Марко кивнул, словно получил ожидаемый ответ. Его пальцы снова принялись за работу, разминая уже другую, безвольную руку.
— Бабушка… — протянул он, и в его голосе впервые прозвучала не боль, а что-то более острое похожее на горькое разочарование.
— Она знала? Одобряла? Или просто закрывала глаза?
— Не знаю, босс, — честно ответил Лучано. — Синьора Тереза… она как глубокое озеро. Тихая поверхность. Что-то мне подсказывает, что она ничего не знала. Я уверен, что она не пойдёт против тебя. Но мы копнём глубже.
— Не надо, — резко оборвал его Марко. — Я разберусь с ней сам. Лично.
Он произнёс это с такой ледяной окончательностью, что Лучано понял — разговор исчерпан. Участь Терезы, всегда бывшей серым кардиналом семьи, была решена. Её власть, построенная на манипуляциях и тонких намёках, разбилась о каменную волю внука, которого она сама же помогала выковать.
— Какие будут распоряжения? — коротко спросил Лучано.
Марко снова посмотрел на Софию. Он видел её беспомощность, её страдание, её ненависть, которую он теперь понимал как никогда. Вся ярость, всё кипящее в нём желание мести наткнулись на этот хрупкий, неподвижный образ и… отступили. Переплавились во что-то иное.
— Ничего не меняй, — тихо сказал он. — Пусть все думают, что я сломлен. Ты сказал им, где я?
— Нет. Синьора Тереза спросила, я сказал, что ты забрал Софию и увёз ничего не объяснив.
— Хорошо. Ничего не говори. Пусть они чувствуют себя в безопасности. Пусть расслабятся.
Он поднял на Лучано свой измученный, но пронзительный взгляд.
— Я вернусь. Не тогда, когда они ждут. И не так, как они ожидают. А пока… пока я буду здесь. И ты будешь приезжать ко мне с отчётами. Обо всём. О каждом их шаге. Я хочу знать, о чём они говорят за завтраком. Какую музыку слушает Орнелла. Какую помаду покупает Кьяра. Я хочу слышать, как скрипят их кровати по ночам. А пока привези холодильник вместе с генератором, и еду, а то старуха всех кур порезала, бульон не из чего варить. И простыни побольше или рулон тонкой, хлопчатой ткани, а то я все руки в кровь стёр, отстирывая мазь. Завтра же привези. И не забудь одежду, купи новую. Бельё и всё остальное, в общем сам сообрази. Спортивный костюм, халат, платья для Софии и для меня. Понял?
Лучано кивнул. Он понял. Это была не пауза. Это была тишина перед шквалом. Его босс не просто выжидал. Он готовился. И когда он вернётся, его месть будет не слепым погромом, а хирургическим, точечным ударом, который уничтожит всё, что они ценили, всё, что давало им иллюзию безопасности и власти.
— Понял, — коротко ответил Лучано и, бросив последний взгляд на неподвижную фигуру на топчане, развернулся и вышел, оставив Марко наедине с его молчаливой войной, где каждое втирание мази, каждое насильственное движение её суставов было не просто лечением, а актом накопления гнева, который однажды должен был обрушиться на виновных с силой урагана.
Вечер опустился на хижину, окрашивая стены в багровые тона от заходящего солнца. Марко закончил очередной сеанс мучительного массажа, его руки горели от напряжения, а в нос въелся едкий запах лечебной мази. София лежала с закрытыми глазами, её дыхание было ровным, но лицо оставалось маской отчуждения. Он сидел на полу у топчана, прислонившись головой к грубой деревянной кромке, и смотрел в пустоту, видя не убогие стены, а бесконечную череду своих ошибок.
Он вспоминал её испуганные глаза в ночном клубе, когда он впервые увидел её. Вспоминал, как она сопротивлялась ему, а он злился, думая лишь о собственном желании. «Я мог бы быть мягче, — проносилось в голове. — Мог бы дать ей время, разочароваться в Данте… Но нет. Я всегда беру то, что хочу. Силой. Как будто она вещь. И теперь эта «вещь» лежит здесь, разбитая, и я готов отдать всё, чтобы вернуть ей осколки её прежней жизни».
Цыганка, молча наблюдавшая за ним все эти дни, подошла и протянула ему глиняную чашку с дымящимся горьким отваром.
— Выпей, тебе нужны силы, чтобы выдержать всё.
— Что это?
— Отвар, дающий силу. Выпей, не то сломаешь себя, прежде чем она встанет, — проскрипела она старческим, уставшим от дневных забот голосом.
Марко взял чашку, но не стал пить. Его взгляд был тяжёлым, лишённым привычного огня.
— Она ненавидит меня, — произнёс он тихо, признаваясь в этом кому-то впервые. Гораздо проще было бы встретить её ненависть своей собственной яростью. Но ярости не осталось. Осталась только горечь и щемящее чувство вины, острое, как лезвие.
— Я вижу это в её глазах. Каждый раз, когда я к ней прикасаюсь. Если бы у неё был выбор, она бы вонзила нож мне в сердце. И я… я бы позволил. Это была бы справедливая цена. Я заслужил. Это я привёз её в это змеиное гнездо. Если бы она осталась с Данте ничего бы этого не случилось.
Он поднял на старуху измученные глаза.
— Я бы отдал ей свои руки, свои ноги… всё, что угодно, лишь бы она снова могла ходить. Улыбаться. Жить. Я бы отдал ей своё сердце, свою душу, если бы она только захотела их принять. Но она не хочет. Она презирает сам воздух, которым я дышу. И я не могу её винить. Я разрушил её мир. А теперь требую, чтобы она полюбила руины.
Цыганка покачала головой, и в её древних, сморщенных глазах мелькнуло нечто, похожее на понимание.
— Я вижу, как ты смотришь на неё, — сказала она. — Не как хозяин на собственность. Как мужчина на свою жизнь. Ты готов отдать за неё всё. Такая сила не может остаться без ответа. Я слышала раньше о такой любви, но сама никогда не видела и поэтому не верила. Но теперь верю. В твоей любви и её сила.
— Какая сила? — с горькой усмешкой переспросил он. — Сила, что приковала её к этой кровати? Сила, что заставляет её смотреть на меня с отвращением? Всё, чего я коснусь, превращается в пепел. Моя любовь стала для неё проклятием.
— Нет, — твёрдо ответила цыганка. — Сила, что заставляет тебя стирать её бинты и молиться на её каждый вздох. Сила, что сломала твою гордыню, но не сломила тебя самого. Она видит это. Возможно, ещё не разумом, но душой чувствует. Всё наладится. Сердце, познавшее такую преданность, не может не отозваться. Она полюбит. Дай ей время.
Он не ответил, лишь опустил голову. Её слова прозвучали как сказка, красивая, но недосягаемая. Он больше не верил в сказки. Он верил только в её дыхание, в слабый стук её сердца под своей ладонью. «Время — думал он. — А что, если у неё его нет? Что если эти дни у её постели — всё, что мне отпущено? Всё, что останется от нас?»
Когда совсем стемнело, он лёг рядом с ней, как делал это каждую ночь, стараясь делиться с ней своим теплом. Он не спал, просто лежал в тишине, прислушиваясь к ночным звукам и к её ровному, неглубокому дыханию. Его рука лежала рядом с её кистью, почти касаясь. Его глаза были наполнены слезами, плечи слегка подрагивали от рыданий, орошавших его щёки. Он плакал и просил: «Просто позволь ей жить, — мысленно молился он силам, в которые никогда не верил. — Забери всё, что у меня есть. Моё состояние, мою власть, мою жизнь. Но оставь её. Пусть она будет счастлива, даже если её счастье будет в мире, где меня нет».
Лёгкое, едва заметное движение шелохнуло воздух. Шероховатая, иссохшая поверхность её мизинца медленно, почти неосязаемо, скользнула по тыльной стороне его ладони.
Он замер, не веря собственным нервам. Сердце заколотилось в груди с такой силой, что стало трудно дышать. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть это чудо. «Это сон, — пронеслось в голове. — Галлюцинация от усталости. Сейчас всё исчезнет».
Потом, сквозь шелест ночи, пробился звук. Тихий, хриплый, разбитый на слоги, как будто ребёнок учится говорить.
— Мар… ко…
Его имя. Она произнесла его имя.
Время остановилось. Весь мир сжался до этого шёпота и до прикосновения её пальца. Он медленно, боясь сглазить, повернул голову. В полумраке он увидел, что её глаза открыты и смотрят на него. В них не было прежней ледяной ненависти. Была лишь усталость, боль и капля чего-то нового, чего-то, что он не смел назвать. «Она не отталкивает. Она… тянется», — и эта мысль была подобна первому глотку воды в пустыне.
— Повтори, — его собственный голос прозвучал срывающимся, умоляющим шёпотом. — Пожалуйста, повтори моё имя. Я хочу слышать, как ты его произносишь.
Она снова пошевелила губами, собрав все силы.
— Маарко…— едва шевелясь произнесли ее губы и у него все зашлось внутри, задергалось ходуном, задрожало. Схватил ее руки, прижал к губам, зверея от безумной радости, сходя от нее с ума, целуя каждый ее палец, стискивая запястье.
— Скажи еще, умоляю, скажи еще, — всматриваясь в глаза и срываясь на хриплый шепот.
— Марко — выдохнула уже более уверенно и уголки ее губ дрогнули в улыбке, а он застонал и не выдержав рывком прижал её к себе.
— Ты не представляешь, как же звучит мое имя сейчас… как же невыносимо прекрасно оно звучит, когда его произносишь ты, любовь моя.
Этот звук стал для него музыкой, молитвой, прощением и приговором одновременно. Он не сдерживался и не скрывал слёзы потоком, бегущие из глаз. Он держал её руку у своих губ, боясь отпустить и разорвать эту едва возникшую связь, и её слабое, но настоящее прикосновение.
В этот момент он отдал бы ей не только руки и ноги, но и каждый вздох, каждую секунду своего будущего.
— Спасибо, — прошептал он, и в этом слове была вся его израненная душа. — Спасибо, что вернулась.
С того вечера что-то изменилось. Не в её теле — оно всё так же оставалось слабым и непослушным. Но сломанная связь между ними, казалось, нашла тончайшую нить, чтобы срастись заново. Началось её настоящее выздоровление. Не только тела, но и души. И он знал, что теперь, какой бы долгий и трудный путь их не ждал впереди, они пройдут его вместе. Впервые за долгое время в его сердце, помимо одержимости и чувства вины, затеплился хрупкий, но настоящий огонёк надежды.
Каждый день делая успехи она училась чему-то новому, такому обыденному, но ставшему для нее недоступным. Вначале сгибать и разгибать пальцы, говорить слогами. Потом поднимать и опускать руки, держать ложку, чашку, тарелку. Наконец сделала первый самостоятельный шаг.
Он наблюдал за ней украдкой, как заключенный смотрит на полоску неба в оконце своей камеры. София, сидя на краю топчана, с упорством, достойным лучшего применения, пыталась приручить свою собственную руку, чтобы провести гребнем по спутанным волосам. Пальцы её дрожали, предательски подрагивая, и каждый такой срыв отзывался в нём острой, физической болью. Всё его существо рвалось вперёд, чтобы перехватить гребень, сделать это за неё, легко, быстро, не задумываясь. Но он впивался ногтями в ладони, и оставался стоять на месте. Новое, незнакомое чувство — страх нарушить хрупкий мир, что они с таким трудом выстроили, удерживало его крепче любых цепей.
Чем увереннее она становилась, чем меньше в ней оставалось от той беспомощной, угасающей тени, тем явственнее проступала старая, знакомая пропасть. Та, что разделяла их с самого начала. Она училась обходиться без него. Её мир, сузившийся было до размеров этой хижины и его фигуры в ней, снова начинал медленно, но неотвратимо расширяться. А он чувствовал себя псом, который отогрел у своего сердца замёрзшего зверька, а теперь с тоской наблюдал, как тот отряхивается и готовится уйти обратно в лес, не оглядываясь.
В такие моменты он выходил наружу, под холодные сицилийские звёзды, и сжимал кулаки до хруста костей. «Нет, — стучало в висках. — Нет. Я не позволю. Ты моя. Была и будешь. Другого пути нет». И где-то в глубине, под слоем этой новой, болезненной нежности, шевелилось что-то тёмное и знакомое. Дикое, первобытное желание схватить, подчинить, заставить. Забросить её обратно в ту беспомощность, где он был ей нужен, где она не могла бы оттолкнуть его взгляд.
Но тут же перед ним вставал призрак, когда её глаза, были полны ледяной ненависти. Той, что он видел раньше. Он стал её бояться. Бояться больше, чем пули Галло, больше, чем предательства семьи. Он больше не хотел суррогатов, поддельных чувств, выжатых силой. Он, как нищий, жаждал той самой крошечной улыбки, что она подарила ему однажды. Хотел, чтобы её тело откликалось на его прикосновения не судорогой отвращения, а ответной дрожью желания.
Боясь надоесть ей он держал дистанцию. Назначал себе границы, как заключённый сам для себя нарисовал мелом черту в камере. Давал ей пространство, воздух. Но с каждым днём этот добровольный отказ от неё становился невыносимее. Он изнывал от жажды. Ему не хватало запаха её кожи, шелеста её волос, того ощущения полного владения, что когда-то было его правом.
Теперь, когда здоровье возвращалось к ней, скрывая под мягкими округлостями худобу, возникшую во время болезни и которые теперь явственно проступали под привезенной Лучано простой одеждой, его одержимость вспыхивала с новой силой. Он сходил с ума, наблюдая за плавностью её движений, за тем, как ткань облегает её бедро, когда она переворачивается во сне.
Но София не спешила пускать его за свою новую, невидимую черту. И теперь пропасть между ними казалась ему глубже, чем когда-либо. Раньше всё было просто: его сила против её слабости. Теперь же между ними встало нечто куда более прочное. И эта новая, хрупкая доверительность, которую он боялся разрушить одним неверным движением, делала его беспомощным, как мальчишку.
Он ловил своё отражение в тёмном окне хижины и мысленно плевал ему в лицо. «Последний идиот. Слюнтяй. Не можешь справиться с одной хрупкой женщиной без того, чтобы не сломать её». Может, ему стоит смириться? Смириться с тем, что её улыбки — лишь благодарность. А в глазах, которые иногда задерживаются на нём, читается не интерес, а жалость. Жалость к нему, Марко Бонетти, у которого на лбу написано, что он горит безумной страстью к ней.
Ярость закипала в нём с новой силой. «Чёрта с два! — рычал он про себя. — Если она будет отдаляться, я…» И тут же мысль обрывалась. Что он сделает? Вернёт всё на круги своя? Сломает её снова? Или… убьёт? От одной этой мысли его бросало в холодный пот. А потом, глядя, как она спит, беззащитная и всё такая же ослепительная, он думал: «А может, отпустить? Просто посадить в машину, отвезти в аэропорт и купить билет в один конец? Вернуть её к той жизни, что была до меня?»
Но стоило ему представить её исчезающей в толпе, его накрывала такая волна абсолютной, безысходной тоски, что жить не хотелось. Нет, отпустить её он не мог, но и причинять ей боль он тоже больше не мог.
И тогда он, сам того не осознавая, начал свою собственную, тихую войну. Войну на её же территории. Потому что он чувствовал — она не была к нему равнодушна. В воздухе между ними витало напряжение, что рождается между мужчиной и женщиной, которых тянет друг к другу, даже когда разум протестует. Ей было что вспомнить. Их ночи не прошли бесследно.
Он изводил себя, доводя до белого каления. Выходил из хижины, когда она мылась, и стоял снаружи, слушая плеск воды, стиснув зубы до боли. Его воображение рисовало ему картины одна другой крамольнее: вот он врывается внутрь, хватает её, прижимает к мокрой, холодной стене, чувствует под пальцами упругость её кожи, вкушает солоноватый вкус воды на её шее… Он слышал, как в висках стучит кровь, чувствовал, как бешено пульсирует в паху, напоминая о своей ненасытной жажде.
— Бабушка… — протянул он, и в его голосе впервые прозвучала не боль, а что-то более острое похожее на горькое разочарование.
— Она знала? Одобряла? Или просто закрывала глаза?
— Не знаю, босс, — честно ответил Лучано. — Синьора Тереза… она как глубокое озеро. Тихая поверхность. Что-то мне подсказывает, что она ничего не знала. Я уверен, что она не пойдёт против тебя. Но мы копнём глубже.
— Не надо, — резко оборвал его Марко. — Я разберусь с ней сам. Лично.
Он произнёс это с такой ледяной окончательностью, что Лучано понял — разговор исчерпан. Участь Терезы, всегда бывшей серым кардиналом семьи, была решена. Её власть, построенная на манипуляциях и тонких намёках, разбилась о каменную волю внука, которого она сама же помогала выковать.
— Какие будут распоряжения? — коротко спросил Лучано.
Марко снова посмотрел на Софию. Он видел её беспомощность, её страдание, её ненависть, которую он теперь понимал как никогда. Вся ярость, всё кипящее в нём желание мести наткнулись на этот хрупкий, неподвижный образ и… отступили. Переплавились во что-то иное.
— Ничего не меняй, — тихо сказал он. — Пусть все думают, что я сломлен. Ты сказал им, где я?
— Нет. Синьора Тереза спросила, я сказал, что ты забрал Софию и увёз ничего не объяснив.
— Хорошо. Ничего не говори. Пусть они чувствуют себя в безопасности. Пусть расслабятся.
Он поднял на Лучано свой измученный, но пронзительный взгляд.
— Я вернусь. Не тогда, когда они ждут. И не так, как они ожидают. А пока… пока я буду здесь. И ты будешь приезжать ко мне с отчётами. Обо всём. О каждом их шаге. Я хочу знать, о чём они говорят за завтраком. Какую музыку слушает Орнелла. Какую помаду покупает Кьяра. Я хочу слышать, как скрипят их кровати по ночам. А пока привези холодильник вместе с генератором, и еду, а то старуха всех кур порезала, бульон не из чего варить. И простыни побольше или рулон тонкой, хлопчатой ткани, а то я все руки в кровь стёр, отстирывая мазь. Завтра же привези. И не забудь одежду, купи новую. Бельё и всё остальное, в общем сам сообрази. Спортивный костюм, халат, платья для Софии и для меня. Понял?
Лучано кивнул. Он понял. Это была не пауза. Это была тишина перед шквалом. Его босс не просто выжидал. Он готовился. И когда он вернётся, его месть будет не слепым погромом, а хирургическим, точечным ударом, который уничтожит всё, что они ценили, всё, что давало им иллюзию безопасности и власти.
— Понял, — коротко ответил Лучано и, бросив последний взгляд на неподвижную фигуру на топчане, развернулся и вышел, оставив Марко наедине с его молчаливой войной, где каждое втирание мази, каждое насильственное движение её суставов было не просто лечением, а актом накопления гнева, который однажды должен был обрушиться на виновных с силой урагана.
Прода от 28.02.2026, 12:26
ГЛАВА 49
Вечер опустился на хижину, окрашивая стены в багровые тона от заходящего солнца. Марко закончил очередной сеанс мучительного массажа, его руки горели от напряжения, а в нос въелся едкий запах лечебной мази. София лежала с закрытыми глазами, её дыхание было ровным, но лицо оставалось маской отчуждения. Он сидел на полу у топчана, прислонившись головой к грубой деревянной кромке, и смотрел в пустоту, видя не убогие стены, а бесконечную череду своих ошибок.
Он вспоминал её испуганные глаза в ночном клубе, когда он впервые увидел её. Вспоминал, как она сопротивлялась ему, а он злился, думая лишь о собственном желании. «Я мог бы быть мягче, — проносилось в голове. — Мог бы дать ей время, разочароваться в Данте… Но нет. Я всегда беру то, что хочу. Силой. Как будто она вещь. И теперь эта «вещь» лежит здесь, разбитая, и я готов отдать всё, чтобы вернуть ей осколки её прежней жизни».
Цыганка, молча наблюдавшая за ним все эти дни, подошла и протянула ему глиняную чашку с дымящимся горьким отваром.
— Выпей, тебе нужны силы, чтобы выдержать всё.
— Что это?
— Отвар, дающий силу. Выпей, не то сломаешь себя, прежде чем она встанет, — проскрипела она старческим, уставшим от дневных забот голосом.
Марко взял чашку, но не стал пить. Его взгляд был тяжёлым, лишённым привычного огня.
— Она ненавидит меня, — произнёс он тихо, признаваясь в этом кому-то впервые. Гораздо проще было бы встретить её ненависть своей собственной яростью. Но ярости не осталось. Осталась только горечь и щемящее чувство вины, острое, как лезвие.
— Я вижу это в её глазах. Каждый раз, когда я к ней прикасаюсь. Если бы у неё был выбор, она бы вонзила нож мне в сердце. И я… я бы позволил. Это была бы справедливая цена. Я заслужил. Это я привёз её в это змеиное гнездо. Если бы она осталась с Данте ничего бы этого не случилось.
Он поднял на старуху измученные глаза.
— Я бы отдал ей свои руки, свои ноги… всё, что угодно, лишь бы она снова могла ходить. Улыбаться. Жить. Я бы отдал ей своё сердце, свою душу, если бы она только захотела их принять. Но она не хочет. Она презирает сам воздух, которым я дышу. И я не могу её винить. Я разрушил её мир. А теперь требую, чтобы она полюбила руины.
Цыганка покачала головой, и в её древних, сморщенных глазах мелькнуло нечто, похожее на понимание.
— Я вижу, как ты смотришь на неё, — сказала она. — Не как хозяин на собственность. Как мужчина на свою жизнь. Ты готов отдать за неё всё. Такая сила не может остаться без ответа. Я слышала раньше о такой любви, но сама никогда не видела и поэтому не верила. Но теперь верю. В твоей любви и её сила.
— Какая сила? — с горькой усмешкой переспросил он. — Сила, что приковала её к этой кровати? Сила, что заставляет её смотреть на меня с отвращением? Всё, чего я коснусь, превращается в пепел. Моя любовь стала для неё проклятием.
— Нет, — твёрдо ответила цыганка. — Сила, что заставляет тебя стирать её бинты и молиться на её каждый вздох. Сила, что сломала твою гордыню, но не сломила тебя самого. Она видит это. Возможно, ещё не разумом, но душой чувствует. Всё наладится. Сердце, познавшее такую преданность, не может не отозваться. Она полюбит. Дай ей время.
Он не ответил, лишь опустил голову. Её слова прозвучали как сказка, красивая, но недосягаемая. Он больше не верил в сказки. Он верил только в её дыхание, в слабый стук её сердца под своей ладонью. «Время — думал он. — А что, если у неё его нет? Что если эти дни у её постели — всё, что мне отпущено? Всё, что останется от нас?»
Когда совсем стемнело, он лёг рядом с ней, как делал это каждую ночь, стараясь делиться с ней своим теплом. Он не спал, просто лежал в тишине, прислушиваясь к ночным звукам и к её ровному, неглубокому дыханию. Его рука лежала рядом с её кистью, почти касаясь. Его глаза были наполнены слезами, плечи слегка подрагивали от рыданий, орошавших его щёки. Он плакал и просил: «Просто позволь ей жить, — мысленно молился он силам, в которые никогда не верил. — Забери всё, что у меня есть. Моё состояние, мою власть, мою жизнь. Но оставь её. Пусть она будет счастлива, даже если её счастье будет в мире, где меня нет».
Лёгкое, едва заметное движение шелохнуло воздух. Шероховатая, иссохшая поверхность её мизинца медленно, почти неосязаемо, скользнула по тыльной стороне его ладони.
Он замер, не веря собственным нервам. Сердце заколотилось в груди с такой силой, что стало трудно дышать. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть это чудо. «Это сон, — пронеслось в голове. — Галлюцинация от усталости. Сейчас всё исчезнет».
Потом, сквозь шелест ночи, пробился звук. Тихий, хриплый, разбитый на слоги, как будто ребёнок учится говорить.
— Мар… ко…
Его имя. Она произнесла его имя.
Время остановилось. Весь мир сжался до этого шёпота и до прикосновения её пальца. Он медленно, боясь сглазить, повернул голову. В полумраке он увидел, что её глаза открыты и смотрят на него. В них не было прежней ледяной ненависти. Была лишь усталость, боль и капля чего-то нового, чего-то, что он не смел назвать. «Она не отталкивает. Она… тянется», — и эта мысль была подобна первому глотку воды в пустыне.
— Повтори, — его собственный голос прозвучал срывающимся, умоляющим шёпотом. — Пожалуйста, повтори моё имя. Я хочу слышать, как ты его произносишь.
Она снова пошевелила губами, собрав все силы.
— Маарко…— едва шевелясь произнесли ее губы и у него все зашлось внутри, задергалось ходуном, задрожало. Схватил ее руки, прижал к губам, зверея от безумной радости, сходя от нее с ума, целуя каждый ее палец, стискивая запястье.
— Скажи еще, умоляю, скажи еще, — всматриваясь в глаза и срываясь на хриплый шепот.
— Марко — выдохнула уже более уверенно и уголки ее губ дрогнули в улыбке, а он застонал и не выдержав рывком прижал её к себе.
— Ты не представляешь, как же звучит мое имя сейчас… как же невыносимо прекрасно оно звучит, когда его произносишь ты, любовь моя.
Этот звук стал для него музыкой, молитвой, прощением и приговором одновременно. Он не сдерживался и не скрывал слёзы потоком, бегущие из глаз. Он держал её руку у своих губ, боясь отпустить и разорвать эту едва возникшую связь, и её слабое, но настоящее прикосновение.
В этот момент он отдал бы ей не только руки и ноги, но и каждый вздох, каждую секунду своего будущего.
— Спасибо, — прошептал он, и в этом слове была вся его израненная душа. — Спасибо, что вернулась.
С того вечера что-то изменилось. Не в её теле — оно всё так же оставалось слабым и непослушным. Но сломанная связь между ними, казалось, нашла тончайшую нить, чтобы срастись заново. Началось её настоящее выздоровление. Не только тела, но и души. И он знал, что теперь, какой бы долгий и трудный путь их не ждал впереди, они пройдут его вместе. Впервые за долгое время в его сердце, помимо одержимости и чувства вины, затеплился хрупкий, но настоящий огонёк надежды.
Каждый день делая успехи она училась чему-то новому, такому обыденному, но ставшему для нее недоступным. Вначале сгибать и разгибать пальцы, говорить слогами. Потом поднимать и опускать руки, держать ложку, чашку, тарелку. Наконец сделала первый самостоятельный шаг.
Прода от 01.03.2026, 14:12
ГЛАВА 50
Он наблюдал за ней украдкой, как заключенный смотрит на полоску неба в оконце своей камеры. София, сидя на краю топчана, с упорством, достойным лучшего применения, пыталась приручить свою собственную руку, чтобы провести гребнем по спутанным волосам. Пальцы её дрожали, предательски подрагивая, и каждый такой срыв отзывался в нём острой, физической болью. Всё его существо рвалось вперёд, чтобы перехватить гребень, сделать это за неё, легко, быстро, не задумываясь. Но он впивался ногтями в ладони, и оставался стоять на месте. Новое, незнакомое чувство — страх нарушить хрупкий мир, что они с таким трудом выстроили, удерживало его крепче любых цепей.
Чем увереннее она становилась, чем меньше в ней оставалось от той беспомощной, угасающей тени, тем явственнее проступала старая, знакомая пропасть. Та, что разделяла их с самого начала. Она училась обходиться без него. Её мир, сузившийся было до размеров этой хижины и его фигуры в ней, снова начинал медленно, но неотвратимо расширяться. А он чувствовал себя псом, который отогрел у своего сердца замёрзшего зверька, а теперь с тоской наблюдал, как тот отряхивается и готовится уйти обратно в лес, не оглядываясь.
В такие моменты он выходил наружу, под холодные сицилийские звёзды, и сжимал кулаки до хруста костей. «Нет, — стучало в висках. — Нет. Я не позволю. Ты моя. Была и будешь. Другого пути нет». И где-то в глубине, под слоем этой новой, болезненной нежности, шевелилось что-то тёмное и знакомое. Дикое, первобытное желание схватить, подчинить, заставить. Забросить её обратно в ту беспомощность, где он был ей нужен, где она не могла бы оттолкнуть его взгляд.
Но тут же перед ним вставал призрак, когда её глаза, были полны ледяной ненависти. Той, что он видел раньше. Он стал её бояться. Бояться больше, чем пули Галло, больше, чем предательства семьи. Он больше не хотел суррогатов, поддельных чувств, выжатых силой. Он, как нищий, жаждал той самой крошечной улыбки, что она подарила ему однажды. Хотел, чтобы её тело откликалось на его прикосновения не судорогой отвращения, а ответной дрожью желания.
Боясь надоесть ей он держал дистанцию. Назначал себе границы, как заключённый сам для себя нарисовал мелом черту в камере. Давал ей пространство, воздух. Но с каждым днём этот добровольный отказ от неё становился невыносимее. Он изнывал от жажды. Ему не хватало запаха её кожи, шелеста её волос, того ощущения полного владения, что когда-то было его правом.
Теперь, когда здоровье возвращалось к ней, скрывая под мягкими округлостями худобу, возникшую во время болезни и которые теперь явственно проступали под привезенной Лучано простой одеждой, его одержимость вспыхивала с новой силой. Он сходил с ума, наблюдая за плавностью её движений, за тем, как ткань облегает её бедро, когда она переворачивается во сне.
Но София не спешила пускать его за свою новую, невидимую черту. И теперь пропасть между ними казалась ему глубже, чем когда-либо. Раньше всё было просто: его сила против её слабости. Теперь же между ними встало нечто куда более прочное. И эта новая, хрупкая доверительность, которую он боялся разрушить одним неверным движением, делала его беспомощным, как мальчишку.
Он ловил своё отражение в тёмном окне хижины и мысленно плевал ему в лицо. «Последний идиот. Слюнтяй. Не можешь справиться с одной хрупкой женщиной без того, чтобы не сломать её». Может, ему стоит смириться? Смириться с тем, что её улыбки — лишь благодарность. А в глазах, которые иногда задерживаются на нём, читается не интерес, а жалость. Жалость к нему, Марко Бонетти, у которого на лбу написано, что он горит безумной страстью к ней.
Ярость закипала в нём с новой силой. «Чёрта с два! — рычал он про себя. — Если она будет отдаляться, я…» И тут же мысль обрывалась. Что он сделает? Вернёт всё на круги своя? Сломает её снова? Или… убьёт? От одной этой мысли его бросало в холодный пот. А потом, глядя, как она спит, беззащитная и всё такая же ослепительная, он думал: «А может, отпустить? Просто посадить в машину, отвезти в аэропорт и купить билет в один конец? Вернуть её к той жизни, что была до меня?»
Но стоило ему представить её исчезающей в толпе, его накрывала такая волна абсолютной, безысходной тоски, что жить не хотелось. Нет, отпустить её он не мог, но и причинять ей боль он тоже больше не мог.
И тогда он, сам того не осознавая, начал свою собственную, тихую войну. Войну на её же территории. Потому что он чувствовал — она не была к нему равнодушна. В воздухе между ними витало напряжение, что рождается между мужчиной и женщиной, которых тянет друг к другу, даже когда разум протестует. Ей было что вспомнить. Их ночи не прошли бесследно.
Он изводил себя, доводя до белого каления. Выходил из хижины, когда она мылась, и стоял снаружи, слушая плеск воды, стиснув зубы до боли. Его воображение рисовало ему картины одна другой крамольнее: вот он врывается внутрь, хватает её, прижимает к мокрой, холодной стене, чувствует под пальцами упругость её кожи, вкушает солоноватый вкус воды на её шее… Он слышал, как в висках стучит кровь, чувствовал, как бешено пульсирует в паху, напоминая о своей ненасытной жажде.
