Прода от 24.02.2026, 12:24
ГЛАВА 44
Война с Галло, интриги Данте, переговоры с донами — все это отступило на второй план, превратившись в далекий, невнятный шум. Единственным якорем, единственной реальностью для Марко в последние дни стала София. Ее молчаливое присутствие в доме, ее отстраненность, которую он тщетно пытался пробить то яростью, то подарками, то тихой, почти унизительной мольбой.
Он возвращался с очередной встречи, чувствуя вкус пепла во рту. Переговоры зашли в тупик. Руссо тянул время, и это было плохим знаком. В голове зрели планы ответных ударов, расчеты, схемы. Но все они разбивались о единственный, мучительный образ — ее лицо, озаренное утренним солнцем, когда она смотрела в окно, словно видя что-то за пределами его досягаемости.
Он почти бежал по коридору к ее комнатам, движимый животной потребностью убедиться, что она здесь, что она дышит, что она все еще его. Этот патологический страх потерять ее стал его тенью, его постоянным спутником. Он распахнул дверь в ее апартаменты…
И мир рухнул…
Он застыл на пороге, мозг отказывался обрабатывать картинку. София лежала на персидском ковре, безмолвная и неестественно прямая. Рядом валялся опрокинутый серебряный поднос, из разбитой фарфоровой чашки растеклось темное, пахнущее травами пятно.
Боль пришла как физический разряд, парализующий и выжигающий все внутри. Она пронзила его с такой силой, что он на мгновение ослеп. Потом адреналин заполнив собой внутренности впитался в кровь.
Он не помнил, как бросился к ней. Не чувствовал пола под ногами. Не слышал собственного хриплого вопля, вырвавшегося из самой глотки. Он упал на колени, его пальцы, грубые и неумелые, потянулись к ее лицу, к шее, в отчаянных поисках пульса. Кожа была холодной и влажной. Он схватил ее за плечи, приподнял, тряся, вглядываясь в бледное, до синевы, лицо. Глаза были закрыты, из уголка рта стекала тонкая струйка прозрачной пены.
— София! — ее имя сорвалось с его губ оглушительным рыком, полным такого первобытного ужаса, что он сам его не узнал. — София, слыышиишь меня? Дыышии!
Он не слышал ответа. Не слышал ничего, кроме звенящей тишины в собственной голове. Глухота отчаяния. Он прижал ее к себе, ощущая, как ее безвольное тело безжизненно обвисло в его руках. Потом вскочил, подхватив ее на руки, и ринулся в коридор.
Его сознание сузилось до тоннеля. Он бежал, сжимая в объятиях свое самое ценное сокровище, и видел лишь мелькающие лица охранников, перекошенные гримасами шока. Его ноги стали ватными, в груди заныла тупая, сковывающая боль. Он снова посмотрел на ее лицо, на синеватые, приоткрытые губы, и осознание ударило его, как нож под ребра.
Если она мертва, он сравняет с землей эту виллу. Он уничтожит всех, кто был причастен. А потом… потом он найдет свой браунинг и пустит себе пулю в висок. Без нее не было ничего. Ни власти, ни денег, ни смысла.
Он прижал ее еще сильнее, и из его горла вырвался протяжный, животный рев, от которого заложило уши.
— ВРААЧА! СКОРЕЕ!
Стерильный белый свет частной клиники, лучшей в Палермо, резал глаза. Марко стоял, вцепившись пальцами в подоконник, и смотрел, как врачи суетятся вокруг неподвижной фигуры на каталке. Его собственная рубашка была залита ее слюной, или может быть пеной. Он чувствовал ее запах, смешанный с запахом смерти, и его тошнило.
Подошли двое — пожилой главврач и молодой невролог. Их лица были масками профессиональной озабоченности, но в глазах читалась растерянность.
— Синьор Бонетти, — начал главврач, нервно поправляя очки. — Мы провели экспресс-анализы. Следов ядов… не обнаружено. Возможно, это что-то другое. Но времени на уточнение и исследование почти нет, но мы взяли все тесты.
Марко медленно повернул к ним голову. Его взгляд был пустым и тяжелым, как гробовая крышка. Врач невольно отступил на шаг.
— Но? — односложно бросил Марко. Его голос звучал хрипло, будто он наглотался стекла.
— Но клиническая картина… она нетипична. Сильнейший спазм гладкой мускулатуры, приведший к временному параличу конечностей. Критически низкое давление, замедление сердечного ритма. Это… это похоже на острый неврологический приступ. Возможно, разрыв сосуда, внутреннее кровотечение. Уровень гемоглобина опасно низок. Нам нужно полное, углубленное обследование, МРТ, пункция… но в ее нынешнем состоянии… мы не можем рисковать. Она подключена к аппаратам жизнеобеспечения. Она… в критически опасном состоянии.
Марко оттолкнулся от подоконника. Его движение было плавным и страшным. Он подошел вплотную к главврачу, и тот, почувствовав исходящую от него ледяную волну ненависти, прижался к стене.
— Вы не знаете, что с ней? — прошипел Марко, и его пальцы впились в грудки халата врача. — Вы не можете ее лечить?
— Медицина… она не всесильна, — выдавил тот, бледнея. — Мы делаем все, что в наших силах. Но сейчас… нам остается только надеяться и ждать.
— ЖДАТЬ? — голос Марко взорвался грохотом, от которого задребезжала стеклянная перегородка. — Она умирает, а вы предлагаете ЖДАТЬ? Ты сейчас будешь молиться! Слышишь, молиться, чтобы она выжила, иначе я тебя самого отправлю в агонию!
Из-за его спины появился Лучано и мягко, но настойчиво отвел руку Марко. — Босс. Дыши. Ты ей не поможешь так.
Марко отшатнулся, проводя рукой по лицу. Он снова посмотрел в палату, на бледное, восковое лицо Софии, опутанное проводами и трубками. Бессилие, острое и унизительное, скрутило его в пружину. Он был королем подпольной империи, его слово решало судьбы городов, а сейчас он не мог спасти одну-единственную женщину.
Его рука машинально полезла в наружный карман за сигаретами, не найдя их инстинктивно опустилась во внутренний, неожиданно пальцы наткнулись на смятый клочок бумаги. Он почти забыл о нём. О цыганке, о ее бредовых предсказаниях. Он вытащил его, чтобы швырнуть в урну, но его взгляд упал на корявые буквы с адресом и память воскресила слова: «Смерть ходит за тобой по пятам… Ты найдешь меня, когда поймешь, что проигрываешь. Когда твой собственный разум станет твоей клеткой».
Проигрываешь. Клетка. Его разум, всегда бывший его главным оружием, сейчас был парализован страхом и бессилием. Он проигрывал. Врачи с их стерильными перчатками и пустыми глазами были бессильны. Его власть, его деньги — бесполезны.
Его взгляд снова упал на Софию. На монитор, где ее сердцебиение прорисовывало слабую, неровную кривую. Аппараты жизнеобеспечения. Они не лечили. Они просто поддерживали в ней жизнь, пока яд… а он уже не сомневался, что это яд, медленно делал свое дело.
Новый прилив ярости, холодной и расчетливой, вытеснил отчаяние. Он не будет ждать. Он не позволит им превратить ее в овощ, подключенный к машинам.
Он резко развернулся и вошел в палату, отстранив медсестру.
— Что вы делаете? — испуганно вскрикнула она.
Марко не ответил. Его пальцы потянулись к датчикам на теле Софии, к трубкам. Он отключил монитор, с характерным писком возвестившим о разрыве связи. Врачи замерли в ужасе.
— Босс! — шагнул к нему Лучано.
— Они не помогут, — сквозь зубы прорычал Марко, срывая последний электрод. — Здесь ей не помогут.
Он наклонился, осторожно, как хрустальную вазу, подхватил Софию на руки, обрывая капельницу. Ее голова беспомощно откинулась на его плечо.
— Вели подогнать машину к выходу, — приказал он Лучано, и в его голосе не осталось и тени сомнения. — Мы едем.
— Куда? — не понял Лучано.
Марко вынес Софию из палаты, проходя мимо ошеломленных врачей. Он сжал в кулаке злополучный бумажный клочок.
— Туда, где не нужны их аппараты. К той, что предсказала это. Мы едем к цыганке. Вот адрес возьми.
Прода от 25.02.2026, 13:00
ГЛАВА 45
Машина мчалась по ночным улицам Палермо, оставляя за собой огни фешенебельных кварталов. С каждым поворотом пейзаж за окнами менялся, словно спускаясь по социальной лестнице. Роскошные виллы сменялись скромными домами, потом пошли обшарпанные фасады с облупившейся штукатуркой, забитые окна, горы мусора на обочинах. Воздух, врывавшийся в приоткрытое окно, теперь нес не аромат моря и цветов, а запах нищеты, затхлости и отчаяния.
Марко сидел на заднем сиденье, прижимая к себе Софию. Ее тело было холодным и безжизненным, даже слабый, прерывистый стон, оповещавший, что она ещё жива, не вырывался из ее губ, заставляя его сердце сжиматься в ледяной ком. Он гладил ее волосы, целовал ее лицо, шептал что-то бессвязное, умолял, угрожал, обещал все сокровища мира — лишь бы она открыла глаза.
— Быстрее, — его голос был хриплым от напряжения. Он не отрывал взгляда от ее лица, освещенного мелькающими уличными фонарями. Каждая неровность, каждый тормоз отзывались в нем вспышкой ярости. Ему казалось, они ползут, как черепахи в тягучем кошмаре. Время растянулось, стало вязким и безжалостным.
Лучано, сидевший рядом с водителем, молча вглядывался в лабиринт узких, плохо освещенных улочек. Даже он, видавший виды, чувствовал ледяные пальцы тревоги. Этот район был чужим. Здесь не работали их деньги, их власть, их страх. Здесь царили свои законы, древние и ещё более жестокие, чем их.
Наконец, они свернули в тупик, упиравшийся в груду битого кирпича. Дальше путь был только пешком.
— Здесь, — коротко бросил Лучано, заглушая двигатель.
Марко распахнул дверь и вынес Софию на руках. Воздух был густым и спёртым. Где-то в темноте слышался плач ребенка и пьяные крики. Он двинулся за Лучано, который шёл впереди, двигаясь в темноте к единственному слабо освещенному окну в конце улицы, к тому дому, адрес которого был нацарапан на грязном клочке бумаги.
Дверь открылась прежде, чем он успел постучать. Как будто их здесь ждали. На пороге стояла цыганка. Та самая. Она выглядела еще более древней и сморщенной в тусклом свете, падающем из хижины и единственного фонаря на противоположной стороне улицы. Ее черные глаза, словно две угольные ямы, сразу устремились на бледное лицо Софии.
— Неси внутрь, — проскрипела она, не выражая ни капли удивления. — А вы останьтесь. — Махнула рукой Лучано и водителю.
Хижина была такой же, как и ее хозяйка — старой, пропахшей травами, дымом и чем-то неуловимо мистическим. Марко уложил Софию на грубый топчан, застеленный потертыми пледами. Его руки дрожали. На потолке светилась единственная лампочка без абажура, но её было достаточно, чтобы осветить небольшое помещение, в котором жила старуха.
Марко наблюдал как цыганка, склонившись над девушкой, костлявыми, усеянными кольцами пальцами грубо оттянули веко Софии, внимательно осмотрела наклоняя голову то в одну сторону, то в другую. Потом раздвинули ей губы, заглянули в рот, сунула палец и поводив им вытащила его и внимательно осмотрела. Что-то пробормотала себе под нос на непонятном языке.
— Ну? — нетерпение Марко было подобно взведенному курку.
—Я так и думала, — выдохнула старуха, отходя к полкам, заставленными склянками и пучками сухих трав. — Яд.
Слово повисло в воздухе, тяжелое и окончательное. Все сомнения, все надежды на хороший исход рухнули.
— Противоядие! У тебя есть противоядие? Ты знаешь, как её спасти? — Марко шагнул к ней, его тело напряглось, как у пантеры, готовой к прыжку.
Старуха повернулась к нему. Ее лицо было бесстрастной маской.
— Яд этот… старый. Готовила его я. И противоядие есть. Но я не знаю, сколько времени отрава была в ее крови. Не знаю, какой урон успела нанести. Жизнь и смерть сейчас воюют внутри нее. Исход этой битвы зависит не от моего зелья, а от ее воли к жизни и от воли высших сил.
Марко заслонил собой Софию, его глаза метали молнии.
— Высшие силы? Я принес ее не к священнику. Я принес ее к тебе. А ты, я знаю, давно не в ладах с небесами. Так что найди способ. Сейчас. Или я лично отправлю тебя на тот свет, чтобы ты могла объясниться с твоим всевышним лицом к лицу.
Цыганка смотрела на него, в ее взгляде не было страха. Было странное понимание, почти уважение к его отчаянной ярости. Она протянула ему маленький, темный стеклянный флакон.
— Настойка. Действует медленно. Я не могу обещать ничего. Если переживет четвёртый день — будет жить. Если нет… — она развела руками.
Марко схватил флакон. Его пальцы сжали хрупкое стекло так, что оно затрещало. Он знал, что это игра жизни со смертью. И кто в ней победит никто не знает. Но сейчас это была его единственная ставка.
Он повернулся к Софии, приоткрыл ее губы и влил содержимое флакона ей в горло. Потом опустился на колени рядом с топчаном, схватил ее холодную руку и сжал в своей.
Началось ожидание. Самые долгие и мучительные часы в его жизни.
Агония Софии стала и его агонией. Через полчаса она уже металась в жару, ее тело сковывали судороги, тихие стоны перерастали в вопли боли. Марко сидел рядом, стиснув зубы до хруста, чувствуя, как ее страдания прожигают его изнутри. Он был бессилен. Бессилен, как никогда в жизни.
Иногда ярость перехлестывала через край. Он вскакивал и хватал цыганку, впиваясь пальцами в ее тощие плечи, тряс ее, требуя, угрожая, его голос срывался на дикий, нечеловеческий рев.
— Сделай что-нибудь! Дай ей что-нибудь от боли! Слышишь, ведьма?!
Старуха лишь качала головой, ее глаза были полы бездонной, древней печали.
— Не могу. Теперь ее тело борется само. Лекарства бессильны. Наступил кризис. Мы можем только ждать.
И он снова падал на колени рядом с Софией, гладил ее горячий лоб, шептал слова, которых сам не понимал. Он, Марко Бонетти Капо ди тутти капи, человек, в чьих руках была жизнь и смерть тысяч людей, сейчас был всего лишь обезумевшим от страха мужчиной, молящим о жизни одной-единственной женщины. И эта молитва, отчаянная и безответная, была обращена не к богу, а к темным, древним силам, что обитали в душной хижине цыганки, на самом дне мира, куда не доходил свет и куда не простиралась его власть.
Прода от 26.02.2026, 15:08
ГЛАВА 46
Старуха пристроилась у входа в хижину, свернувшись на грубой циновке, но сон не шел к ней. Из-за двери доносились приглушенные звуки, слагавшиеся в жуткую симфонию страдания: сдавленные женские стоны, прерывистое, хриплое дыхание, и мужской голос то низкий, проклинающий все на свете, то переходящий в отчаянный шепот, похожий на молитву. Под этот шепот стоны на время затихали, будто убаюканные, но ненадолго, чтобы через несколько минут возобновиться с новой, леденящей душу силой.
Мучения девушки длились так долго, что в сердце самой цыганки начала закрадываться червоточина сомнения. Действительно ли противоядие работает? Она мысленно готовилась к расплате, уже ощущая на своей шее ледяное дыхание возмездия. Но каждый раз, когда Софию выкручивало в новом приступе судорог, Марко поднимал ее с топчана, сжимая в объятиях, и выносил из душной хижины на прохладный ночной воздух.
Он ходил с ней по пыльной земле, прижимая к своей груди, его мощные руки, потемневшие от грязи и пота, сжимали ее безвольное тело с такой силой, словно пытались физически удержать ускользающую жизнь. За эти сутки он изменился до неузнаваемости: глаза ввалились и горели лихорадочным блеском, щеки покрыла густая щетина. Казалось, прошел не день, а целый месяц. Но он стойко переносил каждую ее судорогу, каждое всхлипывание, словно его собственное тело принимало на себя часть ее агонии. Капли пота стекали по его вискам, вены на руках вздулись от невыносимого напряжения, но он не выпускал ее ни на секунду, вцепившись в свою ношу с решимостью, способной оспорить саму смерть.
