, ваша светлость. Как спалось? Вижу, что так себе, — продолжил он, не дожидаясь ответа. — Но знаете, сон в неподходящих условиях как нельзя лучше способствует размышлениям о своей дальнейшей судьбе. И мне не терпится послушать, что мог надумать такой образованный и одухотворенный юноша, как вы. Я даже окажу вам небольшую любезность и позволю вознестись на мой уровень, чтобы мне не пришлось опускаться на ваш…
Спросить, что капитан имеет в виду, Станис не успел — да и не смог бы: во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу и почти не слушался. Крог наклонился и взял его под подбородок, заставляя неловко задрать голову и даже опереться на пол руками, чтобы напряженная шея не хрустнула пополам.
Несколько долгих мгновений капитан смотрел юноше в лицо, поглаживая большим пальцем опухшую скулу, болезненно надавливая на разлившийся там синяк. Выражение лица Крога было странным — одновременно ласковым и печальным, как у того, кто смотрит на прекрасное здание с богатой историей, отведенное под снос, на языческую статую, вырезанную рукой мастера и приговоренную к слому.
Он смотрел на Станиса как на дорогую вещь, обреченную на уничтожение.
А затем его губы растянула такая же странная, довольная улыбка, а глаза хищно прищурились, и нежная печаль в них уступила место злорадной радости.
Теперь Крог напоминал дикаря, предвкушающего сам процесс уничтожения.
Сейчас, когда он был так близко, Станис вновь почувствовал едкий запах нюхательной соли. И с тревогой подумал, что, похоже, эти соли предназначались не ему — по-видимому, капитан с их помощью поддерживал ясность собственного замутненного сознания.
Но Крог не дал ему времени как следует испугаться — выпустив лицо пленника, он опустил ему ногу на бок, прижимая к полу, как собаку, снял с пояса моток грубой веревки и ловко спутал Станису запястья. А затем подхватил одной рукой, легко, как тряпичную куклу, и подвесил на том самом крюке, что как будто бы предназначался для светильника.
Станислав обвис в неудобной позе — Крог рассчитал длину так, чтобы пленник не мог ни встать на ноги, ни повиснуть над полом, и лишь чуть-чуть касался пальцами земли. Равновесие в таком положении удержать было сложно, и веревка тут же болезненно вонзилась в кожу, а все мышцы, и без того измученные двумя ночами сна в неподходящих местах, взвыли так, что у Станиса на секунду потемнело в глазах.
Подобные пытки в книгах описывались частенько.
Но он и представить себе не мог, что в реальности это настолько больно.
Однако эта боль смыла все — страх, усталость, неуверенность, отчаяние, — и в голове неожиданно прояснилось. Дурнота отступила, и все вокруг начало казаться слишком ярким, слишком четким, слишком резким…
— Вот так-то лучше, — проговорил Крог, отступая на шаг. — Теперь смотреть вам в глаза будет гораздо удобнее. Теперь мы с вами на равных, ваша светлость. Ну, в тех пределах, в которых могут быть равными такой, как вы, и такой, как я. Потому что очень быстро мы с вами поменяемся местами, и это всякий раз очень занятное зрелище, — он снова подался вперед и подцепил лицо Станиса под подбородок, заставляя поднять голову. — Признаюсь, мне нравится наблюдать за тем, как ломаются аристократы. Это в разы интереснее, чем наблюдать за обычными пленниками. У простого люда эмоции просты, а реакции примитивны, как у животных — страх перед сильным, злость, боль, раздражение… Аристократы куда более умственно развиты, куда более широко образованы и способны куда больше осознать. А еще у них есть то, чего нет у простых людей, — он наклонился пониже и его гулкий бас зашелестел у Станиса над самым ухом:
— Гордыня. Привычка к высокому положению. Осознание собственной избранности. И знаете, очень потешно смотреть, как они падают с этих, казалось бы, непоколебимых вершин…
— Катитесь вы к бесам со своими гносеологическими игрищами, Крог! — прохрипел Станис, отдергивая голову. Происходящие все больше напоминало ему дурной, низкопробный роман о пиратах.
Вот только боль в руках была самой настоящей. И запах нюхательной соли резал ноздри, мешая воспринимать происходящее, как страшный сон. Сейчас, когда капитан стоял так близко, Станис разглядел такие же чернильные щупальца на горле и ключицах — одно из них как будто обвивало Крога за шею.
Капитан отстранился, насмешливо заглядывая юноше в лицо.
— Поглядите-ка, какие интересные слова вы знаете, ваша светлость! Говорю же — куда интереснее общаться с высокообразованным человеком! Простые люди в вашем положении начинают сыпать однотипной бранью, которую я слышал уже сотни раз в самых разных сочетаниях. Мало кто из них умеет складывать действительно впечатляющие словесные конструкции… — он с театральным сожалением покачал головой, и щупальца на ключицах шевельнулись, словно пытаясь отделиться от кожи и дотянуться до пленника.
Станис снова задергался, но тщетно — очередная попытка вырваться не принесла ничего, кроме новой вспышки боли. Крог наблюдал за его стараниями с легкой улыбкой, показательно не мешая и явно наслаждаясь зрелищем.
Спустя пару минут бессмысленной борьбы силы окончательно иссякли, а боль в мышцах стала невыносимой. Станислав замер, неловко опираясь на мыски, чтобы дать рукам хоть немного отдохнуть, и какое-то время дышал ртом, как загнанная собака.
Крог милостиво позволил ему передохнуть, а затем снова поймал за лицо:
— Как впечатления, ваша светлость? Каково это — еще пару дней назад любой ваш каприз исполняли вышколенные слуги, а нынче вы сами во власти чужих капризов. Такие тонкие натуры, как вы, воспринимают все острее, и гораздо ярче переживают любой новый опыт…
— А у вас, судя по всему, жизнь была так себе, да, капитан?.. — Станис попытался улыбнуться, но вышла кривая, почти страдальческая гримаса. — Иначе откуда столько ненависти к тем, кто выше вас?..
Крог покачал головой.
— Хорошая попытка, ваша светлость. Но тут вы промахнулись. Выше меня нет никого. А вот вам придется смириться с тем, что вы того и гляди свалитесь с высоты своего положения. В конце концов, вы ведь не заработали его. Легко досталось — легко потерялось, так ведь? — и с этими словами капитан ухватился за ворот рубахи пленника двумя руками и одним мощным рывком разодрал ее до самого пояса. Станис охнул от неожиданности, дернулся в попытке отшатнуться, и руки снова заныли. А затем чужие горячие пальцы, загрубевшие до одеревенения, скользнули в прореху по-хозяйски огладили ему правый бок.
— Хорошо, что вы так молоды, — задумчиво проговорил Крог, водя пальцами по ребрам юноши так, словно выискивал между ними зазор поудобнее. — Дворяне редко себе в чем-то отказывают, так что у тех, кто постарше, печень никуда не годится…
У Станиса вырвался нервный смешок. Печень?..
— Вы шутите… — просипел он, и улыбка Крога стала шире.
— Ничуть, ваша светлость. Да, — добавил он, удовлетворенно прищурившись, — вот сейчас я наконец-то вижу то, что хотел увидеть в ваших глазах. Не страх — чужим страхом я давно уже сыт по горло. Осознание. Как тот, кто сидел на самом верху, осознает, что оказался в самом низу. Как хозяин становится вещью. Как привыкший пользоваться чужим бессилием, бесправием, беспомощностью, сам становится бессильным, бесправным, беспомощным…
Гулкий бас капитана окончательно превратился в тихий, хищный рык, пробирающий до костей. Так рычали сторожевые собаки в имении, когда псари кидали им свежий кусок мяса, в предвкушении обильной трапезы.
Крог стоял слишком близко, и Станис слышал, как тяжело и сипло он дышит — могучие легкие в его широкой груди шумно двигались, словно земной воздух становился ему невыносим. Из-за этого казалось, будто щупальца под рубахой сдавливают его тело, не давая легким лопнуть от нагрузки.
А его темные глаза лихорадочно блестели, и это блеск не предвещал ничего хорошего. И, когда перед лицом мелькнули золотые зубы, Станис позабыл обо всем и сделал единственное, на что оказался способен.
Оттолкнувшись от пола так сильно, как только смог, он с размаху пнул капитана ногой.
Точь-в-точь, как заяц из сказки.
Удар пришелся чуть ниже колена, и Крог сипло взревел, заваливаясь назад. Он с оглушительным грохотом рухнул на пол, чувствительно ударившись задом и локтем, и несколько мгновений с шипением потирал ушибленное колено.
— Сообразил-таки, сученыш породистый… — пророкотал он, поднимая взгляд. А затем злобная гримаса на его лице снова сменилась хищной улыбкой, теперь куда больше напоминавшей оскал. — Что ж, так даже интереснее…
Он с трудом поднялся, припадая на ушибленную ногу, и вытащил из-за спины короткую плеть, все это время дожидавшуюся за поясом.
— Сколько плетей полагается слуге, осмелившемуся оскорбить хозяина? — поинтересовался он, разминая плеть в руках. — Считайте, ваша светлость! Считайте вслух!
Тонкий черный хвост мелькнул в воздухе и грудь как будто обожгло кипятком. Станис охнул и тут же стиснул зубы. Плеть снова свистнула, лизнув его раскаленным языком по груди — Крог как будто нарочно метил в сердце, — затем еще раз, и еще…
На четвертом разе Станис окончательно забыл, как дышать. В тесной каморке здоровенному капитану было тесно, и он не мог замахнуться как следует, но и тех ударов, что доставались пленнику, хватало с лихвой.
И неизвестно, сколько еще он продержался бы прежде, чем потерять сознание, но тут в дверь каморки заколотил чей-то кулак:
— Капитан Крог! Сэр! Вы срочно нужны на палубе!
— Катись к черту, Винстон! — рявкнул тот, в очередной раз занося руку с плетью. — Я занят!
— Сэр, к нам приближается вражеский корабль! Идет на полной скорости!
— Приведите орудия в боевую готовность и поднимите дипломатический вымпел, — велел Крог равнодушно. — В этих водах полно купеческих судов, и мы с легкостью сможем…
— Сэр, это «Скиталец»!
— «Скиталец»? — Крог замер и оглянулся на окошко каморки. И, помрачнев, глухо прорычал:
— Хельм…
В этих пяти буквах плескалась такая ненависть, словно это слово было самым страшным из всех известных капитану ругательств.
Крог сунул плеть за пояс и торопливо метнулся к двери, вытаскивая из кармана ключ. Станис смутно расслышал, как капитан расспрашивает Винстона о ситуации. И удивился, как сухо и по-деловому звучит голос того, кто еще минуту назад выглядел абсолютно сумасшедшим.
Совладав с замком, капитан вышел из каморки и захлопнул за собой дверь. И замок снова лязгнул — уже с другой стороны.
На долю секунды Станис испытал облегчение — теперь у него будет хотя бы несколько минут, чтобы отдышаться, прийти в себя и попытаться найти выход. Он чувствовал себя так, будто в самом деле сошел с ума, или спит, или бредит. Все слишком напоминало привычные сюжеты детских игр, и даже Хельм, — боги всемилостивые, настоящий, реальный Артур Хельм?! — явился, чтобы…
…где-то вдалеке что-то грохнуло.
Юноше показалось, будто это гулкий бас капитана, доносящийся сквозь дверь, но звук был слишком коротким, слишком отрывистым и куда больше походил на гром или…
…пушки.
Это был пушечный выстрел.
Словно в подтверждение догадки Станиса грохот послышался снова, и на этот раз корабль ощутимо содрогнулся.
И Станислав с ужасом понял, что времени у него почти нет.
Он не знал, собирается ли противник — неважно, Хельм или нет, — брать корабль на абордаж. Но если нет, если он собирается утопить корабль Крога вместе со всеми, кто находится на борту, то Станис отправится на дно вместе с ними.
И в этот момент он сильнее всего ощутил собственную беспомощность.
Если Крог в очередной раз надумает скрыть дверь, его даже никто не найдет.
И он останется здесь.
Навеки.
— Я не хочу умирать, — жалобно пробормотал юноша, чувствуя, как глаза начинает жечь. Воды в теле осталось слишком мало, и на слезы ее не хватало. — Я не хочу умирать! — истерически крикнул он, сам не зная, к кому обращаясь — к богам, к людям… — Эй, слышите?! Кто-нибудь! Помогите! Помогите, прошу вас!
Грохот послышался снова, и корабль вздрогнул, как разъяренный зверь, поймавший пулю.
А затем раздался оглушительный раскат — «Слепая Дева» огрызнулась из пушки, стоящей где-то на юте.
Станис дергал веревку, поскуливая от жгучей боли, как угодившая в силок лисица, думая только об одном.
Он должен выбраться.
Любой ценой.
…Ее звали Глорией — стройную, гордую красотку, в чьих быстрых, уверенных движениях чувствовалось осознание собственной красоты. Крепкая в кости, Глория, тем не менее, обладала тем непревзойденным изяществом, что высоко ценилось среди ее племени. И всякий раз, появляясь на публике, она неизменно притягивала к себе чужие взгляды — влюбленные, восторженные, завистливые…
Едва появившись на свет, Глория оказалась в самом престижном обществе, и все ее дни, начиная с самого первого, проходили в компании самых родовитых дворян Империи, самых богатых торговцев и самых высокопоставленных военных — и каждый из этих мужчин смотрел на нее с восторгом, с уважением, с жаждой…
Глория охотно подчинилась бы любому из них — вопреки всей своей красоте и хищной стати, она обладала сговорчивым и спокойным характером, и откликалась на ласку любой руки. Но, как это часто бывает с женщинами из высших кругов, Глория с первого дня своей жизни была обещана одному конкретному мужчине — и, угодив в назначенные руки, начала принадлежать ему безраздельно.
И, как это часто бывает с красавицами, ни в чем не знавшими недостатка, Глория тяготилась своим положением, и общество богатеев навевало на нее скуку. По ночам она безмолвно молила богов о том, чего никогда не смогла бы получить от этих пресытившихся удовольствиями
Несколько раз Станис успевал вынырнуть из болота муторной дремы, так и норовившего засосать его с головой, но затем силы окончательно покинули его, и он провалился в сон — неглубокий, маетный, полный хаотичных видений.
И когда юноша снова открыл глаза, синеватые тени по углам как будто налились кровью — снаружи занимался рассвет, и всю каморку заливало алым и золотым.
Станис понял, что лежит на полу, и попытался встать, но тело не слушалось. Конечности казались набитыми сырой ватой, а по мокрой спине ползал неприятный холодок — может быть, это сквозняк пробирался сквозь трещины в оконной раме, а может быть, это лихорадка, кружившая вокруг него последние пару дней, наконец-то дождалась своего часа.
Некоторое время Станис лежал, глядя на то, как яркое алое пятно света на противоположной стене медленно становится желтым.
И даже не дернулся, — не нашел в себе сил — когда дверь в каморку распахнулась, впуская свежий воздух.
Крог вошел так спокойно, словно уже знал, что увидит. Он остановился на пороге, и вид у него был самый небрежный — черный сюртук остался где-то в каюте, жилет, стягивающий массивное туловище, исчез, пуговицы на вороте блузы, больше не стянутом платком, были вольно расстегнуты. Подвернутые рукава обнажили руки еще больше, и стало видно, что татуировки с щупальцами тянутся по всей их длине.
Капитан закрыл дверь каморки на ключ, неторопливо подошел к лежащему на полу пленнику, и, наклонившись, любезно произнес:
— Доброе утро, ваша светлость. Как спалось? Вижу, что так себе, — продолжил он, не дожидаясь ответа. — Но знаете, сон в неподходящих условиях как нельзя лучше способствует размышлениям о своей дальнейшей судьбе. И мне не терпится послушать, что мог надумать такой образованный и одухотворенный юноша, как вы. Я даже окажу вам небольшую любезность и позволю вознестись на мой уровень, чтобы мне не пришлось опускаться на ваш…
Спросить, что капитан имеет в виду, Станис не успел — да и не смог бы: во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу и почти не слушался. Крог наклонился и взял его под подбородок, заставляя неловко задрать голову и даже опереться на пол руками, чтобы напряженная шея не хрустнула пополам.
Несколько долгих мгновений капитан смотрел юноше в лицо, поглаживая большим пальцем опухшую скулу, болезненно надавливая на разлившийся там синяк. Выражение лица Крога было странным — одновременно ласковым и печальным, как у того, кто смотрит на прекрасное здание с богатой историей, отведенное под снос, на языческую статую, вырезанную рукой мастера и приговоренную к слому.
Он смотрел на Станиса как на дорогую вещь, обреченную на уничтожение.
А затем его губы растянула такая же странная, довольная улыбка, а глаза хищно прищурились, и нежная печаль в них уступила место злорадной радости.
Теперь Крог напоминал дикаря, предвкушающего сам процесс уничтожения.
Сейчас, когда он был так близко, Станис вновь почувствовал едкий запах нюхательной соли. И с тревогой подумал, что, похоже, эти соли предназначались не ему — по-видимому, капитан с их помощью поддерживал ясность собственного замутненного сознания.
Но Крог не дал ему времени как следует испугаться — выпустив лицо пленника, он опустил ему ногу на бок, прижимая к полу, как собаку, снял с пояса моток грубой веревки и ловко спутал Станису запястья. А затем подхватил одной рукой, легко, как тряпичную куклу, и подвесил на том самом крюке, что как будто бы предназначался для светильника.
Станислав обвис в неудобной позе — Крог рассчитал длину так, чтобы пленник не мог ни встать на ноги, ни повиснуть над полом, и лишь чуть-чуть касался пальцами земли. Равновесие в таком положении удержать было сложно, и веревка тут же болезненно вонзилась в кожу, а все мышцы, и без того измученные двумя ночами сна в неподходящих местах, взвыли так, что у Станиса на секунду потемнело в глазах.
Подобные пытки в книгах описывались частенько.
Но он и представить себе не мог, что в реальности это настолько больно.
Однако эта боль смыла все — страх, усталость, неуверенность, отчаяние, — и в голове неожиданно прояснилось. Дурнота отступила, и все вокруг начало казаться слишком ярким, слишком четким, слишком резким…
— Вот так-то лучше, — проговорил Крог, отступая на шаг. — Теперь смотреть вам в глаза будет гораздо удобнее. Теперь мы с вами на равных, ваша светлость. Ну, в тех пределах, в которых могут быть равными такой, как вы, и такой, как я. Потому что очень быстро мы с вами поменяемся местами, и это всякий раз очень занятное зрелище, — он снова подался вперед и подцепил лицо Станиса под подбородок, заставляя поднять голову. — Признаюсь, мне нравится наблюдать за тем, как ломаются аристократы. Это в разы интереснее, чем наблюдать за обычными пленниками. У простого люда эмоции просты, а реакции примитивны, как у животных — страх перед сильным, злость, боль, раздражение… Аристократы куда более умственно развиты, куда более широко образованы и способны куда больше осознать. А еще у них есть то, чего нет у простых людей, — он наклонился пониже и его гулкий бас зашелестел у Станиса над самым ухом:
— Гордыня. Привычка к высокому положению. Осознание собственной избранности. И знаете, очень потешно смотреть, как они падают с этих, казалось бы, непоколебимых вершин…
— Катитесь вы к бесам со своими гносеологическими игрищами, Крог! — прохрипел Станис, отдергивая голову. Происходящие все больше напоминало ему дурной, низкопробный роман о пиратах.
Вот только боль в руках была самой настоящей. И запах нюхательной соли резал ноздри, мешая воспринимать происходящее, как страшный сон. Сейчас, когда капитан стоял так близко, Станис разглядел такие же чернильные щупальца на горле и ключицах — одно из них как будто обвивало Крога за шею.
Капитан отстранился, насмешливо заглядывая юноше в лицо.
— Поглядите-ка, какие интересные слова вы знаете, ваша светлость! Говорю же — куда интереснее общаться с высокообразованным человеком! Простые люди в вашем положении начинают сыпать однотипной бранью, которую я слышал уже сотни раз в самых разных сочетаниях. Мало кто из них умеет складывать действительно впечатляющие словесные конструкции… — он с театральным сожалением покачал головой, и щупальца на ключицах шевельнулись, словно пытаясь отделиться от кожи и дотянуться до пленника.
Станис снова задергался, но тщетно — очередная попытка вырваться не принесла ничего, кроме новой вспышки боли. Крог наблюдал за его стараниями с легкой улыбкой, показательно не мешая и явно наслаждаясь зрелищем.
Спустя пару минут бессмысленной борьбы силы окончательно иссякли, а боль в мышцах стала невыносимой. Станислав замер, неловко опираясь на мыски, чтобы дать рукам хоть немного отдохнуть, и какое-то время дышал ртом, как загнанная собака.
Крог милостиво позволил ему передохнуть, а затем снова поймал за лицо:
— Как впечатления, ваша светлость? Каково это — еще пару дней назад любой ваш каприз исполняли вышколенные слуги, а нынче вы сами во власти чужих капризов. Такие тонкие натуры, как вы, воспринимают все острее, и гораздо ярче переживают любой новый опыт…
— А у вас, судя по всему, жизнь была так себе, да, капитан?.. — Станис попытался улыбнуться, но вышла кривая, почти страдальческая гримаса. — Иначе откуда столько ненависти к тем, кто выше вас?..
Крог покачал головой.
— Хорошая попытка, ваша светлость. Но тут вы промахнулись. Выше меня нет никого. А вот вам придется смириться с тем, что вы того и гляди свалитесь с высоты своего положения. В конце концов, вы ведь не заработали его. Легко досталось — легко потерялось, так ведь? — и с этими словами капитан ухватился за ворот рубахи пленника двумя руками и одним мощным рывком разодрал ее до самого пояса. Станис охнул от неожиданности, дернулся в попытке отшатнуться, и руки снова заныли. А затем чужие горячие пальцы, загрубевшие до одеревенения, скользнули в прореху по-хозяйски огладили ему правый бок.
— Хорошо, что вы так молоды, — задумчиво проговорил Крог, водя пальцами по ребрам юноши так, словно выискивал между ними зазор поудобнее. — Дворяне редко себе в чем-то отказывают, так что у тех, кто постарше, печень никуда не годится…
У Станиса вырвался нервный смешок. Печень?..
— Вы шутите… — просипел он, и улыбка Крога стала шире.
— Ничуть, ваша светлость. Да, — добавил он, удовлетворенно прищурившись, — вот сейчас я наконец-то вижу то, что хотел увидеть в ваших глазах. Не страх — чужим страхом я давно уже сыт по горло. Осознание. Как тот, кто сидел на самом верху, осознает, что оказался в самом низу. Как хозяин становится вещью. Как привыкший пользоваться чужим бессилием, бесправием, беспомощностью, сам становится бессильным, бесправным, беспомощным…
Гулкий бас капитана окончательно превратился в тихий, хищный рык, пробирающий до костей. Так рычали сторожевые собаки в имении, когда псари кидали им свежий кусок мяса, в предвкушении обильной трапезы.
Крог стоял слишком близко, и Станис слышал, как тяжело и сипло он дышит — могучие легкие в его широкой груди шумно двигались, словно земной воздух становился ему невыносим. Из-за этого казалось, будто щупальца под рубахой сдавливают его тело, не давая легким лопнуть от нагрузки.
А его темные глаза лихорадочно блестели, и это блеск не предвещал ничего хорошего. И, когда перед лицом мелькнули золотые зубы, Станис позабыл обо всем и сделал единственное, на что оказался способен.
Оттолкнувшись от пола так сильно, как только смог, он с размаху пнул капитана ногой.
Точь-в-точь, как заяц из сказки.
Удар пришелся чуть ниже колена, и Крог сипло взревел, заваливаясь назад. Он с оглушительным грохотом рухнул на пол, чувствительно ударившись задом и локтем, и несколько мгновений с шипением потирал ушибленное колено.
— Сообразил-таки, сученыш породистый… — пророкотал он, поднимая взгляд. А затем злобная гримаса на его лице снова сменилась хищной улыбкой, теперь куда больше напоминавшей оскал. — Что ж, так даже интереснее…
Он с трудом поднялся, припадая на ушибленную ногу, и вытащил из-за спины короткую плеть, все это время дожидавшуюся за поясом.
— Сколько плетей полагается слуге, осмелившемуся оскорбить хозяина? — поинтересовался он, разминая плеть в руках. — Считайте, ваша светлость! Считайте вслух!
Тонкий черный хвост мелькнул в воздухе и грудь как будто обожгло кипятком. Станис охнул и тут же стиснул зубы. Плеть снова свистнула, лизнув его раскаленным языком по груди — Крог как будто нарочно метил в сердце, — затем еще раз, и еще…
На четвертом разе Станис окончательно забыл, как дышать. В тесной каморке здоровенному капитану было тесно, и он не мог замахнуться как следует, но и тех ударов, что доставались пленнику, хватало с лихвой.
И неизвестно, сколько еще он продержался бы прежде, чем потерять сознание, но тут в дверь каморки заколотил чей-то кулак:
— Капитан Крог! Сэр! Вы срочно нужны на палубе!
— Катись к черту, Винстон! — рявкнул тот, в очередной раз занося руку с плетью. — Я занят!
— Сэр, к нам приближается вражеский корабль! Идет на полной скорости!
— Приведите орудия в боевую готовность и поднимите дипломатический вымпел, — велел Крог равнодушно. — В этих водах полно купеческих судов, и мы с легкостью сможем…
— Сэр, это «Скиталец»!
— «Скиталец»? — Крог замер и оглянулся на окошко каморки. И, помрачнев, глухо прорычал:
— Хельм…
В этих пяти буквах плескалась такая ненависть, словно это слово было самым страшным из всех известных капитану ругательств.
Крог сунул плеть за пояс и торопливо метнулся к двери, вытаскивая из кармана ключ. Станис смутно расслышал, как капитан расспрашивает Винстона о ситуации. И удивился, как сухо и по-деловому звучит голос того, кто еще минуту назад выглядел абсолютно сумасшедшим.
Совладав с замком, капитан вышел из каморки и захлопнул за собой дверь. И замок снова лязгнул — уже с другой стороны.
На долю секунды Станис испытал облегчение — теперь у него будет хотя бы несколько минут, чтобы отдышаться, прийти в себя и попытаться найти выход. Он чувствовал себя так, будто в самом деле сошел с ума, или спит, или бредит. Все слишком напоминало привычные сюжеты детских игр, и даже Хельм, — боги всемилостивые, настоящий, реальный Артур Хельм?! — явился, чтобы…
…где-то вдалеке что-то грохнуло.
Юноше показалось, будто это гулкий бас капитана, доносящийся сквозь дверь, но звук был слишком коротким, слишком отрывистым и куда больше походил на гром или…
…пушки.
Это был пушечный выстрел.
Словно в подтверждение догадки Станиса грохот послышался снова, и на этот раз корабль ощутимо содрогнулся.
И Станислав с ужасом понял, что времени у него почти нет.
Он не знал, собирается ли противник — неважно, Хельм или нет, — брать корабль на абордаж. Но если нет, если он собирается утопить корабль Крога вместе со всеми, кто находится на борту, то Станис отправится на дно вместе с ними.
И в этот момент он сильнее всего ощутил собственную беспомощность.
Если Крог в очередной раз надумает скрыть дверь, его даже никто не найдет.
И он останется здесь.
Навеки.
— Я не хочу умирать, — жалобно пробормотал юноша, чувствуя, как глаза начинает жечь. Воды в теле осталось слишком мало, и на слезы ее не хватало. — Я не хочу умирать! — истерически крикнул он, сам не зная, к кому обращаясь — к богам, к людям… — Эй, слышите?! Кто-нибудь! Помогите! Помогите, прошу вас!
Грохот послышался снова, и корабль вздрогнул, как разъяренный зверь, поймавший пулю.
А затем раздался оглушительный раскат — «Слепая Дева» огрызнулась из пушки, стоящей где-то на юте.
Станис дергал веревку, поскуливая от жгучей боли, как угодившая в силок лисица, думая только об одном.
Он должен выбраться.
Любой ценой.
ГЛАВА VII
…Ее звали Глорией — стройную, гордую красотку, в чьих быстрых, уверенных движениях чувствовалось осознание собственной красоты. Крепкая в кости, Глория, тем не менее, обладала тем непревзойденным изяществом, что высоко ценилось среди ее племени. И всякий раз, появляясь на публике, она неизменно притягивала к себе чужие взгляды — влюбленные, восторженные, завистливые…
Едва появившись на свет, Глория оказалась в самом престижном обществе, и все ее дни, начиная с самого первого, проходили в компании самых родовитых дворян Империи, самых богатых торговцев и самых высокопоставленных военных — и каждый из этих мужчин смотрел на нее с восторгом, с уважением, с жаждой…
Глория охотно подчинилась бы любому из них — вопреки всей своей красоте и хищной стати, она обладала сговорчивым и спокойным характером, и откликалась на ласку любой руки. Но, как это часто бывает с женщинами из высших кругов, Глория с первого дня своей жизни была обещана одному конкретному мужчине — и, угодив в назначенные руки, начала принадлежать ему безраздельно.
И, как это часто бывает с красавицами, ни в чем не знавшими недостатка, Глория тяготилась своим положением, и общество богатеев навевало на нее скуку. По ночам она безмолвно молила богов о том, чего никогда не смогла бы получить от этих пресытившихся удовольствиями
