— Меня ранило я потерял сознание, — Лучано говорил с трудом, каждое слово давалось ему ценой невероятной боли, раня изнутри. — Когда я очнулся вокруг были только горы трупов. Из наших в живых осталось только трое. От Марко... — он сглотнул, и по его исцарапанной щеке скатилась единственная чёрная, густая слеза. — От него осталось только тело. Без головы. Галло тварь, приказал привезти её ему. В качестве трофея. Чтобы все знали, кто теперь здесь хозяин.
Словно ледяная волна накрыла её с головой. Звон в ушах заглушил все звуки — и сдавленный плач Терезы, и приглушенные ругательства охранников. Она не кричала, не плакала, не издала ни звука. Она просто стояла, цепенея, наблюдая, как черные пятна плывут перед глазами, а сзади роскошный холл с его хрустальными люстрами и дорогими коврами начинает медленно, с противным гулом, уплывать из-под ног. Последнее, что она почувствовала, прежде чем тьма поглотила её без остатка, — это чьи-то сильные руки, подхватившие её падающее тело, и отчаянный, пронзительный, разрывающий душу крик Терезы, прорвавшийся сквозь оглушительную тишину её собственного отчаяния.
Её мир, только что начавший обретать краски, снова рухнул. На этот раз окончательно и бесповоротно. И в наступившей кромешной темноте не осталось ничего, кроме леденящего душу, бесконечно повторяющегося эха от слов: «Его больше нет».
Она точно не знала, когда её жизнь разделилась на «до» и «после». Наверное, это произошло именно сейчас, в эту секунду, когда слова Лучано вонзились в сознание холодными осколками. А точнее, её попросту не стало. Всё сгорело дотла — и её вера, только что окрепшая и хрупкая, и надежда, которую она лелеяла в глубине души, и все её мечты, которые она с таким трудом выстроила заново, позволив себе поверить в другое будущее. Всего лишь вчера… всего лишь вчера она была счастлива. У неё было всё. А потом её не стало, она превратилась в обугленный кусок мяса, дергающийся от невыносимой, примитивной боли.
Она никогда не знала, что боль может быть настолько безумной и убивающей. Физической. Осязаемой. Это не было душевным страданием, нет. Это было словно ей разорвали грудную клетку и живьем выпотрошили все её внутренности, оставив лишь пустую, окровавленную оболочку. Каждый нерв оголен, каждый нерв в мозгу кричал одним-единственным словом: «НЕТ». Это не могло быть правдой. Этого не могло случиться. Не с ним. Не с Марко. Не с тем, кто стал для неё и тюремщиком, и спасением, и наваждением, и единственной причиной дышать.
Но самое чудовищное было в том, что она всё ещё стояла. Её ноги, подкосившиеся на секунду, вновь нашли твердь. Она даже шла. И она даже что-то говорила, слыша свой собственный голос, плоский и безжизненный, задающий какие-то бессмысленные вопросы. «Что случилось? Где он?» Словно ответ мог что-то изменить. Словно это был просто кошмар, от которого можно проснуться.
Но это был не сон. Это была новая реальность. Реальность, в которой его больше не было. В которой его руки никогда больше не прикоснутся к ней с той смесью жестокости и нежности, которая сводила её с ума. В которой его голос, низкий и властный, больше не будет звучать в тишине их спальни. В которой его взгляд, прожигающий насквозь, больше не будет искать её в толпе.
Она превратилась в автомат, в марионетку, чьи ниточки дергало чужая, безжалостная рука. Она двигалась, дышала, говорила. Но внутри была лишь черная, беззвездная пустота. Все цвета мира померкли, все звуки стали приглушенными, будто доносились из-под толстого слоя воды. Её «после» наступило. И в этом «после» не было ничего. Только ледяной ветер, свистящий в выжженной пустоте, которая когда-то была её душой. И тихий, неумолимый шепот: «Его больше нет.»
И в тот же миг её настигло осознание, обрушившись с чудовищной, физической тяжестью. Внутри всё оборвалось, разорвалось на части, оставив после себя лишь зияющую пустоту, из которой сочилась не кровь, а сама суть её исчезающего бытия. Казалось, кости вот-вот не выдержат этого внутреннего давления и рассыплются в прах. Всё тело пронзила судорога, заставившая её содрогнуться и едва не пасть.
Сердце? его больше не было. На его месте теперь бился чёрный, бесформенный сгусток агонии, пожиравший последние остатки разума. Из горла рвался звук, которого она сама не узнавала, низкий, животный стон, похожий на предсмертный хрип раненого зверя.
— Отпусти! Я должна его видеть! — её кулаки с силой, рождённой отчаянием, обрушились на грудь Лучано, и она попыталась вырваться из его железной хватки.
— Нельзя! — его голос прозвучал резко и бескомпромиссно, но в глазах читалась собственная, приглушённая боль. — Там не на что смотреть, София. Его подготовят. Приведут в порядок. Положат в гроб и тогда, ты сможешь попрощаться.
— В гробу? — её взгляд затуманился кровавой пеленой, глаза невыносимо резало от нахлынувших слёз, которые она отказывалась проливать. — Зачем гроб?
— Останки нужно достойно предать земле, — голос Лучано дрогнул.
— Какие останки? — прошептала она, впиваясь пальцами в его плечи так, что он невольно ахнул от боли.
— Он мёртв, София. Его больше нет. Мы должны его похоронить.
Он говорил с ней, как с ребёнком, с той терпеливой, тяжёлой четкостью, что ранит сильнее любого крика.
Но её разум отказывался принимать эти слова, выстраивая на их пути непреодолимую стену отрицания.
— Молчи! Он жив! Он не мог умереть! Он сказал, что никогда не оставит меня! — она с силой заткнула уши ладонями, зажмурилась, пытаясь убежать в тишину и темноту, где его слова не могли бы её достать. «Я схожу с ума, — пронеслось в её разгорячённом сознании. — Это единственное объяснение. Иначе как вынести эту боль?»
— Это всё ложь! — выкрикнула она, открывая глаза. — Богдана! Отвезите его к Богдане! Она спасёт! Она же спасла меня и его спасёт!
Взгляд Лучано стал бездонно печальным. В нём не осталось ничего, кроме горькой правды.
— Ему уже ничто не поможет. Там нечего везти, София. Там одни фрагменты. Пойми. Его нет.
Эти последние слова, произнесённые тихо и чётко, словно обрушили на неё каменную глыбу. Всё внутри онемело. Пропала даже ярость, уступив место абсолютной, парализующей пустоте. Она застыла, безумным взглядом уставившись в узоры на ковре, и лишь мелкая, неконтролируемая дрожь выдавала, что в этом окаменевшем теле ещё теплилась жизнь. Жизнь, которая отныне была ей не нужна.
Конец первой части
Словно ледяная волна накрыла её с головой. Звон в ушах заглушил все звуки — и сдавленный плач Терезы, и приглушенные ругательства охранников. Она не кричала, не плакала, не издала ни звука. Она просто стояла, цепенея, наблюдая, как черные пятна плывут перед глазами, а сзади роскошный холл с его хрустальными люстрами и дорогими коврами начинает медленно, с противным гулом, уплывать из-под ног. Последнее, что она почувствовала, прежде чем тьма поглотила её без остатка, — это чьи-то сильные руки, подхватившие её падающее тело, и отчаянный, пронзительный, разрывающий душу крик Терезы, прорвавшийся сквозь оглушительную тишину её собственного отчаяния.
Её мир, только что начавший обретать краски, снова рухнул. На этот раз окончательно и бесповоротно. И в наступившей кромешной темноте не осталось ничего, кроме леденящего душу, бесконечно повторяющегося эха от слов: «Его больше нет».
Прода от 07.03.2026, 14:48
ГЛАВА 57
Она точно не знала, когда её жизнь разделилась на «до» и «после». Наверное, это произошло именно сейчас, в эту секунду, когда слова Лучано вонзились в сознание холодными осколками. А точнее, её попросту не стало. Всё сгорело дотла — и её вера, только что окрепшая и хрупкая, и надежда, которую она лелеяла в глубине души, и все её мечты, которые она с таким трудом выстроила заново, позволив себе поверить в другое будущее. Всего лишь вчера… всего лишь вчера она была счастлива. У неё было всё. А потом её не стало, она превратилась в обугленный кусок мяса, дергающийся от невыносимой, примитивной боли.
Она никогда не знала, что боль может быть настолько безумной и убивающей. Физической. Осязаемой. Это не было душевным страданием, нет. Это было словно ей разорвали грудную клетку и живьем выпотрошили все её внутренности, оставив лишь пустую, окровавленную оболочку. Каждый нерв оголен, каждый нерв в мозгу кричал одним-единственным словом: «НЕТ». Это не могло быть правдой. Этого не могло случиться. Не с ним. Не с Марко. Не с тем, кто стал для неё и тюремщиком, и спасением, и наваждением, и единственной причиной дышать.
Но самое чудовищное было в том, что она всё ещё стояла. Её ноги, подкосившиеся на секунду, вновь нашли твердь. Она даже шла. И она даже что-то говорила, слыша свой собственный голос, плоский и безжизненный, задающий какие-то бессмысленные вопросы. «Что случилось? Где он?» Словно ответ мог что-то изменить. Словно это был просто кошмар, от которого можно проснуться.
Но это был не сон. Это была новая реальность. Реальность, в которой его больше не было. В которой его руки никогда больше не прикоснутся к ней с той смесью жестокости и нежности, которая сводила её с ума. В которой его голос, низкий и властный, больше не будет звучать в тишине их спальни. В которой его взгляд, прожигающий насквозь, больше не будет искать её в толпе.
Она превратилась в автомат, в марионетку, чьи ниточки дергало чужая, безжалостная рука. Она двигалась, дышала, говорила. Но внутри была лишь черная, беззвездная пустота. Все цвета мира померкли, все звуки стали приглушенными, будто доносились из-под толстого слоя воды. Её «после» наступило. И в этом «после» не было ничего. Только ледяной ветер, свистящий в выжженной пустоте, которая когда-то была её душой. И тихий, неумолимый шепот: «Его больше нет.»
И в тот же миг её настигло осознание, обрушившись с чудовищной, физической тяжестью. Внутри всё оборвалось, разорвалось на части, оставив после себя лишь зияющую пустоту, из которой сочилась не кровь, а сама суть её исчезающего бытия. Казалось, кости вот-вот не выдержат этого внутреннего давления и рассыплются в прах. Всё тело пронзила судорога, заставившая её содрогнуться и едва не пасть.
Сердце? его больше не было. На его месте теперь бился чёрный, бесформенный сгусток агонии, пожиравший последние остатки разума. Из горла рвался звук, которого она сама не узнавала, низкий, животный стон, похожий на предсмертный хрип раненого зверя.
— Отпусти! Я должна его видеть! — её кулаки с силой, рождённой отчаянием, обрушились на грудь Лучано, и она попыталась вырваться из его железной хватки.
— Нельзя! — его голос прозвучал резко и бескомпромиссно, но в глазах читалась собственная, приглушённая боль. — Там не на что смотреть, София. Его подготовят. Приведут в порядок. Положат в гроб и тогда, ты сможешь попрощаться.
— В гробу? — её взгляд затуманился кровавой пеленой, глаза невыносимо резало от нахлынувших слёз, которые она отказывалась проливать. — Зачем гроб?
— Останки нужно достойно предать земле, — голос Лучано дрогнул.
— Какие останки? — прошептала она, впиваясь пальцами в его плечи так, что он невольно ахнул от боли.
— Он мёртв, София. Его больше нет. Мы должны его похоронить.
Он говорил с ней, как с ребёнком, с той терпеливой, тяжёлой четкостью, что ранит сильнее любого крика.
Но её разум отказывался принимать эти слова, выстраивая на их пути непреодолимую стену отрицания.
— Молчи! Он жив! Он не мог умереть! Он сказал, что никогда не оставит меня! — она с силой заткнула уши ладонями, зажмурилась, пытаясь убежать в тишину и темноту, где его слова не могли бы её достать. «Я схожу с ума, — пронеслось в её разгорячённом сознании. — Это единственное объяснение. Иначе как вынести эту боль?»
— Это всё ложь! — выкрикнула она, открывая глаза. — Богдана! Отвезите его к Богдане! Она спасёт! Она же спасла меня и его спасёт!
Взгляд Лучано стал бездонно печальным. В нём не осталось ничего, кроме горькой правды.
— Ему уже ничто не поможет. Там нечего везти, София. Там одни фрагменты. Пойми. Его нет.
Эти последние слова, произнесённые тихо и чётко, словно обрушили на неё каменную глыбу. Всё внутри онемело. Пропала даже ярость, уступив место абсолютной, парализующей пустоте. Она застыла, безумным взглядом уставившись в узоры на ковре, и лишь мелкая, неконтролируемая дрожь выдавала, что в этом окаменевшем теле ещё теплилась жизнь. Жизнь, которая отныне была ей не нужна.
Конец первой части
