Глядя на это, цыганку охватывал суеверный ужас. Даже если девушка выживет, что ждет их впереди? Такая связь — не любовь, а темное проклятие. Нельзя любить до одержимости, до готовности сражаться с самой смертью. Там, где горит столь яростный огонь, всегда таится тень всепоглощающей ненависти, и рано или поздно это пламя испепелит обоих.
К утру стоны, наконец, стихли. Наступившая тишина показалась цыганке зловещей. Она решила, что все кончено, но, заглянув внутрь, увидела иную картину. Марко сидел, по-прежнему прижимая к себе Софию, теперь уже закутанную в грубые одеяла. Его взгляд был устремлен в пустоту, а ее лицо покоилось у него на груди, и волосы рассыпались по его темной, пропотевшей рубахе. Одной рукой он бессознательно перебирал ее пряди, другой все так же крепко держал, не ослабляя хватку. Старуха многое видела на своем веку, но даже матери, охраняющие своих детей, редко цеплялись за них с такой животной, отчаянной силой.
— Она жива, — хрипло проговорил Марко, поднимая на нее усталые, запавшие глаза. — Но холодная, как лед. Ее бьет дрожь.
Цыганка тихо выдохнула, ощущая слабый проблеск надежды.
— Первый рубеж пройден. Теперь наступает второй. После жара приходит холод. Я нагрею камни, у меня есть специальные, нужно обложить ими ложе и постоянно согревать ее, чтобы судороги не вернулись. И поить горячим отваром. По ложке каждые полчаса. Это разгонит кровь.
Врачи в больнице, наверное, уже махнули бы рукой…
— Есть надежда? — в его голосе прозвучало такое отчаяние, что ей захотелось солгать, подарить ему призрачное утешение. Но она не могла.
— Надежда есть всегда. То, что она пережила первую ночь, — уже хороший знак. Многие не выдерживают и нескольких часов. Настоящая надежда появится, если она продержится вторую и третью ночь… а потом… потом ее ждет не менее трудный путь.
— Плевать. Главное, чтобы она жила. Со всем остальным я справлюсь.
Вторую ночь они тоже не спали. Теперь Марко лежал рядом с Софией, согревая ее своим телом, носил раскаленные камни от костра и снова возвращался, прижимаясь к ее ледяной спине. В хижине царило молчаливое напряжение, прерываемое лишь потрескиванием поленьев и его тихими, ободряющими шепотами. Цыганка, прикорнув у входа, просыпалась и видела одну и ту же картину: он растирал ее онемевшие руки, щеки, босые ноги, снова закутывал в одеяла, целовал в закрытые веки, словно пытаясь вдохнуть в нее часть своего тепла, своей воли. Большинство мужчин не способны на такое. Погорюют и найдут замену. Но этот не сдавался. Он вставал, приносил новые камни, поил ее отваром и снова ложился рядом, принимая ее холод как свой собственный.
И в один из таких моментов цыганку осенило: девушка выживет. Он не отдаст ее смерти. Не в этот раз. Но одного он не знал, и она не решалась ему сказать. Даже если София выживет, нет гарантии, что она останется прежней. Яд, который ей дали, мог парализовать не только тело, но и волю. Она могла навсегда остаться безмолвной куклой, лежащей на этих грязных пледах. Что тогда сделает он? Примет ли ее такой? Или, в отчаянии, сам призовет к ней костлявую гостью?
Но она плохо его знала. Никто не знал его таким. Под утро, совершенно обессиленный, с лицом, похожим на посмертную маску, он выбрался из хижины и, пошатываясь, подошел к костру.
— Уснула, — его голос был беззвучным шепотом. — Озноб прошел, пальцы теплые. Ну что? Теперь можно надеяться?
Вместо ответа она протянула ему глиняную кружку с дымящимся козьим молоком и кусок черствого хлеба.
— Ешь. Иначе следующим будешь ты, а тебе еще силы понадобятся.
— Что это значит, старая? — он с трудом поднес кружку к губам, руки его так дрожали, что молоко расплескивалось. Двое суток без сна и отдыха сделали свое дело. Но он выстоял. Вырвал ее из лап смерти. Одна мысль о том, какой ценой, заставляла содрогаться.
— Твоя девушка выживет, но это еще не конец.
Он поднял на нее свои изможденные, но все еще полные огня глаза, и она невольно содрогнулась.
— Я не знаю, какие последствия ее ждут. Кто-то восстанавливался полностью… кому-то требовались месяцы… а кто-то так и оставался растением до конца своих дней.
— Она встанет! — мрачно, но с непоколебимой уверенностью заявил он, залпом осушив кружку. — Раз выжила, значит, встанет на ноги! Или я буду не я.
Он вернулся в хижину, привычным движением уложил Софию на себя, обвив ее хрупкое тело своими сильными руками, и почти мгновенно провалился в забытье, запрокинув голову. Он выиграл первую битву. Но война за ее жизнь и ее душу была еще далека от завершения.
Ожидание было для Марко пыткой, сравнимой разве что с подвешиванием на крюк. Вся его жизнь — это стремительный бросок к цели, где любая пауза была лишь тактическим маневром, рассчитанным по секундам. А теперь он был вынужден просто сидеть и слушать успокаивающий бред старой карги, которая твердила, будто кризис миновал, и София вот-вот очнется.
Он не верил ни единому слову. Его взгляд впивался в ее восковое лицо, отмечал легкую дрожь век, и внутри все сжималось в тугой, болезненный узел от осознания собственного бессилия. Он ложился рядом, касался пальцами ее резко очерченных скул и шептал, раз за разом повторяя одни и те же заклинания, словно они могли пробить стену, отделявшую ее от этого мира.
— Я не отступлюсь. Слышишь меня? Никогда. Я вцеплюсь в тебя так, что сам дьявол не разожмет моих рук. Разорву себя в клочья, лишь бы разделить с тобой каждую твою судорогу, но не отпущу. Потому что люблю. Слышишь, моя строптивая, холодная, безжалостная девочка? Люблю тебя. Очнись. Взгляни на меня. Назови Монстром, Дьяволом или Любимым. Да кем угодно, только проснись. Только не уходи, не оставляй меня. Умоляю.
Он никогда ни перед кем не пресмыкался. Не клянчил. А сейчас он молил эту хрупкую, безжизненную форму, и каждое слово жгло ему горло, не вызывая ни капли стыда. Ему казалось, что пока его голос витает в воздухе, у нее остается призрачный шанс за него зацепиться и вернуться.
Когда истощение наконец сморило его, он провалился в короткий, тревожный сон. Но среди ночи вздрогнул и вскочил, сердце бешено колотилось в груди. Он замер. А потом впивался слухом в тишину, выискивая звук ее дыхания.
Ее возвращение было внезапным и пугающим. Сначала ее тело выгнулось, рот распахнулся в беззвучном крике, сухие, потрескавшиеся губы ловили воздух с отчаянным, судорожным хрипом. Ни звука, только это жуткое, прерывистое дыхание и конвульсивные попытки вдохнуть глубже. От ужаса у Марко перехватило собственное дыхание. Он рванулся к ней, подхватил, прижал к себе, впиваясь взглядом в ее лицо, наблюдая, как грудная клетка хаотично вздымается и падает, пока наконец она не сделала глубокий, чистый, без хрипов вдох и не выдохнула, обмякнув в его объятиях. Холодный пот градом покатился у него по спине.
С облегчением, граничащим с изнеможением, он уложил ее обратно на жесткое ложе и рухнул рядом, закрывая глаза. И в этот момент почувствовал. Даже не увидел, а почувствовал, как она открыла глаза.
Он вскочил, как ужаленный, склонился над ней, опершись на локоть, и уставился, затаив дыхание. Все внутри замерло, когда тонкие веки дрогнули и приподнялись, открывая взгляд, полный немой боли и бездонной, животной усталости. Он хотел крикнуть, но смог лишь судорожно выдохнуть и застыл, боясь моргнуть, чтобы не спугнуть этот миг.
Возможно, на его лице даже мелькнула улыбка. Но она сползла с его губ, словно кожа, содранная заживо, когда он увидел, как по ее щекам, не встретившим его взгляда, покатились слезы. Она не произнесла ни слова. Не пошевелила рукой. Не дрогнула даже бровью.
И он все понял. Старая ведьма была права. Чтоб ей гореть в аду. Он рывком поднял Софию, прижал к своей груди, вцепился пальцами в ее волосы, пряча ее лицо в складках своей простой рубахи.
— Все наладится, — глухо прошептал ей в макушку. — Я все исправлю. Обещаю.
Он выскочил на улицу, чтобы глотнуть воздух и не чувствовать, как он входит и выходит из его легких. Подошел к цыганке, грубо развернул ее к себе.
— Я же предупреждала…
— Плевать! — его голос сорвался на хрип. — Ты скажешь, как заставить ее ноги ходить. Ты, старая карга, сотрешься в порошок, но поможешь мне поставить ее на ноги. Заставить говорить. Двигаться.
— Помогу… Если на то будет воля Всевышнего.
— Запомни старая, я сотру тебя в порошок, утоплю в собственных слезах. За каждый день без результата буду сдирать с тебя лоскут, твоей вонючей кожи!
Но цыганка даже бровью не повела.
— Если бы лоскутья моей плоти могли поднять ее, я бы отдала их все. Но пока рано что -то сдирать. Время покажет. Шансы есть. Но еще рано. Ты думал, она встанет и пустится в пляс? Она вернулась с преисподней. Немногие, ступившие туда, возвращаются обратно. Нужно время. Терпение. Я скажу, что делать. Может, встанет. А может, и нет. Ничего не обещаю.
Он стиснул зубы, сдерживая порыв встряхнуть эту наглую старуху, но сквозь ярость пробилось странное чувство —уважение к ней. Ее бесстрашие, ее честность, лишенная лести и страха, нравились ему. Именно поэтому она и дожила до таких лет.
— Говори, что делать. Я все исполню.
И он исполнял. Сам не ожидал от себя такой дьявольской выдержки. Это была не мужская работа, уж точно не занятие для Капо ди тутти капи. Но ему было наплевать. Его гордыня сдохла где-то между первым и вторым днем ее агонии. К черту ее.
Каждый час он втирал в ее руки и ноги вонючую мазь, пахнущую гниющим мясом, затем массировал все тело, разминая каждую косточку, каждую мышцу. Гонял кровь, заставлял конечности работать, сам сгибал и разгибал ее пальцы, кисти, локти и колени. Упрямо, методично, снова и снова.
В ее глаза старался не смотреть, потому что там его ждала персональная гильотина. В них не было ничего, кроме боли и ненависти. И он признавал за ней это право — ненавидеть. За то унижение, что она переживает, будучи полностью в его власти, беспомощной, исхудавшей, обнаженной. А для него она в этот момент была прекрасней, чем когда-либо.
К вечеру жирную мазь нужно было смывать, иначе она въедалась и начинала смердеть так, что даже бродячие псы обходили хижину стороной. Вместе с цыганкой они носили воду из колодца, грели ее на костре. Потом она оставляла его наедине с Софией.
Он разворачивал тряпки, которыми были замотаны ее конечности, он больше не чувствовал вони. Опускал её в корыто и мыл, тер мочалкой, смывая липкую мазь, а она молча прожигала его взглядом, и он ощущал ее ненависть каждой клеткой своей кожи.
— Когда сможешь держать нож в руке, я дам тебе шанс меня зарезать. Обещаю.
И он видел, как в ее взгляде, поверх ненависти, вспыхивала надежда на то, что этот день настанет. Такова была цена его победы над смертью — ее лютая ненависть, ставшая еще сильнее, чем прежде. Плевать. Пусть ненавидит. Пусть втягивает его в черную пучину своим презрением и перемалывает в порошок. Если такова плата за ее возвращение, он согласен платить вечно.
Но самым трудным оказалось накормить ее. Она стискивала губы и закрывала глаза. А ведьма говорила, что без пищи мышцы не восстановятся, силы не вернутся. Он давил на скулы, пытаясь разжать челюсти, и понимал, что у нее просто нет сил сопротивляться. И когда ему удавалось протолкнуть ложку бульона в ее приоткрытый рот, а по ее щекам катились слезы, он чувствовал, как ком подступает к его собственному горлу. Он не выдерживал и стонал, сгорая от отчаяния и слёзы наполняли его уставшие глаза:
— Пожалуйста. Умоляю тебя. Съешь хоть немного. Хочешь, я буду просить на коленях? Только не плачь. Я хочу, чтобы ты жила. Понимаешь? Жила! Я без тебя сдохну, девочка моя. Люблю тебя. Слышишь? Я тебя люблю! Живи, умоляю тебя, пожалуйста. Его слова проникли в её душу, заставили на мгновение обмякнуть в его руках, позволить ему прижать её к себе. От отчаяния и безысходности она заскулила, он гладил её по голове и продолжал уговаривать.
Ее губы дрогнули. Он снова поднес ложку, и на этот раз она позволила влить бульон и даже сглотнула. Он прижал ее к себе и тихо, прошептал: любимая, моя.
Спустя несколько дней приехал Лучано. Он замер на пороге, не веря собственным глазам: его босс, дон всех донов, вгрызаясь зубами в собственную ярость и отчаяние, вручную стирал в деревянном чане вонючие тряпки.
Воздух в хижине был густым и тяжёлым, пахло травами, дымом и болезнью. Марко сидел на низком табурете у топчана, одной рукой медленно втирая в онемевшую кисть Софии едкую, вонючую мазь, другой придерживая её локоть. Его движения были монотонными, почти механическими, отточенными за эти бесконечные дни. Руки, привыкшие сжимать рукоять кинжала или стакан виски, теперь выполняли работу сиделки, и в них не было ни неуверенности, ни отторжения. Только яростная, сосредоточенная решимость.
В дверном проёме, заслонив собой дневной свет, возникла высокая, плотная фигура Лучано. Он стоял молча, давая боссу закончить свой ритуал. Марко обернулся, лишь когда закончил растирать запястье и накрыл руку Софии грубым шерстяным платком.
— Говори с чем ты приехал, что узнал? — его голос, лишенный всяких эмоций, прозвучал хрипло, было заметно, что он устал.
Лучано переступил порог, окинув взглядом убогую обстановку и бледное, безжизненное лицо Софии. Она лежала на топчане, укрытая шерстяным пледом или платком, глаза были закрыты.
Его собственное лицо оставалось каменным, но в глазах мелькнула тень чего-то, что могло бы сойти за сочувствие.
— Нашли, — коротко бросил он. — Служанка. Мария Грациано. Приехала с синьорой Орнеллой из их калабрийского имения. Служит ей чуть ли не с первого дня рождения. Предана твоей кузине, как собака.
Марко медленно поднял голову. Его глаза, запавшие от недосыпа, встретились со взглядом Лучано. В них не было ни удивления, ни ярости. Лишь ледяная, бездонная пустота, куда страшнее любого гнева.
— Орнелла, — произнёс он, — не думал, что она способно на такое. скорее Кьяра. Но чтобы Орнелла.
— Прямых доказательств нет, — предупредил Лучано. Всего лишь запись как она вносит в покои Софии чай. Я не стал форсировать и допрашивать её. Только ты сам можешь решать, как поступить, если она действовала по указке Орнеллы. Она не могла отравить София по собственному желанию.
Её связи, её преданность… логика указывает на Орнеллу. Она всегда была умнее и злее своей сестры. И мстительнее. А ты запретил ей сидеть с тобой за одним столом. Она возненавидела Софию.
Марко отвернулся, его взгляд снова упал на Софию. Он провёл пальцем по её ладони, словно пытаясь запустить в ней какую-то невидимую цепь.
— Где сейчас служанка? — спросил он тихо.
— Под наблюдением. Там же где и была, в доме синьоры Бонетти. По-прежнему прислуживает Орнелле.
Губы Марко искривились в подобии улыбки, от которой стало холодно.
— Хорошо. Пусть ждёт. Пусть думает, что пронесло. Пусть надеется.
Он замолчал, и в тишине хижины было слышно лишь прерывистое, неглубокое дыхание Софии. Лучано ждал, зная, что за этим молчанием скрывается буря, которую пока сдерживает лишь стальная воля его босса.
— А сама Орнелла? — наконец спросил Марко, не глядя на него.
— Ведёт себя как ни в чём не бывало. Готовится к какому-то благотворительному вечеру. Легко тратит твои деньги на благотворительность. Чувствует себя в безопасности под крылом синьоры Терезы.
К утру стоны, наконец, стихли. Наступившая тишина показалась цыганке зловещей. Она решила, что все кончено, но, заглянув внутрь, увидела иную картину. Марко сидел, по-прежнему прижимая к себе Софию, теперь уже закутанную в грубые одеяла. Его взгляд был устремлен в пустоту, а ее лицо покоилось у него на груди, и волосы рассыпались по его темной, пропотевшей рубахе. Одной рукой он бессознательно перебирал ее пряди, другой все так же крепко держал, не ослабляя хватку. Старуха многое видела на своем веку, но даже матери, охраняющие своих детей, редко цеплялись за них с такой животной, отчаянной силой.
— Она жива, — хрипло проговорил Марко, поднимая на нее усталые, запавшие глаза. — Но холодная, как лед. Ее бьет дрожь.
Цыганка тихо выдохнула, ощущая слабый проблеск надежды.
— Первый рубеж пройден. Теперь наступает второй. После жара приходит холод. Я нагрею камни, у меня есть специальные, нужно обложить ими ложе и постоянно согревать ее, чтобы судороги не вернулись. И поить горячим отваром. По ложке каждые полчаса. Это разгонит кровь.
Врачи в больнице, наверное, уже махнули бы рукой…
— Есть надежда? — в его голосе прозвучало такое отчаяние, что ей захотелось солгать, подарить ему призрачное утешение. Но она не могла.
— Надежда есть всегда. То, что она пережила первую ночь, — уже хороший знак. Многие не выдерживают и нескольких часов. Настоящая надежда появится, если она продержится вторую и третью ночь… а потом… потом ее ждет не менее трудный путь.
— Плевать. Главное, чтобы она жила. Со всем остальным я справлюсь.
Вторую ночь они тоже не спали. Теперь Марко лежал рядом с Софией, согревая ее своим телом, носил раскаленные камни от костра и снова возвращался, прижимаясь к ее ледяной спине. В хижине царило молчаливое напряжение, прерываемое лишь потрескиванием поленьев и его тихими, ободряющими шепотами. Цыганка, прикорнув у входа, просыпалась и видела одну и ту же картину: он растирал ее онемевшие руки, щеки, босые ноги, снова закутывал в одеяла, целовал в закрытые веки, словно пытаясь вдохнуть в нее часть своего тепла, своей воли. Большинство мужчин не способны на такое. Погорюют и найдут замену. Но этот не сдавался. Он вставал, приносил новые камни, поил ее отваром и снова ложился рядом, принимая ее холод как свой собственный.
И в один из таких моментов цыганку осенило: девушка выживет. Он не отдаст ее смерти. Не в этот раз. Но одного он не знал, и она не решалась ему сказать. Даже если София выживет, нет гарантии, что она останется прежней. Яд, который ей дали, мог парализовать не только тело, но и волю. Она могла навсегда остаться безмолвной куклой, лежащей на этих грязных пледах. Что тогда сделает он? Примет ли ее такой? Или, в отчаянии, сам призовет к ней костлявую гостью?
Но она плохо его знала. Никто не знал его таким. Под утро, совершенно обессиленный, с лицом, похожим на посмертную маску, он выбрался из хижины и, пошатываясь, подошел к костру.
— Уснула, — его голос был беззвучным шепотом. — Озноб прошел, пальцы теплые. Ну что? Теперь можно надеяться?
Вместо ответа она протянула ему глиняную кружку с дымящимся козьим молоком и кусок черствого хлеба.
— Ешь. Иначе следующим будешь ты, а тебе еще силы понадобятся.
— Что это значит, старая? — он с трудом поднес кружку к губам, руки его так дрожали, что молоко расплескивалось. Двое суток без сна и отдыха сделали свое дело. Но он выстоял. Вырвал ее из лап смерти. Одна мысль о том, какой ценой, заставляла содрогаться.
— Твоя девушка выживет, но это еще не конец.
Он поднял на нее свои изможденные, но все еще полные огня глаза, и она невольно содрогнулась.
— Я не знаю, какие последствия ее ждут. Кто-то восстанавливался полностью… кому-то требовались месяцы… а кто-то так и оставался растением до конца своих дней.
— Она встанет! — мрачно, но с непоколебимой уверенностью заявил он, залпом осушив кружку. — Раз выжила, значит, встанет на ноги! Или я буду не я.
Он вернулся в хижину, привычным движением уложил Софию на себя, обвив ее хрупкое тело своими сильными руками, и почти мгновенно провалился в забытье, запрокинув голову. Он выиграл первую битву. Но война за ее жизнь и ее душу была еще далека от завершения.
Прода от 27.02.2026, 13:09
ГЛАВА 47
Ожидание было для Марко пыткой, сравнимой разве что с подвешиванием на крюк. Вся его жизнь — это стремительный бросок к цели, где любая пауза была лишь тактическим маневром, рассчитанным по секундам. А теперь он был вынужден просто сидеть и слушать успокаивающий бред старой карги, которая твердила, будто кризис миновал, и София вот-вот очнется.
Он не верил ни единому слову. Его взгляд впивался в ее восковое лицо, отмечал легкую дрожь век, и внутри все сжималось в тугой, болезненный узел от осознания собственного бессилия. Он ложился рядом, касался пальцами ее резко очерченных скул и шептал, раз за разом повторяя одни и те же заклинания, словно они могли пробить стену, отделявшую ее от этого мира.
— Я не отступлюсь. Слышишь меня? Никогда. Я вцеплюсь в тебя так, что сам дьявол не разожмет моих рук. Разорву себя в клочья, лишь бы разделить с тобой каждую твою судорогу, но не отпущу. Потому что люблю. Слышишь, моя строптивая, холодная, безжалостная девочка? Люблю тебя. Очнись. Взгляни на меня. Назови Монстром, Дьяволом или Любимым. Да кем угодно, только проснись. Только не уходи, не оставляй меня. Умоляю.
Он никогда ни перед кем не пресмыкался. Не клянчил. А сейчас он молил эту хрупкую, безжизненную форму, и каждое слово жгло ему горло, не вызывая ни капли стыда. Ему казалось, что пока его голос витает в воздухе, у нее остается призрачный шанс за него зацепиться и вернуться.
Когда истощение наконец сморило его, он провалился в короткий, тревожный сон. Но среди ночи вздрогнул и вскочил, сердце бешено колотилось в груди. Он замер. А потом впивался слухом в тишину, выискивая звук ее дыхания.
Ее возвращение было внезапным и пугающим. Сначала ее тело выгнулось, рот распахнулся в беззвучном крике, сухие, потрескавшиеся губы ловили воздух с отчаянным, судорожным хрипом. Ни звука, только это жуткое, прерывистое дыхание и конвульсивные попытки вдохнуть глубже. От ужаса у Марко перехватило собственное дыхание. Он рванулся к ней, подхватил, прижал к себе, впиваясь взглядом в ее лицо, наблюдая, как грудная клетка хаотично вздымается и падает, пока наконец она не сделала глубокий, чистый, без хрипов вдох и не выдохнула, обмякнув в его объятиях. Холодный пот градом покатился у него по спине.
С облегчением, граничащим с изнеможением, он уложил ее обратно на жесткое ложе и рухнул рядом, закрывая глаза. И в этот момент почувствовал. Даже не увидел, а почувствовал, как она открыла глаза.
Он вскочил, как ужаленный, склонился над ней, опершись на локоть, и уставился, затаив дыхание. Все внутри замерло, когда тонкие веки дрогнули и приподнялись, открывая взгляд, полный немой боли и бездонной, животной усталости. Он хотел крикнуть, но смог лишь судорожно выдохнуть и застыл, боясь моргнуть, чтобы не спугнуть этот миг.
Возможно, на его лице даже мелькнула улыбка. Но она сползла с его губ, словно кожа, содранная заживо, когда он увидел, как по ее щекам, не встретившим его взгляда, покатились слезы. Она не произнесла ни слова. Не пошевелила рукой. Не дрогнула даже бровью.
И он все понял. Старая ведьма была права. Чтоб ей гореть в аду. Он рывком поднял Софию, прижал к своей груди, вцепился пальцами в ее волосы, пряча ее лицо в складках своей простой рубахи.
— Все наладится, — глухо прошептал ей в макушку. — Я все исправлю. Обещаю.
Он выскочил на улицу, чтобы глотнуть воздух и не чувствовать, как он входит и выходит из его легких. Подошел к цыганке, грубо развернул ее к себе.
— Я же предупреждала…
— Плевать! — его голос сорвался на хрип. — Ты скажешь, как заставить ее ноги ходить. Ты, старая карга, сотрешься в порошок, но поможешь мне поставить ее на ноги. Заставить говорить. Двигаться.
— Помогу… Если на то будет воля Всевышнего.
— Запомни старая, я сотру тебя в порошок, утоплю в собственных слезах. За каждый день без результата буду сдирать с тебя лоскут, твоей вонючей кожи!
Но цыганка даже бровью не повела.
— Если бы лоскутья моей плоти могли поднять ее, я бы отдала их все. Но пока рано что -то сдирать. Время покажет. Шансы есть. Но еще рано. Ты думал, она встанет и пустится в пляс? Она вернулась с преисподней. Немногие, ступившие туда, возвращаются обратно. Нужно время. Терпение. Я скажу, что делать. Может, встанет. А может, и нет. Ничего не обещаю.
Он стиснул зубы, сдерживая порыв встряхнуть эту наглую старуху, но сквозь ярость пробилось странное чувство —уважение к ней. Ее бесстрашие, ее честность, лишенная лести и страха, нравились ему. Именно поэтому она и дожила до таких лет.
— Говори, что делать. Я все исполню.
И он исполнял. Сам не ожидал от себя такой дьявольской выдержки. Это была не мужская работа, уж точно не занятие для Капо ди тутти капи. Но ему было наплевать. Его гордыня сдохла где-то между первым и вторым днем ее агонии. К черту ее.
Каждый час он втирал в ее руки и ноги вонючую мазь, пахнущую гниющим мясом, затем массировал все тело, разминая каждую косточку, каждую мышцу. Гонял кровь, заставлял конечности работать, сам сгибал и разгибал ее пальцы, кисти, локти и колени. Упрямо, методично, снова и снова.
В ее глаза старался не смотреть, потому что там его ждала персональная гильотина. В них не было ничего, кроме боли и ненависти. И он признавал за ней это право — ненавидеть. За то унижение, что она переживает, будучи полностью в его власти, беспомощной, исхудавшей, обнаженной. А для него она в этот момент была прекрасней, чем когда-либо.
К вечеру жирную мазь нужно было смывать, иначе она въедалась и начинала смердеть так, что даже бродячие псы обходили хижину стороной. Вместе с цыганкой они носили воду из колодца, грели ее на костре. Потом она оставляла его наедине с Софией.
Он разворачивал тряпки, которыми были замотаны ее конечности, он больше не чувствовал вони. Опускал её в корыто и мыл, тер мочалкой, смывая липкую мазь, а она молча прожигала его взглядом, и он ощущал ее ненависть каждой клеткой своей кожи.
— Когда сможешь держать нож в руке, я дам тебе шанс меня зарезать. Обещаю.
И он видел, как в ее взгляде, поверх ненависти, вспыхивала надежда на то, что этот день настанет. Такова была цена его победы над смертью — ее лютая ненависть, ставшая еще сильнее, чем прежде. Плевать. Пусть ненавидит. Пусть втягивает его в черную пучину своим презрением и перемалывает в порошок. Если такова плата за ее возвращение, он согласен платить вечно.
Но самым трудным оказалось накормить ее. Она стискивала губы и закрывала глаза. А ведьма говорила, что без пищи мышцы не восстановятся, силы не вернутся. Он давил на скулы, пытаясь разжать челюсти, и понимал, что у нее просто нет сил сопротивляться. И когда ему удавалось протолкнуть ложку бульона в ее приоткрытый рот, а по ее щекам катились слезы, он чувствовал, как ком подступает к его собственному горлу. Он не выдерживал и стонал, сгорая от отчаяния и слёзы наполняли его уставшие глаза:
— Пожалуйста. Умоляю тебя. Съешь хоть немного. Хочешь, я буду просить на коленях? Только не плачь. Я хочу, чтобы ты жила. Понимаешь? Жила! Я без тебя сдохну, девочка моя. Люблю тебя. Слышишь? Я тебя люблю! Живи, умоляю тебя, пожалуйста. Его слова проникли в её душу, заставили на мгновение обмякнуть в его руках, позволить ему прижать её к себе. От отчаяния и безысходности она заскулила, он гладил её по голове и продолжал уговаривать.
Ее губы дрогнули. Он снова поднес ложку, и на этот раз она позволила влить бульон и даже сглотнула. Он прижал ее к себе и тихо, прошептал: любимая, моя.
Спустя несколько дней приехал Лучано. Он замер на пороге, не веря собственным глазам: его босс, дон всех донов, вгрызаясь зубами в собственную ярость и отчаяние, вручную стирал в деревянном чане вонючие тряпки.
Прода от 27.02.2026, 14:57
ГЛАВА 48
Воздух в хижине был густым и тяжёлым, пахло травами, дымом и болезнью. Марко сидел на низком табурете у топчана, одной рукой медленно втирая в онемевшую кисть Софии едкую, вонючую мазь, другой придерживая её локоть. Его движения были монотонными, почти механическими, отточенными за эти бесконечные дни. Руки, привыкшие сжимать рукоять кинжала или стакан виски, теперь выполняли работу сиделки, и в них не было ни неуверенности, ни отторжения. Только яростная, сосредоточенная решимость.
В дверном проёме, заслонив собой дневной свет, возникла высокая, плотная фигура Лучано. Он стоял молча, давая боссу закончить свой ритуал. Марко обернулся, лишь когда закончил растирать запястье и накрыл руку Софии грубым шерстяным платком.
— Говори с чем ты приехал, что узнал? — его голос, лишенный всяких эмоций, прозвучал хрипло, было заметно, что он устал.
Лучано переступил порог, окинув взглядом убогую обстановку и бледное, безжизненное лицо Софии. Она лежала на топчане, укрытая шерстяным пледом или платком, глаза были закрыты.
Его собственное лицо оставалось каменным, но в глазах мелькнула тень чего-то, что могло бы сойти за сочувствие.
— Нашли, — коротко бросил он. — Служанка. Мария Грациано. Приехала с синьорой Орнеллой из их калабрийского имения. Служит ей чуть ли не с первого дня рождения. Предана твоей кузине, как собака.
Марко медленно поднял голову. Его глаза, запавшие от недосыпа, встретились со взглядом Лучано. В них не было ни удивления, ни ярости. Лишь ледяная, бездонная пустота, куда страшнее любого гнева.
— Орнелла, — произнёс он, — не думал, что она способно на такое. скорее Кьяра. Но чтобы Орнелла.
— Прямых доказательств нет, — предупредил Лучано. Всего лишь запись как она вносит в покои Софии чай. Я не стал форсировать и допрашивать её. Только ты сам можешь решать, как поступить, если она действовала по указке Орнеллы. Она не могла отравить София по собственному желанию.
Её связи, её преданность… логика указывает на Орнеллу. Она всегда была умнее и злее своей сестры. И мстительнее. А ты запретил ей сидеть с тобой за одним столом. Она возненавидела Софию.
Марко отвернулся, его взгляд снова упал на Софию. Он провёл пальцем по её ладони, словно пытаясь запустить в ней какую-то невидимую цепь.
— Где сейчас служанка? — спросил он тихо.
— Под наблюдением. Там же где и была, в доме синьоры Бонетти. По-прежнему прислуживает Орнелле.
Губы Марко искривились в подобии улыбки, от которой стало холодно.
— Хорошо. Пусть ждёт. Пусть думает, что пронесло. Пусть надеется.
Он замолчал, и в тишине хижины было слышно лишь прерывистое, неглубокое дыхание Софии. Лучано ждал, зная, что за этим молчанием скрывается буря, которую пока сдерживает лишь стальная воля его босса.
— А сама Орнелла? — наконец спросил Марко, не глядя на него.
— Ведёт себя как ни в чём не бывало. Готовится к какому-то благотворительному вечеру. Легко тратит твои деньги на благотворительность. Чувствует себя в безопасности под крылом синьоры Терезы.
