Обрадованный возможностью узнать о Рыжем Псе побольше, Станис попросил рассказать что-нибудь еще — и Крог охотно согласился, и принялся рассказывать, и голос у него звучал мягко и гулко, как шум моря.
А может быть, это шумело само море за окном каюты, а может быть, отдавалось в уши выпитое бренди, но от этого мягкого гула становилось так уютно и спокойно, что Станис сам не заметил, как задремал, убаюканный привычным шумом, приятной беседой и мыслями о том, что все будет хорошо.
Завтра корабль капитана Крога вернется в Силвергейт.
Завтра Станис окажется дома.
Завтра придется побеседовать с отцом.
Но это будет завтра.
… К вечеру поднялся ветер, запел свои скорбные песни где-то среди балок, задергал фонарь, висящий над проходом, так что по углам денников запрыгали странные тени. Старые имперские сказки рассказывали о мелких бесах, что обитали в конюшне, шуршали в сене, портили овес, запутывали гривы и хвосты лошадям в такие узлы, что развязывать их приходилось долго-долго. Отрезать такой узел было нельзя — в него шкодливая нечисть завязывала нить жизни, и, если ее нечаянно обрезать, лошадь тут же падет. Вот и приходилось разбирать узелки не спеша, по одному волоску.
Станис знал, что лошади в конюшне имения Силвер-Вэлли надежно защищены от всех напастей, и что Игнаций, как самый опытный из конюхов, зорко следит за порядком в денниках, и что душистые венки из сушеных трав висят повсюду не только для красоты, и их запах отгоняет не только кусачую мошку; и что длинные пучки лыка болтаются на гвозде тоже не просто так: это обманка для конюшенных бесов, чтобы те приняли лыко за лошадиный хвост и навязали своих дурных узлов на нем — такое лыко потом в печку кинешь, да и вся недолга…
И все же Станис каждый раз внимательно проверял хвост своего пони — нет ли там где-нибудь спутанных волосков? И один раз даже, кажется, нашел и вскрикнул от испуга, но Игнаций утешил его, что бесовские узелки выглядят совсем не так, «а это просто шалопут много хвостом махал — муха ему с утра сильно докучала!».
Отец ворчал, что это все «языческие суеверия», а достопочтенный аббат Валенса, духовный наставник семьи Сикорски, учивший баронских детей божьему закону, всякий раз недовольно поджимал губы при виде подобных украшений. Но Игнаций твердо стоял на своем: «боги и святые по Небесному морю ходят, а бесы прямо под ногами рыщут!».
И когда по вечерам среди сена начинали мелькать серые тени, Станис невольно думал, что пожилой конюх прав. Ладно, если эта мелюзга — обычные мыши, собиравшиеся поживиться овсом, а если нет?..
Сегодня он тоже внимательно проверил хвост своего пони, но никаких подозрительных плетенок не нашел. Но на всякий случай расчесал хвост частым гребнем целых два раза.
Вообще-то ухаживать за пони собственноручно Станислав был не обязан — в имении хватало конюхов, приглядывавших за баронскими лошадьми. Но Станис обожал своего пони — ведь ему, девятилетнему мальчишке, тот казался настоящим боевым конем! — и еще больше он обожал саму конюшню. Здесь все было именно таким, как описывалось в волшебных сказках о проказливых феях и смекалистых батраках, о заколдованных лошадях и мелких домашних духах, способных как оттаскать за волосы, так и указать горшочек с золотом, закопанный в дальнем углу. Так что с тех самых пор, как отец решил, что пора сажать наследника в седло, и приобрел для него славного черного пони, Станис проводил на конюшне едва ли не столько же времени, сколько тратил на свои лихие морские приключения в парке имения.
Особенно уютной конюшня становилась по вечерам, когда снаружи сгущались сумерки, и зажигались подвесные фонари, и к вечерней сырости примешивался терпкий запах сена и крупных животных, землистый запах моркови в ящиках… Дневной шум стихал, и тишину нарушало только сонное фырканье лошадей, негромкие разговоры конюхов, присоленные грубоватыми шуточками, и в груди у Станиса начинало шевелиться странное, тревожное чувство, возникающее при взгляде в темный проход, в дальний тенистый угол, в проем ворот, за которым как будто бы разливалась вселенская тьма…
Да, он знал, что до основного здания совсем недалеко, и что можно добежать и одному, и даже испугаться по дороге не успеешь. Хотя кусты, растущие вдоль центральной аллеи и такие безобидные днем, по вечерам почему-то становились странными и страшными, и Станису, запросто пролезавшему через них при свете солнца, отчего-то казалось, что они вот-вот дотянутся, схватят и утащат его. Так что Игнаций всякий раз провожал его до крыльца, и почему-то рядом со старым конюхом было куда спокойнее, чем с другими слугами. Наверное, потому что Игнаций точно знал, как отогнать злокозненных духов, а глядя на то, как он бесстрашно успокаивает закапризничавших лошадей, и вовсе можно было не сомневаться, что он управится с хищными кустами.
Духи, наверное, тоже это знали, поэтому в присутствии Игнация ни разу не хулиганили. Но по углам конюшни все равно шуршали.
Сегодня их шелестело особенно много. Может быть, всему причиной была скверная погода, вот зловредные твари и лезли в конюшню, где тепло и светло, а может быть, именно свет их и раздражал, вот они и дули в щели, гоняли по проходам сквозняки, чтобы раскачать фонарь как следует и уронить, раз уж задуть не получается.
Осень на Силвер-Вэлли была самым паршивым временем — с севера прилетали стылые ледяные ветра, высасывали и без того небольшой запас тепла, присыпали инеем траву и деревья, и природа начинала стремительно умирать. Золотая листва радовала глаз совсем недолго, облетая буквально за пару недель, и чем ближе становился Темный месяц, — страшная, гнилая пора, когда Великий Змей пожирал солнце и нечистые духи набирали силу, — тем мрачнее становился остров.
Сбоку что-то зашуршало, и Станис оглянулся — ему показалось, будто бы он заметил краем глаза что-то особенно большое и даже, кажется, мохнатое. Таких больших крыс на конюшне отродясь не водилось, а на кошку вроде не похоже…
Уж не бес ли явился, чтобы испортить хвост его любимого пони?
Станис отыскал глазами вилы — Игнаций только что раскидывал сено по денникам, да так и оставил их возле стены. Вилы для мальчишеских рук оказались тяжеловаты, но тревога придавала сил, так что Станис принялся ворошить оставшееся сено, куда, как ему показалось, юркнула мохнатая тварь, но оттуда никто не выскочил — ни бесы, ни мыши.
— Ваша светлость, вы чего тут?.. — добродушно окликнул его молодой рабочий, подгоняя тачку.
— Да вот, сено ворошу, чтобы не прело… — смущенно откликнулся мальчик. Сознаться в том, что он гоняет вилами конюшенных бесов, ему не хватило духу.
— Да будет вам руки-то пачкать, давайте-ка я сам, — парень забрал у него вилы и принялся накидывать сено на тачку.
Оставшись без дела, Станис принялся слоняться среди денников, проверяя, кто из лошадей уже доел свой овес, а кто допил воду из принесенного ведерка. Не то, чтобы в этом был какой-то смысл — конюхи и сами прекрасно управлялись с кормежкой и поением, а принести еще порцию воды или овса юный барон все равно не смог бы: ему, девятилетнему мальчишке, попросту не хватило бы сил, чтобы оторвать от земли полное ведро.
Пони был сыт, напоен и расчесан, и теперь дожидался на развязке между деревянных столбов, когда Игнаций закончит чистить денник, а к большим лошадям Станиса по малолетству не подпускали. Иногда, когда не оставалось других дел, мальчик брался за метлу и разгонял по углам насыпавшуюся солому, вызывая одобрительные улыбки конюхов и недовольство слуг, помогавших ему помыться перед сном — тем приходилось смывать с господина наследника пыль и запахи конюшни.
Но сейчас подметать было рано — Игнаций с помощниками еще не закончили вечерние дела, и Станис только мешался бы у них под ногами.
Так что некоторое время мальчик болтался без дела, прогуливаясь от одного денника до другого, вертя в руках прихваченные соломинки.
— Ваша светлость! — позвал Игнаций. — Вам домой не пора? Вечереет уже, вас, должно быть, к ужину ждут…
Станис помотал головой. Он знал, что старший конюх очень не любит, когда кто-то околачивается на конюшне, ничем не занятый, особенно если этот кто-то — ребенок, да еще хозяйский сын. Потому что за детьми всегда глаз да глаз нужен, а на конюшне особенно, вот и приходится глядеть и за лошадьми, и за детьми, и кого-нибудь непременно упустишь. Потому-то Станис и норовил все время чем-нибудь руки занять, чтобы домой не погнали. Но сейчас руки занять было нечем, а уходить не хотелось.
— Я не буду мешать, Игнаций, — проговорил он. — Я вот здесь в уголке постою.
Конюх понимающе усмехнулся.
— Да вы уж который час тут «в уголке стоите», ваша светлость. Опять от уроков улизнули, да? Батюшка ваш уже ругался вчера, велел, уж простите, гнать вас отсюда в три шеи сразу же, как только занятия закончатся.
Станис нахмурился.
— Чем я ему здесь-то мешаю? — буркнул он. — Глаза не мозолю, под ногами не кручусь. А уроки — это скучно!
— Скучно-то скучно, да нужно, — наставительно ответил Игнаций. — Как же вы, ваша светлость, бароном-то станете, если не выучитесь? Хозяйство-то вон какое, управлять умеючи надо!
— А я не хочу быть бароном, — фыркнул Станис. — Я хочу быть моряком.
— А морскому делу разве не нужно учиться? — конюх улыбнулся, и морщинки вокруг его глаз обозначились резче, а пшенично-седые усы встопорщились, делая его похожим на сонного моржа. — Вы ж, поди, не матросом-то стать собираетесь, а сразу капитаном…
Станис задумчиво почесал кончик носа. Гувернеры вечно ругали его за эту дурную привычку, но почему-то всякий раз, когда он о чем-то усиленно задумывался, кончик носа начинал свербеть, словно все мысли собирались именно там.
— А морское дело людей само находит, — уверенно заявил он. — Море не смотрит, на кого ты учился, оно само выбирает, кого к себе позвать.
— А вас, значит, море зовет? — спросил Игнаций, и как будто слегка погрустнел. И встопорщенные усы слегка обвисли — наверное, потому что улыбка погасла.
— Зовет, — кивнул Станис.
Игнаций вздохнул и некоторое время молча подметал денник. А потом вытряхнул весь сор наружу и принялся накидывать внутрь чистое сено.
— Если море зовет — тут уж ничего не попишешь, — сказал он наконец. — Море не любит, когда им пренебрегают. Подождет годик-другой, а может, и третий, а там все равно свое возьмет. Прадед ваш, вон, тоже море бросил, на суше осел — а оно его не отпустило, все звало-звало, да однажды так и забрало…
— Дед, брось его светлость пугать! — послышался веселый голос. Это оказался тот самый рабочий с тачкой — оттащив порцию сена в дальние денники, он явился за добавкой. — Море само по себе никого не забирает, бабкины сказки это все… — продолжил он, и, подтащив тачку поближе, начал накладывать сено. — А господина Сикорски в свое время не море съело, а черный корабль забрал. Про это еще в порту болтали, когда… — он поднял голову и, наткнувшись на взгляд Игнация, осекся и умолк.
— Ты, Зиг, хуже портового чиновника, — проворчал конюх, откладывая метлу. — Все недостачи на Тень валишь. А только море не делает разницы между Тенью и Светом. Оно не на флаг, а в душу смотрит…
Станис, заинтригованный этим разговором, уже открыл было рот, чтобы расспросить про черный корабль поподробнее — до сих пор он ни разу о нем не слышал, — но в этот момент в сене опять что-то зашуршало. Мальчик оглянулся — в распахнутые ворота подул сильный ветер, начал гонять сор и соломинки, ворошить оставшееся сено, дергать фонарь, висящий над проходом. От этого огонек заплясал и слегка угас, а тени по углам заскакали быстрее, и стали еще больше походить на бесов.
— Ворота надо закрыть! — Станис сам не понял, сказал ли он это вслух или только подумал.
Но Игнаций его, похоже, услышал.
— Зиг, ворота закрой! — крикнул он. Ветер становился все сильнее, бил в лицо, и Станис прикрылся рукой. Отчего-то стало страшно — как будто там, снаружи, не просто сгустилась тьма, а собралась толпа бесов, желавших пробраться внутрь. Не пускал ее висящий над проходом фонарь, и если Зиг не успеет закрыть ворота, пока горит свет — все пропало.
А Зиг шел медленно, борясь с сильным ветром, закрывая глаза ладонью, шаг за шагом, как в полусне. Пони, стоявший на развязке, тревожно заржал, задергался, и Станис бросился к нему, чтобы успокоить, и едва не упал — пол под ногами почему-то начал качаться, как палуба в шторм, и стал невероятно скользким.
С трудом удерживая равновесие, то и дело поскальзываясь, Станис добрался до пони и схватил его за шею, тщетно пытаясь удержать собственным весом. Животное задергалось, взбрыкнуло, а затем встало на дыбы, неожиданно оказавшись огромным, могучим, и кувырнулось назад, и они вместе рухнули на пол.
Станис ударился спиной, на мгновение забыв, как дышать. Последним, что он увидел, была огромная черная туша, падающая на него сверху. Он судорожно охнул…
…и, вздрогнув, открыл глаза.
Жесткий пол под спиной оказался спинкой кресла.
А кругом вместо мрачной конюшни была чужая каюта.
За широким окном голубело небо — по всей видимости, уже давно рассвело. Похоже, он так и проспал весь остаток ночи в этом самом кресле.
Стоило юноше пошевелиться, как все тело откликнулось болью — мышцы ломило, затекшие суставы ныли, жалуясь на грубое обращение. Может быть, все-таки стоило показаться вчера судовому врачу, подумалось Станиславу, пока он разминал ноющие плечи и вращал ступнями, разгоняя по жилам кровь.
Но зато боль тут же разогнала сонную одурь и вернула ясность мыслей. И заставила вспомнить детали странного сна — бесов, конюшню, болтовню Игнация…
Игнаций и в самом деле рассказывал много интересного — порой странного, порой страшного. И «лошадиные хвосты» из лыка действительно развешивал по углам, «чтобы бесы лошадей не донимали». И Станис помнил, как несколько раз видел этих бесов в темных углах, и однажды ему действительно привиделось что-то очень большое, мохнатое и как будто бы на трех ногах, зато с двумя хвостами. После этого он некоторое время боялся заходить на конюшню, даже днем, и отцу с большим трудом удалось заставить его явиться на очередной урок езды. Станис потом подслушал, как господин барон ругал старшего конюха, что тот «забивает мальчику голову всякой языческой чушью, а ему потом мерещится невесть что!». В иных домах Игнацию, пожалуй, дали бы после такого расчет, тем более, что и леди Кэтрин неоднократно требовала уволить «болтливого деревенщину», разводящего в приличном дворянском доме «сельские суеверия». Но отец не торопился гнать конюха вон — Игнаций служил в имении Силвер-Вэлли дольше, чем господин барон существовал на этом свете, и ухаживал еще за его первым пони, — но из раза в раз требовал придерживать язык и поменьше забивать голову наследнику «дурными побасенками».
Но Игнаций не только про бесов рассказывал — он и про Станислава-старшего рассказывал многое, тем более, что и сам успел поглядеть на первого барона Силвер-Вэлли, пока тот не сгинул в море.
Но Станис в упор не помнил, говорил ли Игнаций что-то про черный корабль, или этот разговор с младшими конюхами дорисовало его собственное воображение, совместив во сне давнюю сцену с потрясениями вчерашнего дня.
Да, Станислав-старший действительно пропал в море, когда после долгого перерыва вновь отправился в путешествие по рабочим делам.
А может быть, это шумело само море за окном каюты, а может быть, отдавалось в уши выпитое бренди, но от этого мягкого гула становилось так уютно и спокойно, что Станис сам не заметил, как задремал, убаюканный привычным шумом, приятной беседой и мыслями о том, что все будет хорошо.
Завтра корабль капитана Крога вернется в Силвергейт.
Завтра Станис окажется дома.
Завтра придется побеседовать с отцом.
Но это будет завтра.
ГЛАВА V
… К вечеру поднялся ветер, запел свои скорбные песни где-то среди балок, задергал фонарь, висящий над проходом, так что по углам денников запрыгали странные тени. Старые имперские сказки рассказывали о мелких бесах, что обитали в конюшне, шуршали в сене, портили овес, запутывали гривы и хвосты лошадям в такие узлы, что развязывать их приходилось долго-долго. Отрезать такой узел было нельзя — в него шкодливая нечисть завязывала нить жизни, и, если ее нечаянно обрезать, лошадь тут же падет. Вот и приходилось разбирать узелки не спеша, по одному волоску.
Станис знал, что лошади в конюшне имения Силвер-Вэлли надежно защищены от всех напастей, и что Игнаций, как самый опытный из конюхов, зорко следит за порядком в денниках, и что душистые венки из сушеных трав висят повсюду не только для красоты, и их запах отгоняет не только кусачую мошку; и что длинные пучки лыка болтаются на гвозде тоже не просто так: это обманка для конюшенных бесов, чтобы те приняли лыко за лошадиный хвост и навязали своих дурных узлов на нем — такое лыко потом в печку кинешь, да и вся недолга…
И все же Станис каждый раз внимательно проверял хвост своего пони — нет ли там где-нибудь спутанных волосков? И один раз даже, кажется, нашел и вскрикнул от испуга, но Игнаций утешил его, что бесовские узелки выглядят совсем не так, «а это просто шалопут много хвостом махал — муха ему с утра сильно докучала!».
Отец ворчал, что это все «языческие суеверия», а достопочтенный аббат Валенса, духовный наставник семьи Сикорски, учивший баронских детей божьему закону, всякий раз недовольно поджимал губы при виде подобных украшений. Но Игнаций твердо стоял на своем: «боги и святые по Небесному морю ходят, а бесы прямо под ногами рыщут!».
И когда по вечерам среди сена начинали мелькать серые тени, Станис невольно думал, что пожилой конюх прав. Ладно, если эта мелюзга — обычные мыши, собиравшиеся поживиться овсом, а если нет?..
Сегодня он тоже внимательно проверил хвост своего пони, но никаких подозрительных плетенок не нашел. Но на всякий случай расчесал хвост частым гребнем целых два раза.
Вообще-то ухаживать за пони собственноручно Станислав был не обязан — в имении хватало конюхов, приглядывавших за баронскими лошадьми. Но Станис обожал своего пони — ведь ему, девятилетнему мальчишке, тот казался настоящим боевым конем! — и еще больше он обожал саму конюшню. Здесь все было именно таким, как описывалось в волшебных сказках о проказливых феях и смекалистых батраках, о заколдованных лошадях и мелких домашних духах, способных как оттаскать за волосы, так и указать горшочек с золотом, закопанный в дальнем углу. Так что с тех самых пор, как отец решил, что пора сажать наследника в седло, и приобрел для него славного черного пони, Станис проводил на конюшне едва ли не столько же времени, сколько тратил на свои лихие морские приключения в парке имения.
Особенно уютной конюшня становилась по вечерам, когда снаружи сгущались сумерки, и зажигались подвесные фонари, и к вечерней сырости примешивался терпкий запах сена и крупных животных, землистый запах моркови в ящиках… Дневной шум стихал, и тишину нарушало только сонное фырканье лошадей, негромкие разговоры конюхов, присоленные грубоватыми шуточками, и в груди у Станиса начинало шевелиться странное, тревожное чувство, возникающее при взгляде в темный проход, в дальний тенистый угол, в проем ворот, за которым как будто бы разливалась вселенская тьма…
Да, он знал, что до основного здания совсем недалеко, и что можно добежать и одному, и даже испугаться по дороге не успеешь. Хотя кусты, растущие вдоль центральной аллеи и такие безобидные днем, по вечерам почему-то становились странными и страшными, и Станису, запросто пролезавшему через них при свете солнца, отчего-то казалось, что они вот-вот дотянутся, схватят и утащат его. Так что Игнаций всякий раз провожал его до крыльца, и почему-то рядом со старым конюхом было куда спокойнее, чем с другими слугами. Наверное, потому что Игнаций точно знал, как отогнать злокозненных духов, а глядя на то, как он бесстрашно успокаивает закапризничавших лошадей, и вовсе можно было не сомневаться, что он управится с хищными кустами.
Духи, наверное, тоже это знали, поэтому в присутствии Игнация ни разу не хулиганили. Но по углам конюшни все равно шуршали.
Сегодня их шелестело особенно много. Может быть, всему причиной была скверная погода, вот зловредные твари и лезли в конюшню, где тепло и светло, а может быть, именно свет их и раздражал, вот они и дули в щели, гоняли по проходам сквозняки, чтобы раскачать фонарь как следует и уронить, раз уж задуть не получается.
Осень на Силвер-Вэлли была самым паршивым временем — с севера прилетали стылые ледяные ветра, высасывали и без того небольшой запас тепла, присыпали инеем траву и деревья, и природа начинала стремительно умирать. Золотая листва радовала глаз совсем недолго, облетая буквально за пару недель, и чем ближе становился Темный месяц, — страшная, гнилая пора, когда Великий Змей пожирал солнце и нечистые духи набирали силу, — тем мрачнее становился остров.
Сбоку что-то зашуршало, и Станис оглянулся — ему показалось, будто бы он заметил краем глаза что-то особенно большое и даже, кажется, мохнатое. Таких больших крыс на конюшне отродясь не водилось, а на кошку вроде не похоже…
Уж не бес ли явился, чтобы испортить хвост его любимого пони?
Станис отыскал глазами вилы — Игнаций только что раскидывал сено по денникам, да так и оставил их возле стены. Вилы для мальчишеских рук оказались тяжеловаты, но тревога придавала сил, так что Станис принялся ворошить оставшееся сено, куда, как ему показалось, юркнула мохнатая тварь, но оттуда никто не выскочил — ни бесы, ни мыши.
— Ваша светлость, вы чего тут?.. — добродушно окликнул его молодой рабочий, подгоняя тачку.
— Да вот, сено ворошу, чтобы не прело… — смущенно откликнулся мальчик. Сознаться в том, что он гоняет вилами конюшенных бесов, ему не хватило духу.
— Да будет вам руки-то пачкать, давайте-ка я сам, — парень забрал у него вилы и принялся накидывать сено на тачку.
Оставшись без дела, Станис принялся слоняться среди денников, проверяя, кто из лошадей уже доел свой овес, а кто допил воду из принесенного ведерка. Не то, чтобы в этом был какой-то смысл — конюхи и сами прекрасно управлялись с кормежкой и поением, а принести еще порцию воды или овса юный барон все равно не смог бы: ему, девятилетнему мальчишке, попросту не хватило бы сил, чтобы оторвать от земли полное ведро.
Пони был сыт, напоен и расчесан, и теперь дожидался на развязке между деревянных столбов, когда Игнаций закончит чистить денник, а к большим лошадям Станиса по малолетству не подпускали. Иногда, когда не оставалось других дел, мальчик брался за метлу и разгонял по углам насыпавшуюся солому, вызывая одобрительные улыбки конюхов и недовольство слуг, помогавших ему помыться перед сном — тем приходилось смывать с господина наследника пыль и запахи конюшни.
Но сейчас подметать было рано — Игнаций с помощниками еще не закончили вечерние дела, и Станис только мешался бы у них под ногами.
Так что некоторое время мальчик болтался без дела, прогуливаясь от одного денника до другого, вертя в руках прихваченные соломинки.
— Ваша светлость! — позвал Игнаций. — Вам домой не пора? Вечереет уже, вас, должно быть, к ужину ждут…
Станис помотал головой. Он знал, что старший конюх очень не любит, когда кто-то околачивается на конюшне, ничем не занятый, особенно если этот кто-то — ребенок, да еще хозяйский сын. Потому что за детьми всегда глаз да глаз нужен, а на конюшне особенно, вот и приходится глядеть и за лошадьми, и за детьми, и кого-нибудь непременно упустишь. Потому-то Станис и норовил все время чем-нибудь руки занять, чтобы домой не погнали. Но сейчас руки занять было нечем, а уходить не хотелось.
— Я не буду мешать, Игнаций, — проговорил он. — Я вот здесь в уголке постою.
Конюх понимающе усмехнулся.
— Да вы уж который час тут «в уголке стоите», ваша светлость. Опять от уроков улизнули, да? Батюшка ваш уже ругался вчера, велел, уж простите, гнать вас отсюда в три шеи сразу же, как только занятия закончатся.
Станис нахмурился.
— Чем я ему здесь-то мешаю? — буркнул он. — Глаза не мозолю, под ногами не кручусь. А уроки — это скучно!
— Скучно-то скучно, да нужно, — наставительно ответил Игнаций. — Как же вы, ваша светлость, бароном-то станете, если не выучитесь? Хозяйство-то вон какое, управлять умеючи надо!
— А я не хочу быть бароном, — фыркнул Станис. — Я хочу быть моряком.
— А морскому делу разве не нужно учиться? — конюх улыбнулся, и морщинки вокруг его глаз обозначились резче, а пшенично-седые усы встопорщились, делая его похожим на сонного моржа. — Вы ж, поди, не матросом-то стать собираетесь, а сразу капитаном…
Станис задумчиво почесал кончик носа. Гувернеры вечно ругали его за эту дурную привычку, но почему-то всякий раз, когда он о чем-то усиленно задумывался, кончик носа начинал свербеть, словно все мысли собирались именно там.
— А морское дело людей само находит, — уверенно заявил он. — Море не смотрит, на кого ты учился, оно само выбирает, кого к себе позвать.
— А вас, значит, море зовет? — спросил Игнаций, и как будто слегка погрустнел. И встопорщенные усы слегка обвисли — наверное, потому что улыбка погасла.
— Зовет, — кивнул Станис.
Игнаций вздохнул и некоторое время молча подметал денник. А потом вытряхнул весь сор наружу и принялся накидывать внутрь чистое сено.
— Если море зовет — тут уж ничего не попишешь, — сказал он наконец. — Море не любит, когда им пренебрегают. Подождет годик-другой, а может, и третий, а там все равно свое возьмет. Прадед ваш, вон, тоже море бросил, на суше осел — а оно его не отпустило, все звало-звало, да однажды так и забрало…
— Дед, брось его светлость пугать! — послышался веселый голос. Это оказался тот самый рабочий с тачкой — оттащив порцию сена в дальние денники, он явился за добавкой. — Море само по себе никого не забирает, бабкины сказки это все… — продолжил он, и, подтащив тачку поближе, начал накладывать сено. — А господина Сикорски в свое время не море съело, а черный корабль забрал. Про это еще в порту болтали, когда… — он поднял голову и, наткнувшись на взгляд Игнация, осекся и умолк.
— Ты, Зиг, хуже портового чиновника, — проворчал конюх, откладывая метлу. — Все недостачи на Тень валишь. А только море не делает разницы между Тенью и Светом. Оно не на флаг, а в душу смотрит…
Станис, заинтригованный этим разговором, уже открыл было рот, чтобы расспросить про черный корабль поподробнее — до сих пор он ни разу о нем не слышал, — но в этот момент в сене опять что-то зашуршало. Мальчик оглянулся — в распахнутые ворота подул сильный ветер, начал гонять сор и соломинки, ворошить оставшееся сено, дергать фонарь, висящий над проходом. От этого огонек заплясал и слегка угас, а тени по углам заскакали быстрее, и стали еще больше походить на бесов.
— Ворота надо закрыть! — Станис сам не понял, сказал ли он это вслух или только подумал.
Но Игнаций его, похоже, услышал.
— Зиг, ворота закрой! — крикнул он. Ветер становился все сильнее, бил в лицо, и Станис прикрылся рукой. Отчего-то стало страшно — как будто там, снаружи, не просто сгустилась тьма, а собралась толпа бесов, желавших пробраться внутрь. Не пускал ее висящий над проходом фонарь, и если Зиг не успеет закрыть ворота, пока горит свет — все пропало.
А Зиг шел медленно, борясь с сильным ветром, закрывая глаза ладонью, шаг за шагом, как в полусне. Пони, стоявший на развязке, тревожно заржал, задергался, и Станис бросился к нему, чтобы успокоить, и едва не упал — пол под ногами почему-то начал качаться, как палуба в шторм, и стал невероятно скользким.
С трудом удерживая равновесие, то и дело поскальзываясь, Станис добрался до пони и схватил его за шею, тщетно пытаясь удержать собственным весом. Животное задергалось, взбрыкнуло, а затем встало на дыбы, неожиданно оказавшись огромным, могучим, и кувырнулось назад, и они вместе рухнули на пол.
Станис ударился спиной, на мгновение забыв, как дышать. Последним, что он увидел, была огромная черная туша, падающая на него сверху. Он судорожно охнул…
…и, вздрогнув, открыл глаза.
Жесткий пол под спиной оказался спинкой кресла.
А кругом вместо мрачной конюшни была чужая каюта.
За широким окном голубело небо — по всей видимости, уже давно рассвело. Похоже, он так и проспал весь остаток ночи в этом самом кресле.
Стоило юноше пошевелиться, как все тело откликнулось болью — мышцы ломило, затекшие суставы ныли, жалуясь на грубое обращение. Может быть, все-таки стоило показаться вчера судовому врачу, подумалось Станиславу, пока он разминал ноющие плечи и вращал ступнями, разгоняя по жилам кровь.
Но зато боль тут же разогнала сонную одурь и вернула ясность мыслей. И заставила вспомнить детали странного сна — бесов, конюшню, болтовню Игнация…
Игнаций и в самом деле рассказывал много интересного — порой странного, порой страшного. И «лошадиные хвосты» из лыка действительно развешивал по углам, «чтобы бесы лошадей не донимали». И Станис помнил, как несколько раз видел этих бесов в темных углах, и однажды ему действительно привиделось что-то очень большое, мохнатое и как будто бы на трех ногах, зато с двумя хвостами. После этого он некоторое время боялся заходить на конюшню, даже днем, и отцу с большим трудом удалось заставить его явиться на очередной урок езды. Станис потом подслушал, как господин барон ругал старшего конюха, что тот «забивает мальчику голову всякой языческой чушью, а ему потом мерещится невесть что!». В иных домах Игнацию, пожалуй, дали бы после такого расчет, тем более, что и леди Кэтрин неоднократно требовала уволить «болтливого деревенщину», разводящего в приличном дворянском доме «сельские суеверия». Но отец не торопился гнать конюха вон — Игнаций служил в имении Силвер-Вэлли дольше, чем господин барон существовал на этом свете, и ухаживал еще за его первым пони, — но из раза в раз требовал придерживать язык и поменьше забивать голову наследнику «дурными побасенками».
Но Игнаций не только про бесов рассказывал — он и про Станислава-старшего рассказывал многое, тем более, что и сам успел поглядеть на первого барона Силвер-Вэлли, пока тот не сгинул в море.
Но Станис в упор не помнил, говорил ли Игнаций что-то про черный корабль, или этот разговор с младшими конюхами дорисовало его собственное воображение, совместив во сне давнюю сцену с потрясениями вчерашнего дня.
Да, Станислав-старший действительно пропал в море, когда после долгого перерыва вновь отправился в путешествие по рабочим делам.
