На лице капитана виднелись морщинки и мелкие шрамы, но моряки старились рано — соленый ветер выпивал из их лиц всю молодость, а палящее солнце выжигало из черт любую мягкость, так что понять, сколько Крогу лет на самом деле, Станис не смог бы при всем желании.
Его так и подмывало спросить, что за кровь течет в жилах этого существа, но вопрос, вертящийся на языке уже второй день, всякий раз замирал на самом кончике.
Станис не был уверен, что капитан ответит правду.
И еще меньше был уверен, что хочет ее услышать.
Мысль о том, что Крог — оборотень, казалась более простой и безопасной. Потому что Станис представлял, что можно ожидать от оборотня. И это позволяло сохранить хотя бы иллюзию того, что получится выкрутиться, справиться, убедить…
Иначе у него осталась только неизвестность, а неизвестность приносила с собой беспомощность.
А беспомощность тащила с собой страх.
Что ж, по крайней мере, Крог хотя бы не причастен к пропаже первого барона Силвер-Вэлли. От этого тревога, оставленная дурным сном, рассеялась окончательно.
Да, Станислава-старшего мог подобрать другой корабль, проходящий мимо, и этот корабль точно так же мог принадлежать пиратам, промышлявшим контрабандой — Крог, судя по типу судна и цвету парусов, занимался именно ею. Если черный корпус был не такой уж и редкостью даже в имперском флоте, то черные паруса, особенно в северных водах, где световой день был короче, немало помогали избежать лишнего внимания по ночам.
Но в этом случае выходило, что сидящее перед Станисом чудовище было куда ближе к обычному человеку. Так его внешний возраст хоть как-то совпадал с названным — если только капитан не соврал, — и от этого становилось еще чуточку спокойнее.
— Пятьдесят лет… — задумчиво проговорил юноша вслух. — И у всех ваших кораблей были черные паруса?
— В смысле, как давно я занимаюсь своим ремеслом? — насмешливо уточнил Крог. — В море каждый год ощущается за два, так что я отвечу вам так — у каждого свое понятие давности. Некоторые вещи отпечатываются в памяти так, что даже спустя много лет вам будет казаться, что они случились вчера, а некоторые забываются сразу же. Порой наша память разыгрывает странные шутки… — он отхлебнул кофе.
Станис едва заметно нахмурился. Его собственная память с самого утра насмехалась над ним самым жестоким образом.
— Простите, если мои вопросы кажутся вам смешными или неуместными, капитан. Мое любопытство иногда делает меня довольно бестактным, — он виновато вздохнул. — К тому же, должен признать, я еще не до конца пришел в себя после вчерашних событий и не всегда могу подобрать нужные слова. К тому же, — Станис поднял глаза и смущенно улыбнулся, — если позволите быть до конца откровенным, то я никогда не видел раньше вблизи живых… кхм, пиратов, и теперь мне, безусловно, любопытно…
— Учитывая ваше происхождение и ваш интерес к морю, мой юный друг, ваше любопытство кажется мне вполне естественным. Куда больше я бы удивился, если бы вы не задали мне ни одного вопроса. Так что не стесняйтесь и задавайте их столько, сколько вам захочется. Мне, знаете ли, тоже не каждый день удается поболтать с дворянином, а собственные подчиненные, даже очень старательные, за долгие недели плавания могут утомить хуже чертей.
Станис поблагодарил капитана как можно любезнее, но про себя подумал, что такая словоохотливость вряд ли вызвана одной лишь жаждой разнообразить круг общения. Кто-нибудь другой мог бы купиться на подобную уловку, но Станислав, выросший среди дворян и обеспеченных торговцев, привыкших скрывать истинные намерения за маской этикета, слишком хорошо знал цену подобного дружелюбия.
Крог явно подталкивал его задать те вопросы, которые волновали Станиса больше всего. Ему было интересно, о чем гость начнет спрашивать — и наверняка еще больше его интересовало то, что гость будет делать с этими ответами дальше. Кому передаст эти сведения, когда вернется домой — и вернется ли…
Нет. Если он спросит лишнего, то его точно отсюда не выпустят.
Так что Станис допил кофе, отставил опустевшую чашечку на стол и как можно более вежливым тоном ответил:
— Ох, мне правда неловко утомлять вас расспросами, сэр. Я и так уже злоупотребляю вашим гостеприимством. Да и сам в такие моменты чувствую себя глупым любопытным юнцом, и мне не хотелось быть падать в ваших глазах еще ниже. Уже и так ясно, что большая часть тех картин, что рисовало мне воображение, не имеет ничего общего с реальностью, и даже капитан Хельм, казавшийся мне бравым моряком, на самом деле оказался довольно жалкой личностью, и…
— Кто вам такое сказал? — неожиданно перебил его Крог.
— Прошу прощения? — Станис недоуменно нахмурился. — Вы же сами сказали, что…
— Когда я такое говорил? — теперь наступил черед капитана сдвинуть брови к переносице.
— Вчера, за ужином…
— Нет, друг мой, я не мог сказать ничего подобного. Не буду скрывать, я не лучшего мнения об этом человеке, и его слава действительно весьма преувеличена, но назвать его «жалким»… Как вы сами считаете — смог бы жалкий человек угнать лучший корабль Империи?
— Конечно же, нет, — Станис покачал головой, чувствуя себя полным идиотом.
— Тогда с чего вы взяли, что он жалкий?
— Мы с вами вчера беседовали… — начал Станис, стараясь припомнить вчерашний вечер, — ...про мой интерес к морю, и я упомянул Хельма среди книжных персонажей, а вы спросили, почему именно он, ведь он не книжный герой, и…
— Совершенно верно. Я спросил, как реальный человек оказался среди вымышленных, не более того. Но я не давал никаких характеристик его личности.
— Вы рассказали байку про два ведра очищенных креветок, капитан, — напомнил Станис. — И там на характеристики не скупились.
— Да, было дело, — не стал отпираться Крог. — Вы тоже кое-что рассказывали о нем…
— О его шашнях с нечистой силой, в основном. Вернее, тех шашнях, что ему приписывают газеты.
— Да-да, именно так. Простите, ваша светлость, но я никак не соображу, в какой момент мы с вами могли прийти к мысли о его ничтожности. Хотя я вчера был абсолютно трезв и вполне в своем уме… — Крог задумчиво погладил густую бороду. Вид у него был несколько растерянный и даже слегка виноватый, и Станису стало отчасти стыдно.
Он-то, в отличие от капитана, был вчера не очень-то трезв, да и за ясность ума не стал бы ручаться.
— Простите меня, сэр, признаю, я что-то не так понял. Честно говоря, я не очень хорошо соображал вчера, да и сегодня чувствую себя немного не в своей тарелке.
— Не извиняйтесь, мой юный друг, на вас нет никакой вины. Это мне стоило быть повнимательнее и не утомлять вас беседами допоздна, а дать как следует отдохнуть. Так что это я должен извиниться перед вами.
Станис поспешил заверить, что он ничуть не в обиде, и некоторое время они с капитаном в молчании доедали завтрак. Покончив с трапезой, капитан любезно поинтересовался, не желает ли гость чего-нибудь еще.
— Мне бы хотелось получить назад одежду, — попросил Станислав. — Полагаю, она уже высохла.
— Да, но, к сожалению, после ваших вчерашних злоключений она не очень пригодна к носке, — ответил Крог, собирая на поднос опустевшую посуду. — Я поручил своему интенданту заняться ее починкой, но, боюсь, вам придется немного подождать.
Станис кивнул, не желая спорить. Учитывая, как долго его вчера швыряло по волнам, удивительно, как он вообще уцелел. Так что лучше уж пара лишних швов на рубахе, чем на собственной шкуре…
— Я подожду, сэр. Передайте интенданту мои искренние извинения за доставленные хлопоты.
— Непременно, — Крог улыбнулся, сверкнув золотыми зубами, и, забрав поднос, вышел за дверь.
Оставшись один, Станис некоторое время сидел, отрешенно разглядывая пустой стол.
Разговор с капитаном оставил неприятное послевкусие. Крог не выказывал недовольства ошибками гостя, не укорял за задумчивость, да и вообще проявлял понимание, удивительное для человека его положения и рода занятий. И его гулкий бас, поначалу вызывавший мурашки, теперь казался таким же мягким и уютным, как голос спокойного моря.
Но Станису все равно было не по себе.
С ним творилось что-то странное. Странное и страшное. И сильнее всего пугало то, что причины этого странного состояния могли быть как внутренними, так и внешними.
Логичнее всего было бы обратиться к судовому медику, тем более, что капитан неоднократно предлагал это сделать. Но что, если от вмешательства врача станет только хуже? Что, если он воспользуется состоянием пленника — а Станис все меньше ощущал себя гостем, — и под видом лечения окончательно лишит его способности мыслить трезво?
Доказательств, что капитан целенаправленно сводит Станиса с ума, не было. Как не было и доказательств, что тот сходит с ума самостоятельно — от подступающей лихорадки, от возможного удара головой…
И способов раздобыть эти доказательства не было тоже.
Станис ощущал себя беспомощным. А беспомощность злила. Беспомощность пугала.
Охваченный волнением, он встал и принялся расхаживать по каюте. Сидеть на месте и ждать своей участи Станис был не в силах, но и изменить ситуацию не мог никак.
Он никогда не мог ничего поделать с теми обстоятельствами, в которых оказался.
Он не мог противиться зову моря, но не мог и связать с ним свою жизнь, он не мог совладать с давлением родни, но не мог и освободиться от него, он не мог вырваться из лап пиратов, к которым угодил по собственной вине, он был абсолютно беспомощен, так что уповать оставалось лишь на милость богов…
Подойдя к окну, Станис прижался лбом к холодному стеклу и прикрыл глаза.
Его прадед поместил на герб зайца из сказки, потому что тот смог воспользоваться обстоятельствами, и ему хватило ловкости и смекалки, чтобы спастись, не дожидаясь помощи высших сил. Прадед и сам предпочитал действовать решительно, а не ждать помощи от богов и святых.
Но Станис не был тем Станиславом, что прибыл на полудикий остров и превратил его в процветающее баронство. Ему от прадеда не досталось ничего, кроме имени да непослушных темно-русых кудрей, и до ловкого зайца ему было очень, очень далеко.
Ничего из него толком не выходит — ни барон, ни наследник, ни сын, ни брат, даже ни заяц…
Ничтожество.
Похоже, все, что он умеет — просто существовать.
Эта мысль вызвала такую злость, что Станис едва не врезал кулаком по стеклу, но вовремя спохватился и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.
Да, он ничего и никогда не мог. Зато мог Стефан.
И как бы поступил на его месте умный и всезнающий кузен?
Во-первых, он бы точно не стал размахивать кулаками. Во-вторых, он всегда говорил, что при наличии нескольких проблем следует решить в первую очередь ту, для которой достаточно необходимых сведений, инструментов и сил. Потому что даже самую срочную проблему не получится решить, если для этого нет ресурсов.
— А если у меня, скажем, горит дом и порвались штаны, и есть иголка с ниткой, но нет ведра с водой, как быть? — поинтересовался как-то Станис, желая поддеть кузена. Но Стефан на уловку не поддался.
— Ты ведь не потушишь дом в одиночку, верно? — спросил он, поднимая глаза от книги. — Значит, в твоем списке проблем появится еще одна: найти помощников. У тебя есть ноги, чтобы за ними сбегать, и голос, чтобы объяснить им задачу. Ресурс есть? Есть. Значит, эта задача является приоритетной.
— Но ведь штаны-то я тоже могу зашить! — упрямо вздернул подбородок Станис, но кузен неожиданно улыбнулся — точь-в-точь, как тетушка Элизабет, от уха до уха, и на его веснушчатых щеках обозначились ямочки.
— Поверь мне, если у тебя загорится дом, всем будет глубоко плевать на твои штаны. И тебе же самому в первую очередь.
Стефан очень редко улыбался вот так, и от этого зрелища Станислав сразу же забыл о своем желании поспорить.
Сейчас воспоминания об этом разговоре откликнулись болью в сердце, но эта боль отрезвила и придала решимости.
У него есть возможность проверить самого себя, не прибегая к помощи судового врача.
И Станис принялся копаться в памяти, вспоминая имена, даты, дни рождения родни и годы правления императоров Валлинтонов, начиная с Изабель-Просветительницы, одним словом, все, что сумел вспомнить сходу. Цифры и фамилии всплывали в памяти охотно, прибегали на зов, как вышколенные охотничьи псы.
И ни одна из дат, ни одно из имен не поленилось явиться из глубин разума.
Убедившись, что с его памятью все нормально, Станис на всякий случай забормотал считалочку, которую частенько повторял на уроках словесности.
По волнам седых морей
Шли двенадцать кораблей,
С красным флагом шли слепые,
С синим парусом — святые,
С черным килем — душегубы,
На четвертом дули в трубы,
Пятый полон был царей,
На шестом везли зверей…
Учителя считали этот незатейливый стишок отличной тренировкой памяти, внимательности и четкости произношения, и впоследствии Станис иногда повторял его по утрам после затянувшихся посиделок с друзьями. Стишок помогал удостовериться, что он уже проснулся и протрезвел в достаточной степени, чтобы пережить очередную воспитательную беседу с батюшкой.
Все двенадцать кораблей вспомнились без особых усилий; Станис еще в детстве придумал хитрый способ самопроверки — убирая руки за спину, он сжимал кулак и незаметно касался подушечкой большого пальца подушечки любого другого. Четыре пальца — четыре строчки, и так — три раза. Это помогало не сбиться, не перепутать и не пропустить ни один из кораблей.
Помогло и в этот раз.
Судя по всему, морская вода не вымыла из его памяти ничего лишнего.
Станис на всякий случай попробовал решить в уме парочку примеров, хотя бы самых простых. И эта задача тоже не вызвала у него затруднений.
Выходило, что с его головой все в порядке — по крайней мере, имеющиеся навыки он не растерял.
Но, может быть, он помнит только то, что успел запомнить до крушения?
Станис обернулся и пару минут разглядывал стеллажи и стол, запоминая стоящие на них предметы. Книга в бордовой обложке, торчащая между подшивками журналов, глобус с перламутром, кораблик из ракушек, дорогая подставка под курительную трубку, вырезанная из дерева и украшенная поталью, яшмовый письменный прибор…
Капитан Крог явно любил дорогие вещи, но все же удерживался на грани безвкусицы.
Насмотревшись на каюту, Станис отвернулся и некоторое время вглядывался в пейзаж за окном, в переливы облачков, в игру бликов на воде, и изо всех сил пытался занять голову стихами, размышлениями, воспоминаниями, всем, что могло отвлечь и сбить с толку.
Затем он снова перебрал в памяти все предметы, что успел запомнить.
И загнул все пять пальцев на левой руке.
Книга в бордовой обложке стояла на прежнем месте, слева.
Глобус обнаружился на полке одного из стеллажей.
Кораблик — на полке напротив.
Подставка под трубку дожидалась на столе, и узор из потали изображал дерево.
В яшмовом письменном приборе было две ручки-пера.
Когда он обернулся, все пять предметов нашлись на нужных местах. И Станис нигде не ошибся.
Значит, с головой у него далеко не так плохи дела, как начинало казаться после разговоров с капитаном.
Отчасти это успокоило. Отчасти — разбудило в душе еще большую тревогу.
Если Станис не болен и не сходит с ума, то получается, что капитан Крог нарочно заставляет его сомневаться в ясности собственного рассудка.
Его так и подмывало спросить, что за кровь течет в жилах этого существа, но вопрос, вертящийся на языке уже второй день, всякий раз замирал на самом кончике.
Станис не был уверен, что капитан ответит правду.
И еще меньше был уверен, что хочет ее услышать.
Мысль о том, что Крог — оборотень, казалась более простой и безопасной. Потому что Станис представлял, что можно ожидать от оборотня. И это позволяло сохранить хотя бы иллюзию того, что получится выкрутиться, справиться, убедить…
Иначе у него осталась только неизвестность, а неизвестность приносила с собой беспомощность.
А беспомощность тащила с собой страх.
Что ж, по крайней мере, Крог хотя бы не причастен к пропаже первого барона Силвер-Вэлли. От этого тревога, оставленная дурным сном, рассеялась окончательно.
Да, Станислава-старшего мог подобрать другой корабль, проходящий мимо, и этот корабль точно так же мог принадлежать пиратам, промышлявшим контрабандой — Крог, судя по типу судна и цвету парусов, занимался именно ею. Если черный корпус был не такой уж и редкостью даже в имперском флоте, то черные паруса, особенно в северных водах, где световой день был короче, немало помогали избежать лишнего внимания по ночам.
Но в этом случае выходило, что сидящее перед Станисом чудовище было куда ближе к обычному человеку. Так его внешний возраст хоть как-то совпадал с названным — если только капитан не соврал, — и от этого становилось еще чуточку спокойнее.
— Пятьдесят лет… — задумчиво проговорил юноша вслух. — И у всех ваших кораблей были черные паруса?
— В смысле, как давно я занимаюсь своим ремеслом? — насмешливо уточнил Крог. — В море каждый год ощущается за два, так что я отвечу вам так — у каждого свое понятие давности. Некоторые вещи отпечатываются в памяти так, что даже спустя много лет вам будет казаться, что они случились вчера, а некоторые забываются сразу же. Порой наша память разыгрывает странные шутки… — он отхлебнул кофе.
Станис едва заметно нахмурился. Его собственная память с самого утра насмехалась над ним самым жестоким образом.
— Простите, если мои вопросы кажутся вам смешными или неуместными, капитан. Мое любопытство иногда делает меня довольно бестактным, — он виновато вздохнул. — К тому же, должен признать, я еще не до конца пришел в себя после вчерашних событий и не всегда могу подобрать нужные слова. К тому же, — Станис поднял глаза и смущенно улыбнулся, — если позволите быть до конца откровенным, то я никогда не видел раньше вблизи живых… кхм, пиратов, и теперь мне, безусловно, любопытно…
— Учитывая ваше происхождение и ваш интерес к морю, мой юный друг, ваше любопытство кажется мне вполне естественным. Куда больше я бы удивился, если бы вы не задали мне ни одного вопроса. Так что не стесняйтесь и задавайте их столько, сколько вам захочется. Мне, знаете ли, тоже не каждый день удается поболтать с дворянином, а собственные подчиненные, даже очень старательные, за долгие недели плавания могут утомить хуже чертей.
Станис поблагодарил капитана как можно любезнее, но про себя подумал, что такая словоохотливость вряд ли вызвана одной лишь жаждой разнообразить круг общения. Кто-нибудь другой мог бы купиться на подобную уловку, но Станислав, выросший среди дворян и обеспеченных торговцев, привыкших скрывать истинные намерения за маской этикета, слишком хорошо знал цену подобного дружелюбия.
Крог явно подталкивал его задать те вопросы, которые волновали Станиса больше всего. Ему было интересно, о чем гость начнет спрашивать — и наверняка еще больше его интересовало то, что гость будет делать с этими ответами дальше. Кому передаст эти сведения, когда вернется домой — и вернется ли…
Нет. Если он спросит лишнего, то его точно отсюда не выпустят.
Так что Станис допил кофе, отставил опустевшую чашечку на стол и как можно более вежливым тоном ответил:
— Ох, мне правда неловко утомлять вас расспросами, сэр. Я и так уже злоупотребляю вашим гостеприимством. Да и сам в такие моменты чувствую себя глупым любопытным юнцом, и мне не хотелось быть падать в ваших глазах еще ниже. Уже и так ясно, что большая часть тех картин, что рисовало мне воображение, не имеет ничего общего с реальностью, и даже капитан Хельм, казавшийся мне бравым моряком, на самом деле оказался довольно жалкой личностью, и…
— Кто вам такое сказал? — неожиданно перебил его Крог.
— Прошу прощения? — Станис недоуменно нахмурился. — Вы же сами сказали, что…
— Когда я такое говорил? — теперь наступил черед капитана сдвинуть брови к переносице.
— Вчера, за ужином…
— Нет, друг мой, я не мог сказать ничего подобного. Не буду скрывать, я не лучшего мнения об этом человеке, и его слава действительно весьма преувеличена, но назвать его «жалким»… Как вы сами считаете — смог бы жалкий человек угнать лучший корабль Империи?
— Конечно же, нет, — Станис покачал головой, чувствуя себя полным идиотом.
— Тогда с чего вы взяли, что он жалкий?
— Мы с вами вчера беседовали… — начал Станис, стараясь припомнить вчерашний вечер, — ...про мой интерес к морю, и я упомянул Хельма среди книжных персонажей, а вы спросили, почему именно он, ведь он не книжный герой, и…
— Совершенно верно. Я спросил, как реальный человек оказался среди вымышленных, не более того. Но я не давал никаких характеристик его личности.
— Вы рассказали байку про два ведра очищенных креветок, капитан, — напомнил Станис. — И там на характеристики не скупились.
— Да, было дело, — не стал отпираться Крог. — Вы тоже кое-что рассказывали о нем…
— О его шашнях с нечистой силой, в основном. Вернее, тех шашнях, что ему приписывают газеты.
— Да-да, именно так. Простите, ваша светлость, но я никак не соображу, в какой момент мы с вами могли прийти к мысли о его ничтожности. Хотя я вчера был абсолютно трезв и вполне в своем уме… — Крог задумчиво погладил густую бороду. Вид у него был несколько растерянный и даже слегка виноватый, и Станису стало отчасти стыдно.
Он-то, в отличие от капитана, был вчера не очень-то трезв, да и за ясность ума не стал бы ручаться.
— Простите меня, сэр, признаю, я что-то не так понял. Честно говоря, я не очень хорошо соображал вчера, да и сегодня чувствую себя немного не в своей тарелке.
— Не извиняйтесь, мой юный друг, на вас нет никакой вины. Это мне стоило быть повнимательнее и не утомлять вас беседами допоздна, а дать как следует отдохнуть. Так что это я должен извиниться перед вами.
Станис поспешил заверить, что он ничуть не в обиде, и некоторое время они с капитаном в молчании доедали завтрак. Покончив с трапезой, капитан любезно поинтересовался, не желает ли гость чего-нибудь еще.
— Мне бы хотелось получить назад одежду, — попросил Станислав. — Полагаю, она уже высохла.
— Да, но, к сожалению, после ваших вчерашних злоключений она не очень пригодна к носке, — ответил Крог, собирая на поднос опустевшую посуду. — Я поручил своему интенданту заняться ее починкой, но, боюсь, вам придется немного подождать.
Станис кивнул, не желая спорить. Учитывая, как долго его вчера швыряло по волнам, удивительно, как он вообще уцелел. Так что лучше уж пара лишних швов на рубахе, чем на собственной шкуре…
— Я подожду, сэр. Передайте интенданту мои искренние извинения за доставленные хлопоты.
— Непременно, — Крог улыбнулся, сверкнув золотыми зубами, и, забрав поднос, вышел за дверь.
ГЛАВА VI
Оставшись один, Станис некоторое время сидел, отрешенно разглядывая пустой стол.
Разговор с капитаном оставил неприятное послевкусие. Крог не выказывал недовольства ошибками гостя, не укорял за задумчивость, да и вообще проявлял понимание, удивительное для человека его положения и рода занятий. И его гулкий бас, поначалу вызывавший мурашки, теперь казался таким же мягким и уютным, как голос спокойного моря.
Но Станису все равно было не по себе.
С ним творилось что-то странное. Странное и страшное. И сильнее всего пугало то, что причины этого странного состояния могли быть как внутренними, так и внешними.
Логичнее всего было бы обратиться к судовому медику, тем более, что капитан неоднократно предлагал это сделать. Но что, если от вмешательства врача станет только хуже? Что, если он воспользуется состоянием пленника — а Станис все меньше ощущал себя гостем, — и под видом лечения окончательно лишит его способности мыслить трезво?
Доказательств, что капитан целенаправленно сводит Станиса с ума, не было. Как не было и доказательств, что тот сходит с ума самостоятельно — от подступающей лихорадки, от возможного удара головой…
И способов раздобыть эти доказательства не было тоже.
Станис ощущал себя беспомощным. А беспомощность злила. Беспомощность пугала.
Охваченный волнением, он встал и принялся расхаживать по каюте. Сидеть на месте и ждать своей участи Станис был не в силах, но и изменить ситуацию не мог никак.
Он никогда не мог ничего поделать с теми обстоятельствами, в которых оказался.
Он не мог противиться зову моря, но не мог и связать с ним свою жизнь, он не мог совладать с давлением родни, но не мог и освободиться от него, он не мог вырваться из лап пиратов, к которым угодил по собственной вине, он был абсолютно беспомощен, так что уповать оставалось лишь на милость богов…
Подойдя к окну, Станис прижался лбом к холодному стеклу и прикрыл глаза.
Его прадед поместил на герб зайца из сказки, потому что тот смог воспользоваться обстоятельствами, и ему хватило ловкости и смекалки, чтобы спастись, не дожидаясь помощи высших сил. Прадед и сам предпочитал действовать решительно, а не ждать помощи от богов и святых.
Но Станис не был тем Станиславом, что прибыл на полудикий остров и превратил его в процветающее баронство. Ему от прадеда не досталось ничего, кроме имени да непослушных темно-русых кудрей, и до ловкого зайца ему было очень, очень далеко.
Ничего из него толком не выходит — ни барон, ни наследник, ни сын, ни брат, даже ни заяц…
Ничтожество.
Похоже, все, что он умеет — просто существовать.
Эта мысль вызвала такую злость, что Станис едва не врезал кулаком по стеклу, но вовремя спохватился и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.
Да, он ничего и никогда не мог. Зато мог Стефан.
И как бы поступил на его месте умный и всезнающий кузен?
Во-первых, он бы точно не стал размахивать кулаками. Во-вторых, он всегда говорил, что при наличии нескольких проблем следует решить в первую очередь ту, для которой достаточно необходимых сведений, инструментов и сил. Потому что даже самую срочную проблему не получится решить, если для этого нет ресурсов.
— А если у меня, скажем, горит дом и порвались штаны, и есть иголка с ниткой, но нет ведра с водой, как быть? — поинтересовался как-то Станис, желая поддеть кузена. Но Стефан на уловку не поддался.
— Ты ведь не потушишь дом в одиночку, верно? — спросил он, поднимая глаза от книги. — Значит, в твоем списке проблем появится еще одна: найти помощников. У тебя есть ноги, чтобы за ними сбегать, и голос, чтобы объяснить им задачу. Ресурс есть? Есть. Значит, эта задача является приоритетной.
— Но ведь штаны-то я тоже могу зашить! — упрямо вздернул подбородок Станис, но кузен неожиданно улыбнулся — точь-в-точь, как тетушка Элизабет, от уха до уха, и на его веснушчатых щеках обозначились ямочки.
— Поверь мне, если у тебя загорится дом, всем будет глубоко плевать на твои штаны. И тебе же самому в первую очередь.
Стефан очень редко улыбался вот так, и от этого зрелища Станислав сразу же забыл о своем желании поспорить.
Сейчас воспоминания об этом разговоре откликнулись болью в сердце, но эта боль отрезвила и придала решимости.
У него есть возможность проверить самого себя, не прибегая к помощи судового врача.
И Станис принялся копаться в памяти, вспоминая имена, даты, дни рождения родни и годы правления императоров Валлинтонов, начиная с Изабель-Просветительницы, одним словом, все, что сумел вспомнить сходу. Цифры и фамилии всплывали в памяти охотно, прибегали на зов, как вышколенные охотничьи псы.
И ни одна из дат, ни одно из имен не поленилось явиться из глубин разума.
Убедившись, что с его памятью все нормально, Станис на всякий случай забормотал считалочку, которую частенько повторял на уроках словесности.
По волнам седых морей
Шли двенадцать кораблей,
С красным флагом шли слепые,
С синим парусом — святые,
С черным килем — душегубы,
На четвертом дули в трубы,
Пятый полон был царей,
На шестом везли зверей…
Учителя считали этот незатейливый стишок отличной тренировкой памяти, внимательности и четкости произношения, и впоследствии Станис иногда повторял его по утрам после затянувшихся посиделок с друзьями. Стишок помогал удостовериться, что он уже проснулся и протрезвел в достаточной степени, чтобы пережить очередную воспитательную беседу с батюшкой.
Все двенадцать кораблей вспомнились без особых усилий; Станис еще в детстве придумал хитрый способ самопроверки — убирая руки за спину, он сжимал кулак и незаметно касался подушечкой большого пальца подушечки любого другого. Четыре пальца — четыре строчки, и так — три раза. Это помогало не сбиться, не перепутать и не пропустить ни один из кораблей.
Помогло и в этот раз.
Судя по всему, морская вода не вымыла из его памяти ничего лишнего.
Станис на всякий случай попробовал решить в уме парочку примеров, хотя бы самых простых. И эта задача тоже не вызвала у него затруднений.
Выходило, что с его головой все в порядке — по крайней мере, имеющиеся навыки он не растерял.
Но, может быть, он помнит только то, что успел запомнить до крушения?
Станис обернулся и пару минут разглядывал стеллажи и стол, запоминая стоящие на них предметы. Книга в бордовой обложке, торчащая между подшивками журналов, глобус с перламутром, кораблик из ракушек, дорогая подставка под курительную трубку, вырезанная из дерева и украшенная поталью, яшмовый письменный прибор…
Капитан Крог явно любил дорогие вещи, но все же удерживался на грани безвкусицы.
Насмотревшись на каюту, Станис отвернулся и некоторое время вглядывался в пейзаж за окном, в переливы облачков, в игру бликов на воде, и изо всех сил пытался занять голову стихами, размышлениями, воспоминаниями, всем, что могло отвлечь и сбить с толку.
Затем он снова перебрал в памяти все предметы, что успел запомнить.
И загнул все пять пальцев на левой руке.
Книга в бордовой обложке стояла на прежнем месте, слева.
Глобус обнаружился на полке одного из стеллажей.
Кораблик — на полке напротив.
Подставка под трубку дожидалась на столе, и узор из потали изображал дерево.
В яшмовом письменном приборе было две ручки-пера.
Когда он обернулся, все пять предметов нашлись на нужных местах. И Станис нигде не ошибся.
Значит, с головой у него далеко не так плохи дела, как начинало казаться после разговоров с капитаном.
Отчасти это успокоило. Отчасти — разбудило в душе еще большую тревогу.
Если Станис не болен и не сходит с ума, то получается, что капитан Крог нарочно заставляет его сомневаться в ясности собственного рассудка.
