— Скажи, как отблагодарить тебя? Хочешь я куплю тебе дом, в любом месте, где скажешь.
— Зачем он мне? Мне не так много нужно, как вам молодым.
— Может квартиру, на две или три спальни? Скажи, что ты хочешь?
— Хороший ты человек дон. Хочу, чтобы сохранил свою любовь и свою женщину. А мне ничего не надо. Забирай её и езжайте с Богом.
— Возьми деньги.
— Ты уже давал мне деньги. Столько, что на мой век хватит.
— Тогда, звони если что, телефон я тебе оставил.
Он развернулся и направился к машине. Сел рядом с Софией и приказал ехать. Он не отпускал её руку всю дорогу, смотрел на её профиль, на спокойное выражение её лица, и чувствовал, как что-то тёмное и тяжёлое внутри него начинает понемногу таять. Её пальцы были тёплыми и живыми в его руке. И когда она повернулась к нему и улыбнулась, впервые за долгие недели, он понял, что готов простить самому себе все свои грехи, лишь бы эта улыбка никогда не сходила с её лица.
Они ехали домой. Не в логово змей, не в поле битвы, а домой. И впервые за долгое время Марко позволил себе надеяться, что у них всё ещё может быть будущее.
Вилла встретила их торжественной тишиной. Высокие стены, казалось, впитали в себя все отголоски недавних бурь, и теперь в залах царила хрустальная, звенящая чистота. Когда Марко, не выпуская руки Софии, переступил порог, первой навстречу вышла Тереза.
Её лицо, обычно непроницаемое, смягчилось. В глазах, острых и всевидящих, вспыхнул редкий огонёк глубокого, безмолвного облегчения.
— Добро пожаловать домой, дитя моё, — обратилась она к Софии, и в её голосе не было ни фальши, ни холодной оценки. Было признание. Признание её права стоять здесь, на этом полу, в этом доме, держа за руку её внука. Она сделала шаг вперёд и мягко, по-семейному, поцеловала Софию в обе щеки.
— Я молилась за твоё выздоровление. И спасибо Господу, он услышал.
За спиной у Терезы, словно тень, возникла Кьяра. Её лицо было бледным, но идеально выстроенным. Губы растянулись в предупредительной, нереально широкой улыбке, не достававшей до глаз.
— София! — её голос прозвучал чуть выше обычного, выдав напряжение. — Какое чудо! Мы уже и не надеялись... — Она порывисто обняла её, и в этом объятии София почувствовала не искренняя радость, а тщательно отрепетированный жест. —Теперь, наконец, в доме снова будет мир.
Принимая объятия Кьяры, София уловила фальшь. Под тонкой тканью платья мускулы кузины Марко напряглись как натянутая струна.
Она понимала, что эта девушка не отдаст ей Марко без боя. А значит это не конец войне. Это лишь новое перемирие, хрупкое и ненадёжное. Но сейчас это не имело значения.
Марко, всё это время не отпускавший её руку, мягко, но настойчиво повёл её вверх по лестнице, к их, теперь уже по-настоящему их апартаментам. Ему не терпелось увести её из-под этих взглядов, искренних и притворных, унести в единственное место, где они могли быть одни.
Дверь в спальню закрылась, отсекая внешний мир. Здесь пахло свежими цветами, свежестью, чистотой и едва уловимыми нотами его парфюма. Знакомый, властный аромат, который она когда-то боялась, а теперь ассоциировала с безопасностью. Лунный свет, пробиваясь сквозь полупрозрачные гардины, рисовал на полу причудливый узор из серебра и теней.
Они остались стоять посреди комнаты, всё ещё держась за руки, словно не решаясь сделать первый шаг. Столько дней разлуки, страха и невысказанных слов висело между ними. Он поднял руку и медленно, давая ей время отстраниться, коснулся её щеки. Пальцы, грубые и сильные, скользнули по коже с невероятной, почти болезненной нежностью.
— Я боялся прикасаться к тебе, — прошептал он, его голос был низким и глухим в тишине комнаты. — Боялся снова увидеть в твоих глазах страх.
В ответ она прикрыла глаза, прижавшись щекой к его ладони. Это было её безмолвное разрешение. Её ответ.
Этот жест снял все оковы. Он наклонился и нашёл её губы. Их поцелуй, первый за долгие недели был бесконечно медленным, исследующим, почти благоговейным. Он был полон вопроса и обещания одновременно. Она ответила ему, её губы размякли и приоткрылись под его напором, и тихий, сдавленный вздох вырвался из её груди.
Его пальцы дрогнули и принялись расстёгивать пуговицы на её простом платье. В котором она проводила дни в хижине цыганки. Ткань, шелестя, соскользнула на пол, образуя у её ног тёмное пятно. Он отвёл её к кровати, и она позволила себя вести, её взгляд не отрывался от его лица, освещённого лунным светом.
Они вместе легли на прохладное шёлковое покрывало, и его руки, тёплые и уверенные, принялись открывать её заново, как бесценный свиток. Каждое прикосновение было новым обещанием. Его губы скользили по ключице, спускались к груди, заставляя её выгибаться под ним с тихим стоном. Он ласкал её, как драгоценность, которую боялся повредить, а она, в свою очередь, впервые с нежностью и смелостью касалась его. Её пальцы впивались в его плечи, скользили по напряжённым мышцам спины, срывая с его губ низкий, одобрительный ропот.
Тени на стене ожили, сплетаясь в немом, страстном танце. Не было спешки, не было грубой животной жажды, лишь медленное, неотвратимое нарастание волны желания, сметающей все преграды. Он входил в неё с бесконечной бережностью, давая телу привыкнуть, и когда она, закинув голову, тихо вскрикнула, в её голосе не было боли, лишь полное, безоговорочное приятие.
Их ритм родился сам собой — древний, как само море, мощный и неспешный. Он смотрел в её глаза, тонул в их тёмной глубине, и видел в них не покорность, а дар. Дар доверия, который она ему вручала. Это знание удесятеряло каждое ощущение. Её ноги обвились вокруг его бёдер, её тело отвечало ему встречным движением, и вскоре они уже парили в едином вихре, где не было ни прошлого, ни будущего, только всепоглощающее настоящее.
Её стоны, тихие и прерывистые, смешивались с его хриплым дыханием. Он чувствовал, как её тело начинает сжиматься вокруг него, и это стало для него сигналом. С последним, сокрушительным толчком он погрузился в неё до конца, и её имя, вырвавшееся из его груди, прозвучало как клятва. Вслед за ним настиг её собственный крик, глухой и блаженный, когда её сознание распалось на миллиарды сверкающих осколков наслаждения.
Тишина, наступившая потом, была густой и сладкой. Он не отпускал её, перекатываясь на бок, но продолжая держать в объятиях. Их сердца отбивали бешеный ритм, постепенно успокаиваясь. Он прижимался губами к её влажному виску, её пальцы бессознательно перебирали его волосы.
За окном всё так же светила луна, а в комнате пахло их любовью, тёплой кожей и дорогим шёлком. Никакие слова не были нужны. Всё было сказано без них. В этом хрупком переплетении тел и душ родилось новое понимание. Боль и страх остались за дверью. Здесь же, в царстве шёлка и теней, началось их настоящее исцеление.
Глубокая ночь окутала спальню, нарушаемая лишь мерным дыханием Марко. София лежала, прислушиваясь к этому звуку, её рука покоилась на его груди, чувствуя под ладонью спокойный ритм сердца. Его тепло, смешанное с терпким запахом кожи и дорогого парфюма, стало для неё символом безопасности за эти недели. Казалось, ничто не может нарушить этот хрупкий мир, выстраданный такой страшной ценой. Но когда он внезапно замер, а затем осторожно высвободился из её объятий, в его движениях появилась та смертельная собранность, что предшествует буре.
Он одевался в темноте, его силуэт вырисовывался в лунном свете, пробивавшемся сквозь жалюзи. Каждое его движение — застегивание ремня с тяжелой пряжкой, щелчок кобуры, металлический звук заряжаемого пистолета, было отточенным и безжалостным. Она наблюдала за ним, приподнявшись на локте, и тревога медленно подкрадывалась к её сердцу, сжимая его холодными пальцами.
— Ты уезжаешь, сейчас ночью? — тихо спросила она, уже зная ответ.
Он повернулся к ней, и в лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора. На мгновение в его глазах мелькнула тень чего-то сложного возможно сожаления, а может, предчувствия. Он подошёл к кровати, наклонился и прижался губами к её виску. Его прикосновение в ночной прохладе было обжигающе горячим.
— У меня деловые переговоры, некоторые партнёры приезжают издалека, и любят встречаться только ночью, чтобы о них никто не узнал. — Ответил он уклончиво, но в его глазах тёмных и бездонных, она прочитала опасный блеск. — Не волнуйся, ты ещё будешь спать, когда я вернусь.
Он сказал это с такой плохо скрываемой небрежностью, что ей захотелось кричать. Она понимала — в их мире важные встречи происходят под покровом ночи, когда город засыпает, а на улицах остаются только тени тех, кто решает судьбы. Но именно это знание и заставляло её сжимать пальцами шёлк простыни до побелевших костяшек.
Он вышел, не оглянувшись, и вскоре за окном послышался сдержанный рокот нескольких отъезжающих автомобилей. Сердце её упало. Она подбежала к окну и увидела, как мерседес в сопровождении четырёх чёрных внедорожников с затемнёнными стеклами бесшумно покидают территорию виллы, увозя часть её только что обретённого мира. В воздухе повисла зловещая тишина, нарушаемая лишь далёким лаем собак.
Ночь тянулась мучительно долго. Вилла, ещё недавно бывшая крепостью, теперь казалась огромной пустой ловушкой. Каждый скрип, каждый отдалённый звук заставлял её вздрагивать. Она пыталась читать, но буквы расплывались перед глазами. Она смотрела на луну, и теперь её холодный свет казался зловещим предзнаменованием.
Она так и не смогла заснуть. Утром, спустившись в столовую, чтобы выпить воды, в холле первого этажа, заметила Терезу Бонетти, одиноко сидящую в кресле с высокой спинкой перед стеклянной стеной, выходящей в сад и на подъездную дорогу к дому.
Старая синьора не двигалась, её поза была неестественно прямой, словно высеченной из камня. В руках она сжимала не чашку кофе, а старые, потёртые чётки из чёрного дерева. Пальцы её, покрытые тонкой паутиной морщин, медленно перебирали бусины, движение за движением, в ритме заученной за десятилетия молитвы. Но взгляд её был прикован не к религиозному атрибуту, а к пустой подъездной аллее за стеклом.
Тереза Бонетти, рождённая в этом мире и вышедшая замуж за его правителя, знала цену ночным отъездам. Она проводила так бессчётное количество ночей — сначала ожидая возвращения мужа Марио Бонетти, затем сына дона Вито Бонетти, чья власть простиралась на всю Калабрию, а теперь — своего внука. Каждый такой выезд мог стать последним. За внешним спокойствием, за маской невозмутимости, которую она носила как доспехи, скрывался вечный, изматывающий страх и переживания за чью-то родную жизнь.
Она вспоминала те ночи, когда ждала Вито. Звонок телефона в предрассветной тишине мог принести как весть о триумфе, так и извещение о смерти. Она научилась читать лица вернувшихся солдат ещё до того, как они открывали рот. По их позе, по взгляду, по тому, как они опускали глаза, встречая её взор. И сейчас, глядя на пустую дорогу, она ловила себя на тех же старых, отточенных страхом ощущениях. Её сердце, старое и уставшее, сжималось от знакомой боли. Боли ожидания, смешанной с ужасом перед тем, что могли принести рассветные часы.
Она видела, как София спустилась вниз, заметила её бледное, невыспавшееся лицо. Их взгляды встретились на мгновение — взгляд юности, ещё не привыкшей к этому грузу, и взгляд старости, несущей его всю жизнь. Им не нужны были слова. Они были объединены общим страхом, общим ожиданием. Тереза чуть кивнула, безмолвно приглашая девушку разделить с ней эту тягостную вахту. Она понимала, что, если её внук не вернётся, их миры рухнут вместе — и мир старой женщины, видевшей слишком много смертей, и мир молодой, только что нашедшей любовь. И потому она сидела недвижимо, её спина оставалась прямой, а пальцы продолжали свой немой диалог с Богом, в которого она всё ещё пыталась верить, молясь о том, чтобы и на этот раз её мальчик вернулся домой. Пусть раненый, пусть искалеченный, но живой.
— Доброе утро, бабушка, — едва слышно произнесла София, подходя ближе к старушке.
— Надеюсь, дитя моё, оно будет добрым и мой внук вернётся. Присядешь или пойдёшь досыпать? Ты проснулась в такую рань сегодня.
— Я не спала, бабушка, не смогла, спустилась, чтобы попить воды.
— Присядь, я распоряжусь, чтобы принесли кофе и чай. Давай подождём Марко здесь. Он с минуты на минуту должен вернуться.
— Вы знаете, что его нет?
— Как же не знать. Он же мой внук.
Они сидели рядом, две женщины, связанные любовью к одному мужчине, и тишина между ними была красноречивее любых слов. Даже Кьяра, увидев их вместе быстро метнулась в свою комнату. Все в этом доме, от горничных до охранников, замерли в тревожном ожидании. И ждали, как выяснилось, плохих вестей.
Когда багровые лучи солнца, словно капли крови, позолотили горизонт, София, услышала приглушенный, но неотвратимый рокот подъезжающих машин. Не пять, как уезжало, а две. И звук их двигателя был другим — надорванным, хриплым. Сердце её забилось с бешеной, животной силой, превосходящей боль. Она сорвалась с места и побежала навстречу, не замечая холодного мрамора под босыми ногами, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего ужаса.
Она выскочила из дома как раз в тот момент, когда с глухим стуком распахнулись дверцы одного из автомобилей. Из машины опираясь на плечо одного из своих солдат, вышел Лучано. Но это был не тот Лучано, которого она знала- всегда уверенный, спокойный и прочный как каменная стена. Сейчас его лицо было землистым, будто из него вытянули все жизненные соки. Безупречный костюм был изорван и пропитан темной, почти черной кровью, а в глазах — пустота, страшнее любой физической боли. Взгляд его был устремлен в никуда, будто он видел не роскошный холл, а адское пекло, из которого только что выбрался.
— Лучано! — крикнула София, её голос сорвался от предчувствия, в нем звенела отчаянная мольба. — Где Марко?
Он медленно, с нечеловеческим усилием поднял на неё взгляд, и в этом взгляде было столько бездонного горя и немого укора к самому себе, что её ноги подкосились, и она едва удержалась на ногах.
— Его больше нет, — прошептал Лучано, его голос был безжизненным, хриплым, как у человека, говорящего из самой глубины могилы.
Холод, пронзительный и абсолютный, сковал её изнутри. Он поднялся от пят по позвоночнику и разлился ледяной волной, парализуя разум и тело. Она не могла дышать, воздух не поступал в легкие.
— Что... что случилось? — выдавила она, и собственный голос показался ей чужим, доносящимся издалека.
— Это была засада, — Лучано покачал головой, не в силах оторвать взгляд от узоров на мраморном полу, словно ища в них ответ. — Старый лис Алфонсо Галло обманул нас. Дал гарантии. Пригласил на переговоры. Мы вошли в ловушку, как слепые котята. — Он замолчал, сглотнув ком в горле. — Из двадцати человек погибли почти все. Вырезали нас, как скот.
София схватилась за перила лестницы, чтобы не упасть. Мир плыл перед глазами, краски сплелись в уродливую, кровавую абстракцию. Где-то позади она услышала сдавленный вздох Терезы, и тихие шаги и вздохи сбегавшейся прислуги.
— А Марко? — её шёпот был едва слышен, последняя, отчаянная надежда, теплящаяся в ледяной тьме.
— Зачем он мне? Мне не так много нужно, как вам молодым.
— Может квартиру, на две или три спальни? Скажи, что ты хочешь?
— Хороший ты человек дон. Хочу, чтобы сохранил свою любовь и свою женщину. А мне ничего не надо. Забирай её и езжайте с Богом.
— Возьми деньги.
— Ты уже давал мне деньги. Столько, что на мой век хватит.
— Тогда, звони если что, телефон я тебе оставил.
Он развернулся и направился к машине. Сел рядом с Софией и приказал ехать. Он не отпускал её руку всю дорогу, смотрел на её профиль, на спокойное выражение её лица, и чувствовал, как что-то тёмное и тяжёлое внутри него начинает понемногу таять. Её пальцы были тёплыми и живыми в его руке. И когда она повернулась к нему и улыбнулась, впервые за долгие недели, он понял, что готов простить самому себе все свои грехи, лишь бы эта улыбка никогда не сходила с её лица.
Они ехали домой. Не в логово змей, не в поле битвы, а домой. И впервые за долгое время Марко позволил себе надеяться, что у них всё ещё может быть будущее.
Прода от 05.03.2026, 16:00
ГЛАВА 55
Вилла встретила их торжественной тишиной. Высокие стены, казалось, впитали в себя все отголоски недавних бурь, и теперь в залах царила хрустальная, звенящая чистота. Когда Марко, не выпуская руки Софии, переступил порог, первой навстречу вышла Тереза.
Её лицо, обычно непроницаемое, смягчилось. В глазах, острых и всевидящих, вспыхнул редкий огонёк глубокого, безмолвного облегчения.
— Добро пожаловать домой, дитя моё, — обратилась она к Софии, и в её голосе не было ни фальши, ни холодной оценки. Было признание. Признание её права стоять здесь, на этом полу, в этом доме, держа за руку её внука. Она сделала шаг вперёд и мягко, по-семейному, поцеловала Софию в обе щеки.
— Я молилась за твоё выздоровление. И спасибо Господу, он услышал.
За спиной у Терезы, словно тень, возникла Кьяра. Её лицо было бледным, но идеально выстроенным. Губы растянулись в предупредительной, нереально широкой улыбке, не достававшей до глаз.
— София! — её голос прозвучал чуть выше обычного, выдав напряжение. — Какое чудо! Мы уже и не надеялись... — Она порывисто обняла её, и в этом объятии София почувствовала не искренняя радость, а тщательно отрепетированный жест. —Теперь, наконец, в доме снова будет мир.
Принимая объятия Кьяры, София уловила фальшь. Под тонкой тканью платья мускулы кузины Марко напряглись как натянутая струна.
Она понимала, что эта девушка не отдаст ей Марко без боя. А значит это не конец войне. Это лишь новое перемирие, хрупкое и ненадёжное. Но сейчас это не имело значения.
Марко, всё это время не отпускавший её руку, мягко, но настойчиво повёл её вверх по лестнице, к их, теперь уже по-настоящему их апартаментам. Ему не терпелось увести её из-под этих взглядов, искренних и притворных, унести в единственное место, где они могли быть одни.
Дверь в спальню закрылась, отсекая внешний мир. Здесь пахло свежими цветами, свежестью, чистотой и едва уловимыми нотами его парфюма. Знакомый, властный аромат, который она когда-то боялась, а теперь ассоциировала с безопасностью. Лунный свет, пробиваясь сквозь полупрозрачные гардины, рисовал на полу причудливый узор из серебра и теней.
Они остались стоять посреди комнаты, всё ещё держась за руки, словно не решаясь сделать первый шаг. Столько дней разлуки, страха и невысказанных слов висело между ними. Он поднял руку и медленно, давая ей время отстраниться, коснулся её щеки. Пальцы, грубые и сильные, скользнули по коже с невероятной, почти болезненной нежностью.
— Я боялся прикасаться к тебе, — прошептал он, его голос был низким и глухим в тишине комнаты. — Боялся снова увидеть в твоих глазах страх.
В ответ она прикрыла глаза, прижавшись щекой к его ладони. Это было её безмолвное разрешение. Её ответ.
Этот жест снял все оковы. Он наклонился и нашёл её губы. Их поцелуй, первый за долгие недели был бесконечно медленным, исследующим, почти благоговейным. Он был полон вопроса и обещания одновременно. Она ответила ему, её губы размякли и приоткрылись под его напором, и тихий, сдавленный вздох вырвался из её груди.
Его пальцы дрогнули и принялись расстёгивать пуговицы на её простом платье. В котором она проводила дни в хижине цыганки. Ткань, шелестя, соскользнула на пол, образуя у её ног тёмное пятно. Он отвёл её к кровати, и она позволила себя вести, её взгляд не отрывался от его лица, освещённого лунным светом.
Они вместе легли на прохладное шёлковое покрывало, и его руки, тёплые и уверенные, принялись открывать её заново, как бесценный свиток. Каждое прикосновение было новым обещанием. Его губы скользили по ключице, спускались к груди, заставляя её выгибаться под ним с тихим стоном. Он ласкал её, как драгоценность, которую боялся повредить, а она, в свою очередь, впервые с нежностью и смелостью касалась его. Её пальцы впивались в его плечи, скользили по напряжённым мышцам спины, срывая с его губ низкий, одобрительный ропот.
Тени на стене ожили, сплетаясь в немом, страстном танце. Не было спешки, не было грубой животной жажды, лишь медленное, неотвратимое нарастание волны желания, сметающей все преграды. Он входил в неё с бесконечной бережностью, давая телу привыкнуть, и когда она, закинув голову, тихо вскрикнула, в её голосе не было боли, лишь полное, безоговорочное приятие.
Их ритм родился сам собой — древний, как само море, мощный и неспешный. Он смотрел в её глаза, тонул в их тёмной глубине, и видел в них не покорность, а дар. Дар доверия, который она ему вручала. Это знание удесятеряло каждое ощущение. Её ноги обвились вокруг его бёдер, её тело отвечало ему встречным движением, и вскоре они уже парили в едином вихре, где не было ни прошлого, ни будущего, только всепоглощающее настоящее.
Её стоны, тихие и прерывистые, смешивались с его хриплым дыханием. Он чувствовал, как её тело начинает сжиматься вокруг него, и это стало для него сигналом. С последним, сокрушительным толчком он погрузился в неё до конца, и её имя, вырвавшееся из его груди, прозвучало как клятва. Вслед за ним настиг её собственный крик, глухой и блаженный, когда её сознание распалось на миллиарды сверкающих осколков наслаждения.
Тишина, наступившая потом, была густой и сладкой. Он не отпускал её, перекатываясь на бок, но продолжая держать в объятиях. Их сердца отбивали бешеный ритм, постепенно успокаиваясь. Он прижимался губами к её влажному виску, её пальцы бессознательно перебирали его волосы.
За окном всё так же светила луна, а в комнате пахло их любовью, тёплой кожей и дорогим шёлком. Никакие слова не были нужны. Всё было сказано без них. В этом хрупком переплетении тел и душ родилось новое понимание. Боль и страх остались за дверью. Здесь же, в царстве шёлка и теней, началось их настоящее исцеление.
Прода от 06.03.2026, 13:11
ГЛАВА 56
Глубокая ночь окутала спальню, нарушаемая лишь мерным дыханием Марко. София лежала, прислушиваясь к этому звуку, её рука покоилась на его груди, чувствуя под ладонью спокойный ритм сердца. Его тепло, смешанное с терпким запахом кожи и дорогого парфюма, стало для неё символом безопасности за эти недели. Казалось, ничто не может нарушить этот хрупкий мир, выстраданный такой страшной ценой. Но когда он внезапно замер, а затем осторожно высвободился из её объятий, в его движениях появилась та смертельная собранность, что предшествует буре.
Он одевался в темноте, его силуэт вырисовывался в лунном свете, пробивавшемся сквозь жалюзи. Каждое его движение — застегивание ремня с тяжелой пряжкой, щелчок кобуры, металлический звук заряжаемого пистолета, было отточенным и безжалостным. Она наблюдала за ним, приподнявшись на локте, и тревога медленно подкрадывалась к её сердцу, сжимая его холодными пальцами.
— Ты уезжаешь, сейчас ночью? — тихо спросила она, уже зная ответ.
Он повернулся к ней, и в лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора. На мгновение в его глазах мелькнула тень чего-то сложного возможно сожаления, а может, предчувствия. Он подошёл к кровати, наклонился и прижался губами к её виску. Его прикосновение в ночной прохладе было обжигающе горячим.
— У меня деловые переговоры, некоторые партнёры приезжают издалека, и любят встречаться только ночью, чтобы о них никто не узнал. — Ответил он уклончиво, но в его глазах тёмных и бездонных, она прочитала опасный блеск. — Не волнуйся, ты ещё будешь спать, когда я вернусь.
Он сказал это с такой плохо скрываемой небрежностью, что ей захотелось кричать. Она понимала — в их мире важные встречи происходят под покровом ночи, когда город засыпает, а на улицах остаются только тени тех, кто решает судьбы. Но именно это знание и заставляло её сжимать пальцами шёлк простыни до побелевших костяшек.
Он вышел, не оглянувшись, и вскоре за окном послышался сдержанный рокот нескольких отъезжающих автомобилей. Сердце её упало. Она подбежала к окну и увидела, как мерседес в сопровождении четырёх чёрных внедорожников с затемнёнными стеклами бесшумно покидают территорию виллы, увозя часть её только что обретённого мира. В воздухе повисла зловещая тишина, нарушаемая лишь далёким лаем собак.
Ночь тянулась мучительно долго. Вилла, ещё недавно бывшая крепостью, теперь казалась огромной пустой ловушкой. Каждый скрип, каждый отдалённый звук заставлял её вздрагивать. Она пыталась читать, но буквы расплывались перед глазами. Она смотрела на луну, и теперь её холодный свет казался зловещим предзнаменованием.
Она так и не смогла заснуть. Утром, спустившись в столовую, чтобы выпить воды, в холле первого этажа, заметила Терезу Бонетти, одиноко сидящую в кресле с высокой спинкой перед стеклянной стеной, выходящей в сад и на подъездную дорогу к дому.
Старая синьора не двигалась, её поза была неестественно прямой, словно высеченной из камня. В руках она сжимала не чашку кофе, а старые, потёртые чётки из чёрного дерева. Пальцы её, покрытые тонкой паутиной морщин, медленно перебирали бусины, движение за движением, в ритме заученной за десятилетия молитвы. Но взгляд её был прикован не к религиозному атрибуту, а к пустой подъездной аллее за стеклом.
Тереза Бонетти, рождённая в этом мире и вышедшая замуж за его правителя, знала цену ночным отъездам. Она проводила так бессчётное количество ночей — сначала ожидая возвращения мужа Марио Бонетти, затем сына дона Вито Бонетти, чья власть простиралась на всю Калабрию, а теперь — своего внука. Каждый такой выезд мог стать последним. За внешним спокойствием, за маской невозмутимости, которую она носила как доспехи, скрывался вечный, изматывающий страх и переживания за чью-то родную жизнь.
Она вспоминала те ночи, когда ждала Вито. Звонок телефона в предрассветной тишине мог принести как весть о триумфе, так и извещение о смерти. Она научилась читать лица вернувшихся солдат ещё до того, как они открывали рот. По их позе, по взгляду, по тому, как они опускали глаза, встречая её взор. И сейчас, глядя на пустую дорогу, она ловила себя на тех же старых, отточенных страхом ощущениях. Её сердце, старое и уставшее, сжималось от знакомой боли. Боли ожидания, смешанной с ужасом перед тем, что могли принести рассветные часы.
Она видела, как София спустилась вниз, заметила её бледное, невыспавшееся лицо. Их взгляды встретились на мгновение — взгляд юности, ещё не привыкшей к этому грузу, и взгляд старости, несущей его всю жизнь. Им не нужны были слова. Они были объединены общим страхом, общим ожиданием. Тереза чуть кивнула, безмолвно приглашая девушку разделить с ней эту тягостную вахту. Она понимала, что, если её внук не вернётся, их миры рухнут вместе — и мир старой женщины, видевшей слишком много смертей, и мир молодой, только что нашедшей любовь. И потому она сидела недвижимо, её спина оставалась прямой, а пальцы продолжали свой немой диалог с Богом, в которого она всё ещё пыталась верить, молясь о том, чтобы и на этот раз её мальчик вернулся домой. Пусть раненый, пусть искалеченный, но живой.
— Доброе утро, бабушка, — едва слышно произнесла София, подходя ближе к старушке.
— Надеюсь, дитя моё, оно будет добрым и мой внук вернётся. Присядешь или пойдёшь досыпать? Ты проснулась в такую рань сегодня.
— Я не спала, бабушка, не смогла, спустилась, чтобы попить воды.
— Присядь, я распоряжусь, чтобы принесли кофе и чай. Давай подождём Марко здесь. Он с минуты на минуту должен вернуться.
— Вы знаете, что его нет?
— Как же не знать. Он же мой внук.
Они сидели рядом, две женщины, связанные любовью к одному мужчине, и тишина между ними была красноречивее любых слов. Даже Кьяра, увидев их вместе быстро метнулась в свою комнату. Все в этом доме, от горничных до охранников, замерли в тревожном ожидании. И ждали, как выяснилось, плохих вестей.
Когда багровые лучи солнца, словно капли крови, позолотили горизонт, София, услышала приглушенный, но неотвратимый рокот подъезжающих машин. Не пять, как уезжало, а две. И звук их двигателя был другим — надорванным, хриплым. Сердце её забилось с бешеной, животной силой, превосходящей боль. Она сорвалась с места и побежала навстречу, не замечая холодного мрамора под босыми ногами, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего ужаса.
Она выскочила из дома как раз в тот момент, когда с глухим стуком распахнулись дверцы одного из автомобилей. Из машины опираясь на плечо одного из своих солдат, вышел Лучано. Но это был не тот Лучано, которого она знала- всегда уверенный, спокойный и прочный как каменная стена. Сейчас его лицо было землистым, будто из него вытянули все жизненные соки. Безупречный костюм был изорван и пропитан темной, почти черной кровью, а в глазах — пустота, страшнее любой физической боли. Взгляд его был устремлен в никуда, будто он видел не роскошный холл, а адское пекло, из которого только что выбрался.
— Лучано! — крикнула София, её голос сорвался от предчувствия, в нем звенела отчаянная мольба. — Где Марко?
Он медленно, с нечеловеческим усилием поднял на неё взгляд, и в этом взгляде было столько бездонного горя и немого укора к самому себе, что её ноги подкосились, и она едва удержалась на ногах.
— Его больше нет, — прошептал Лучано, его голос был безжизненным, хриплым, как у человека, говорящего из самой глубины могилы.
Холод, пронзительный и абсолютный, сковал её изнутри. Он поднялся от пят по позвоночнику и разлился ледяной волной, парализуя разум и тело. Она не могла дышать, воздух не поступал в легкие.
— Что... что случилось? — выдавила она, и собственный голос показался ей чужим, доносящимся издалека.
— Это была засада, — Лучано покачал головой, не в силах оторвать взгляд от узоров на мраморном полу, словно ища в них ответ. — Старый лис Алфонсо Галло обманул нас. Дал гарантии. Пригласил на переговоры. Мы вошли в ловушку, как слепые котята. — Он замолчал, сглотнув ком в горле. — Из двадцати человек погибли почти все. Вырезали нас, как скот.
София схватилась за перила лестницы, чтобы не упасть. Мир плыл перед глазами, краски сплелись в уродливую, кровавую абстракцию. Где-то позади она услышала сдавленный вздох Терезы, и тихие шаги и вздохи сбегавшейся прислуги.
— А Марко? — её шёпот был едва слышен, последняя, отчаянная надежда, теплящаяся в ледяной тьме.
