Он ждал. Ждал, пока она закончит, уляжется, укутается в одеяло и её дыхание станет ровным. Только тогда он осмеливался войти. И стоял в темноте, глядя на неё, на очертания груди под тонкой тканью, на изгиб ноги, высунувшейся из-под одеяла. Она была красива до боли. Даже сейчас. Особенно сейчас. И его тело отвечало на эту красоту мучительным, каменным напряжением.
Иногда он не выдерживал. Его рука сама тянулась вниз, к тесёмкам штанов. Грубые, мозолистые пальцы обхватывали вздыбившуюся плоть, начиная двигаться в такт бешено колотящемуся сердцу. Он закидывал голову, скаля зубы в беззвучном рыке, глядя на её спящее лицо и представляя, что это её пальцы скользят по нему. Что это она, глядя ему в глаза, ласкает его добровольно. Он сжимал себя сильнее, с трудом сдерживая хриплый стон, вспоминая всё: упругость её груди, вкус её сосков, бархатистую теплоту между её ног, тот момент, когда её тело сжималось вокруг него в пике наслаждения. Он прислонялся к косяку двери, двигая рукой всё быстрее, пока волна спазма не выплёскивалась наружу, оставляя после себя не облегчение, а лишь горький привкус пустоты и самоотвращения.
Он выходил, чтобы глотнуть воздуха, и встречал взгляд цыганки, сидевшей у костра. Ему казалось, что в её глазах читается насмешка, и он готов был испепелить её на месте. Однажды, когда он, дрожа от неудовлетворённой ярости, прошёл мимо, она, не открывая глаз, тихо произнесла в ночь:
— Мужчины… слепые щенки. Ищут сложные пути там, где тропа протоптана. Забыли старую песню, от которой сердце женщины тает, как воск на огне. А ведь всё, что нужно, — это напомнить ей, что она желанный цветок, а не поле для битвы. И что самый короткий путь к её саду лежит через шёпот, а не через грубую силу.
Утро застало их на рассвете. София стояла у открытого окна хижины, вдыхая воздух, пахнущий морем и полынью. Её поза была прямой, руки уверенно лежали на растреснутом подоконнике. Она больше не напоминала ту хрупкую тень, что его пугала. Жизнь вернулась в её тело, залив щёки румянцем, а в глаза прежний, огнеупорный блеск. Речь её, ещё немного замедленная, была ясной. Ей больше не требовалось растирание и массаж вонючими мазями. Лечение, принеся свои плоды, закончилось. Пришло время возвращаться. Но Марко не торопился возвращать единственное сокровище в логово змей.
Опершись о косяк двери, он наблюдал, как солнечный свет играет в её волосах, и чувствовал знакомое сжатие в груди, смесь безумной гордости и щемящей тревоги. Он мог бы сейчас подойти, обнять её за талию и сказать: «Собирайся. Мы едем домой». Возвратиться в свою крепость вместе с ней, выставляя её напоказ, как самый ценный трофей, как живое доказательство своей победы над смертью и коварством.
Но мысль о том, что её нога ступит на порог того дома, где её едва не убили, где каждый угол мог таить в себе новую угрозу, заставляла его кровь стынуть в жилах. Нет. Он не мог подвергнуть её этому снова. Не сейчас. Не тогда, когда её силы лишь начали возвращаться.
Он сделал шаг вперёд. Его тень упала на неё.
— Я уезжаю, — сказал он тихо. Его голос был ровным, но в нём слышалось стальное напряжение.
София обернулась. Её взгляд был спокоен и вопрошающ.
— Один?
— Один, — подтвердил он. — Тебе нужно ещё несколько дней покоя. Здесь тебе ничего не угрожает.
Он видел, как в её глазах мелькнуло понимание, а за ним тень чего-то, что он не мог определить. Обиды? Разочарования? Или, может быть, облегчения?
— Ты вернёшься? — спросила она. Это был простой вопрос, но в её голосе он прочитал волнение и тревогу.
Он подошёл ближе, почти вплотную. Его рука сама потянулась коснуться её щеки, но он остановил себя, сжав пальцы в кулак.
— Я всегда возвращаюсь к тому, что принадлежит мне, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза.
— А ты принадлежишь мне, София. Ничто это не изменит. Ни яд, ни расстояние, ни даже небольшая разлука не смогут отнять тебя у меня.
Он не стал ждать ответа. Повернулся и вышел из хижины, где его у внедорожника с работающим двигателем ждал Лучано.
Дорога назад в Палермо пролетела в гробовом молчании. Было раннее утро. Марко, не спавший всю ночь так, и не смог заснуть даже под мирное шуршание шин. Он смотрел в окно на мелькающие пейзажи, но видел не их, а лица, тех с кем предстоял серьёзный разговор. Лицо Терезы, холодное и расчётливое. Лицо Орнеллы, язвительное и полное ненависти. Он пытался вспомнить лицо служанки той, что поднесла Софии чашку с ядом. Он думал о бабушке и не хотел верить, что она причастна ко всему, что произошло.
Ярость, которую он так тщательно сдерживал все эти долгие недели, выхаживая Софию, теперь поднималась из глубины, холодная, концентрированная и смертоносная. Это был не слепой гнев. Это была целенаправленная, отточенная ярость, превращённая в сталь.
Когда машина, въехав на территорию, остановилась у центрального подъезда, он вышел, и не оглядываясь направился в дом. Двери перед ним распахнулись как будто он был самым желанным гостем в этом царстве змей.
Его походка была лёгкой, почти небрежной, но каждый мускул его тела был напряжён, как у хищника перед прыжком.
Дом встретил его настороженной тишиной. Увидев его, слуги замирали в почтительных поклонах, их взгляды скользили по нему с подобострастным страхом.
Все эти недели в доме витали странные слухи. Все были уверенны, что синьорину Софию убила неизвестная болезнь, она умерла в больнице. А сам дон Марко оставив дела на Лучано Рицци, забрал её тело и сражённый горем бесследно исчез. И вот теперь он появился в простой дорожной одежде, с лицом, от которого веяло ледяным холодом.
Он шагнул в холл, и воздух застыл. Его шаги гулко отдавались по мраморному полу. Горничная, несшая серебряный поднос синьоре Терезе, затаив дыхание, застыла на полпути. Швейцар, склонивший голову в поклоне, не решался выпрямиться. Марко не удостоил их взглядом. Они его не интересовали.
В дальнем конце огромного холла мелькнула тень экономки. Увидев дона, она резко развернулась и почти побежала по боковой лестнице вверх, чтобы успеть предупредить синьору Терезу. Другая служанка, со второго этажа увидев дона развернулась и бросилась к апартаментам Орнеллы. Дом, секунду назад погруженный в утреннюю дремоту, теперь пробуждался в лихорадочной тревоге.
Марко чувствовал, как за его спиной нарастает шепот, мгновенно стихающий, едва он поворачивал голову. Они боялись. Боялись его внезапного исчезновения и еще больше, его возвращения. Для них он был призраком, явившимся из небытия, чтобы вершить суд.
Он прошел в свой кабинет, захлопнув дверь с таким звучным щелчком, что вздрогнули все на первом этаже. Тишина, воцарившаяся за дверью, была страшнее любого крика. Присутствие дона нависло над домом грозовой тучей, и каждый обитатель виллы почувствовал, что начинается что-то неизбежное. Ловушка, которую они считали безопасной, захлопывалась. И охотник вернулся, чтобы собрать свою кровавую дань.
Первым делом он велел Лучано вызвать к нему начальника охраны.
— Синьорина Орнелла и её служанка, Мария Грациано, — сказал он, не поднимая глаз от бумаг на столе. — Они в доме?
— Так точно, дон Бонетти. Синьорина Орнелла в своих апартаментах. Служанка при ней.
— Хорошо. Переведите служанку в старую кладовую в западном крыле. Скажите ей, что там требуется уборка. И чтобы никто не беспокоил синьорину Орнеллу до моего приказа. Никто. Понятно? Она должна находиться в своих апартаментах до моего приказа.
В голосе охранника прозвучала лёгкая неуверенность.
— Дон Бонетти, синьора Тереза… она спрашивала…
Марко медленно поднял голову. Его взгляд был абсолютно пустым.
— Я не спрашивал о синьоре Терезе. Я отдал приказ.
Охранник побледнел и, кивнув быстро вышел из кабинета.
Марко откинулся на спинку кресла. Он смотрел на массивную дверь кабинета, за которой лежал весь его дом, его империя, его семья, его проклятие. Он дал им время. Время почувствовать себя в безопасности. Время расслабиться. Время забыть, каков он может быть, когда его трогают за самое больное.
Теперь это время истекло. Он вернулся не как мужчина, пытающийся вымолить жизнь своей женщине. Он вернулся как Капо ди тутти капи. Как судья и палач. И его приговор уже был готов. Он приехал не за тем, чтобы выяснять отношения. Он приехал за расплатой. И он начал её с самой маленькой, самой ничтожной шестерёнки в этом механизме предательства. Но это было только начало. Самое страшное было впереди.
Старой кладовой в западном крыле дома давно не пользовались. Это было пустующее помещение, бетонная клетка в западном крыле дома. В центре помещения, на единственном стуле, сидела Мария Грациано. Её обычно безупречный униформа была смята, а руки, скрещённые на коленях, дрожали. Когда дверь открылась и в проёме возникла высокая фигура Марко, она вздрогнула, словно увидела призрак.
Он вошел без слов. Лучано закрыл дверь, оставаясь снаружи. Марко медленно обошёл служанку, его взгляд был тяжёлым и безразличным, как у хирурга, осматривающего биологический образец. Тишина в комнате была густой, давящей, нарушаемой лишь прерывистым дыханием женщины.
— Мария Грациано, — его голос прозвучал в тишине гулко, как удар колокола. — Семья твоей матери служит семье Орнеллы три поколения. Верность, достойная уважения. Или глупости.
— Дон Бонетти, я… я не понимаю, зачем я здесь, — её голос дрожал, пальцы судорожно теребили подол фартука. — Я всегда честно служила семье синьорины Орнеллы и вам.
— И мне?
— Да, синьор.
— Тогда объясни зачем ты отравила мою невесту? Кто тебе велел это сделать?
— Я не понимаю о чём вы говорите, синьор.
— Не понимаешь?
— Нет.
— Я объясню, — он остановился перед ней, закрывая единственный источник света, поступающий в помещение через пыльное окошко.
— Несколько недель назад ты вошла в апартаменты синьорины Софии с чайным подносом. Через два часа её нашли в судорогах. Врачи диагностировали отравление. Странное совпадение, не правда ли?
Лицо Марии побелело, но в глазах вспыхнул огонёк сопротивления.
— Клянусь всеми святыми, я не знаю, о чём вы! Я просто принесла чай. Возможно, у синьорины было несварение, или... или аллергия! Я ничего не подсыпала!
— А почему ты принесла чай, а не Жасмин, которой было поручено обслуживать мою невесту?
— Я уже не помню, возможно, она была занята чем -то ещё или приболела. Я не помню, синьор.
Марко не стал спорить. Он молча достал из внутреннего кармана пиджака небольшой планшет, запустил видео. На экране чётко было видно, как Мария входит в комнату Софии с подносом. Дверь в холл остаётся открытой и камера, скрытая в раме картины, висящей на стене напротив, запечатлела, как она, оглянувшись на дверь, быстрым движением всыпала в носик чайника белый порошок из маленького свёртка. Запись была настолько чёткой, что можно было разглядеть нервное подрагивание её руки.
— Это... это было слабительное, дон Бонетти! — выдохнула она, увидев неопровержимые доказательства. Голос её сорвался на высокой ноте. — Я хотела отомстить за слёзы синьорины Кьяры! Она плакала из-за того, что вы объявили эту девушку своей невестой и мне было жаль Кьяру! Я не хотела ничего дурного, это просто слабительное. Глупая детская шутка. Простите меня, синьор.
Марко склонил голову набок, изучая её с холодным, презрительным любопытством. Он почти восхищался тем, как же искусстно она лгала.
— Любопытная месть. Подсыпать слабительное. А не, скажем, поджечь волосы или испортить платье. Ты выбрала способ, который невозможно сразу обнаружить и который вызывает системное поражение организма. Очень изощрённо для служанки. Слишком изощрённо.
— Я не знала! Я думала, это безвредно! — её голос перешёл в визгливый вопль. — Я просто хотела проучить её!
— Безвредно? — Марко мягко повторил, и в его мягкости была смертельная опасность. — Мария, ты служишь в этом доме достаточно долго, чтобы понимать разницу между детской шалостью и покушением на убийство. Ты действительно хочешь, чтобы я поверил, что рисковала всем — положением, работой, свободой — ради того, чтобы у Софии случилась диарея? Давай не будем меня принимать за идиота.
Он положил планшет на груду старых ящиков и сделал шаг ближе. Его тень накрыла её полностью.
— У меня для тебя два варианта, Мария. Первый: ты называешь имя того, кто дал тебе этот «порошок» и отдал приказ. В этом случае твоя смерть будет быстрой. Одна пуля. Чисто. Ты даже не успеешь понять, что произошло.
Он сделал паузу, давая ей осознать тяжесть его слов. Воздух в кладовой стал густым, как сироп.
— Второй вариант: ты продолжаешь лгать. Тогда я отдам тебя своим людям. Они отвезут тебя в тюрьму Уччардоне к самым одичалым заключённым. Сейчас их там семьсот человек. Как ты думаешь, скольких ты успеешь обслужить. Десять, двадцать или может, пятьдесят? Там ты будешь жива ровно столько, сколько сможешь вынести. Дни? Неделю? Они не будут церемониться с женщиной, которая пыталась отравить невесту дона Бонетти. Твоё тело выбросят в канал, когда они насладятся. Если от него что-то останется.
Он произнёс это ровным, бесстрастным тоном, от которого кровь стыла в жилах. Мария смотрела на него с открытым ртом, её глаза наполнились животным, невыразимым ужасом. Она знала, что он не блефует. Он был жесток этот до умопомрачения красивый Монстр. Его сердце не знала жалости и никогда не прощала обид, а тем более преступлений даже менее значимых чем то, которое совершила она. А ещё он никогда не нарушал данное им самим слово.
— Они... они разорвут меня на куски, — прошептала она, и слёзы, наконец, хлынули из её глаз, оставляя грязные полосы на щеках. — Это... это ад...
— Да, — холодно согласился Марко. — И это будет долго, больно и очень мучительно. Выбирай. Смерть достойная служанки или конец в грязи и муках. Решай сейчас.
Он смотрел на неё, не двигаясь, давая ужасу проникнуть в каждую клеточку её существа. Он видел, как борьба отражается на её лице — слепая преданность семье, вбитая с молоком матери, против животного страха за собственную шкуру. Видел, как её взгляд метается по комнате в поисках выхода, которого нет. Видел, как последние остатки надежды покидают её.
Страх победил. Преданность оказалась хрупким фасадом.
— Орнелла! — выкрикнула она, срываясь с стула и падая перед ним на колени. — Это была синьорина Орнелла! Она дала мне порошок! Сказала, что ваша невеста должна умереть. Ей не место в нашем доме и тем более рядом с вами. Она принесёт разлад в нашу семью. Она сказала, что ваша невеста не будет мучится умрёт сразу. А яд так быстро разлагается в организме, что никто даже не догадается, что она отравлена.
Она рыдала, обхватив его ноги, её тело сотрясали конвульсии. Марко смотрел на неё сверху с тем же ледяным спокойствием.
— Встань, — приказал он безразлично.
Когда она, пошатываясь, поднялась, он повернулся к двери. Лучано вошёл, его лицо было каменной маской.
— Записал?
— Да.
— Всё? — коротко спросил он.
— Всё, — кивнул Марко. — Отвези её на старую пристань. Дай ей то, что обещал. Быстро. Чисто. Чтобы не мучилась.
— Нет! — закричала Мария, отчаянный вопль вырвался из её груди. — Вы же обещали помилование! Я всё сказала!
Марко обернулся на пороге. Его взгляд был пуст, как ночное небо над морем.
Иногда он не выдерживал. Его рука сама тянулась вниз, к тесёмкам штанов. Грубые, мозолистые пальцы обхватывали вздыбившуюся плоть, начиная двигаться в такт бешено колотящемуся сердцу. Он закидывал голову, скаля зубы в беззвучном рыке, глядя на её спящее лицо и представляя, что это её пальцы скользят по нему. Что это она, глядя ему в глаза, ласкает его добровольно. Он сжимал себя сильнее, с трудом сдерживая хриплый стон, вспоминая всё: упругость её груди, вкус её сосков, бархатистую теплоту между её ног, тот момент, когда её тело сжималось вокруг него в пике наслаждения. Он прислонялся к косяку двери, двигая рукой всё быстрее, пока волна спазма не выплёскивалась наружу, оставляя после себя не облегчение, а лишь горький привкус пустоты и самоотвращения.
Он выходил, чтобы глотнуть воздуха, и встречал взгляд цыганки, сидевшей у костра. Ему казалось, что в её глазах читается насмешка, и он готов был испепелить её на месте. Однажды, когда он, дрожа от неудовлетворённой ярости, прошёл мимо, она, не открывая глаз, тихо произнесла в ночь:
— Мужчины… слепые щенки. Ищут сложные пути там, где тропа протоптана. Забыли старую песню, от которой сердце женщины тает, как воск на огне. А ведь всё, что нужно, — это напомнить ей, что она желанный цветок, а не поле для битвы. И что самый короткий путь к её саду лежит через шёпот, а не через грубую силу.
Прода от 02.03.2026, 13:22
ГЛАВА 51
Утро застало их на рассвете. София стояла у открытого окна хижины, вдыхая воздух, пахнущий морем и полынью. Её поза была прямой, руки уверенно лежали на растреснутом подоконнике. Она больше не напоминала ту хрупкую тень, что его пугала. Жизнь вернулась в её тело, залив щёки румянцем, а в глаза прежний, огнеупорный блеск. Речь её, ещё немного замедленная, была ясной. Ей больше не требовалось растирание и массаж вонючими мазями. Лечение, принеся свои плоды, закончилось. Пришло время возвращаться. Но Марко не торопился возвращать единственное сокровище в логово змей.
Опершись о косяк двери, он наблюдал, как солнечный свет играет в её волосах, и чувствовал знакомое сжатие в груди, смесь безумной гордости и щемящей тревоги. Он мог бы сейчас подойти, обнять её за талию и сказать: «Собирайся. Мы едем домой». Возвратиться в свою крепость вместе с ней, выставляя её напоказ, как самый ценный трофей, как живое доказательство своей победы над смертью и коварством.
Но мысль о том, что её нога ступит на порог того дома, где её едва не убили, где каждый угол мог таить в себе новую угрозу, заставляла его кровь стынуть в жилах. Нет. Он не мог подвергнуть её этому снова. Не сейчас. Не тогда, когда её силы лишь начали возвращаться.
Он сделал шаг вперёд. Его тень упала на неё.
— Я уезжаю, — сказал он тихо. Его голос был ровным, но в нём слышалось стальное напряжение.
София обернулась. Её взгляд был спокоен и вопрошающ.
— Один?
— Один, — подтвердил он. — Тебе нужно ещё несколько дней покоя. Здесь тебе ничего не угрожает.
Он видел, как в её глазах мелькнуло понимание, а за ним тень чего-то, что он не мог определить. Обиды? Разочарования? Или, может быть, облегчения?
— Ты вернёшься? — спросила она. Это был простой вопрос, но в её голосе он прочитал волнение и тревогу.
Он подошёл ближе, почти вплотную. Его рука сама потянулась коснуться её щеки, но он остановил себя, сжав пальцы в кулак.
— Я всегда возвращаюсь к тому, что принадлежит мне, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза.
— А ты принадлежишь мне, София. Ничто это не изменит. Ни яд, ни расстояние, ни даже небольшая разлука не смогут отнять тебя у меня.
Он не стал ждать ответа. Повернулся и вышел из хижины, где его у внедорожника с работающим двигателем ждал Лучано.
Дорога назад в Палермо пролетела в гробовом молчании. Было раннее утро. Марко, не спавший всю ночь так, и не смог заснуть даже под мирное шуршание шин. Он смотрел в окно на мелькающие пейзажи, но видел не их, а лица, тех с кем предстоял серьёзный разговор. Лицо Терезы, холодное и расчётливое. Лицо Орнеллы, язвительное и полное ненависти. Он пытался вспомнить лицо служанки той, что поднесла Софии чашку с ядом. Он думал о бабушке и не хотел верить, что она причастна ко всему, что произошло.
Ярость, которую он так тщательно сдерживал все эти долгие недели, выхаживая Софию, теперь поднималась из глубины, холодная, концентрированная и смертоносная. Это был не слепой гнев. Это была целенаправленная, отточенная ярость, превращённая в сталь.
Когда машина, въехав на территорию, остановилась у центрального подъезда, он вышел, и не оглядываясь направился в дом. Двери перед ним распахнулись как будто он был самым желанным гостем в этом царстве змей.
Его походка была лёгкой, почти небрежной, но каждый мускул его тела был напряжён, как у хищника перед прыжком.
Дом встретил его настороженной тишиной. Увидев его, слуги замирали в почтительных поклонах, их взгляды скользили по нему с подобострастным страхом.
Все эти недели в доме витали странные слухи. Все были уверенны, что синьорину Софию убила неизвестная болезнь, она умерла в больнице. А сам дон Марко оставив дела на Лучано Рицци, забрал её тело и сражённый горем бесследно исчез. И вот теперь он появился в простой дорожной одежде, с лицом, от которого веяло ледяным холодом.
Он шагнул в холл, и воздух застыл. Его шаги гулко отдавались по мраморному полу. Горничная, несшая серебряный поднос синьоре Терезе, затаив дыхание, застыла на полпути. Швейцар, склонивший голову в поклоне, не решался выпрямиться. Марко не удостоил их взглядом. Они его не интересовали.
В дальнем конце огромного холла мелькнула тень экономки. Увидев дона, она резко развернулась и почти побежала по боковой лестнице вверх, чтобы успеть предупредить синьору Терезу. Другая служанка, со второго этажа увидев дона развернулась и бросилась к апартаментам Орнеллы. Дом, секунду назад погруженный в утреннюю дремоту, теперь пробуждался в лихорадочной тревоге.
Марко чувствовал, как за его спиной нарастает шепот, мгновенно стихающий, едва он поворачивал голову. Они боялись. Боялись его внезапного исчезновения и еще больше, его возвращения. Для них он был призраком, явившимся из небытия, чтобы вершить суд.
Он прошел в свой кабинет, захлопнув дверь с таким звучным щелчком, что вздрогнули все на первом этаже. Тишина, воцарившаяся за дверью, была страшнее любого крика. Присутствие дона нависло над домом грозовой тучей, и каждый обитатель виллы почувствовал, что начинается что-то неизбежное. Ловушка, которую они считали безопасной, захлопывалась. И охотник вернулся, чтобы собрать свою кровавую дань.
Первым делом он велел Лучано вызвать к нему начальника охраны.
— Синьорина Орнелла и её служанка, Мария Грациано, — сказал он, не поднимая глаз от бумаг на столе. — Они в доме?
— Так точно, дон Бонетти. Синьорина Орнелла в своих апартаментах. Служанка при ней.
— Хорошо. Переведите служанку в старую кладовую в западном крыле. Скажите ей, что там требуется уборка. И чтобы никто не беспокоил синьорину Орнеллу до моего приказа. Никто. Понятно? Она должна находиться в своих апартаментах до моего приказа.
В голосе охранника прозвучала лёгкая неуверенность.
— Дон Бонетти, синьора Тереза… она спрашивала…
Марко медленно поднял голову. Его взгляд был абсолютно пустым.
— Я не спрашивал о синьоре Терезе. Я отдал приказ.
Охранник побледнел и, кивнув быстро вышел из кабинета.
Марко откинулся на спинку кресла. Он смотрел на массивную дверь кабинета, за которой лежал весь его дом, его империя, его семья, его проклятие. Он дал им время. Время почувствовать себя в безопасности. Время расслабиться. Время забыть, каков он может быть, когда его трогают за самое больное.
Теперь это время истекло. Он вернулся не как мужчина, пытающийся вымолить жизнь своей женщине. Он вернулся как Капо ди тутти капи. Как судья и палач. И его приговор уже был готов. Он приехал не за тем, чтобы выяснять отношения. Он приехал за расплатой. И он начал её с самой маленькой, самой ничтожной шестерёнки в этом механизме предательства. Но это было только начало. Самое страшное было впереди.
Прода от 03.03.2026, 13:26
ГЛАВА 52
Старой кладовой в западном крыле дома давно не пользовались. Это было пустующее помещение, бетонная клетка в западном крыле дома. В центре помещения, на единственном стуле, сидела Мария Грациано. Её обычно безупречный униформа была смята, а руки, скрещённые на коленях, дрожали. Когда дверь открылась и в проёме возникла высокая фигура Марко, она вздрогнула, словно увидела призрак.
Он вошел без слов. Лучано закрыл дверь, оставаясь снаружи. Марко медленно обошёл служанку, его взгляд был тяжёлым и безразличным, как у хирурга, осматривающего биологический образец. Тишина в комнате была густой, давящей, нарушаемой лишь прерывистым дыханием женщины.
— Мария Грациано, — его голос прозвучал в тишине гулко, как удар колокола. — Семья твоей матери служит семье Орнеллы три поколения. Верность, достойная уважения. Или глупости.
— Дон Бонетти, я… я не понимаю, зачем я здесь, — её голос дрожал, пальцы судорожно теребили подол фартука. — Я всегда честно служила семье синьорины Орнеллы и вам.
— И мне?
— Да, синьор.
— Тогда объясни зачем ты отравила мою невесту? Кто тебе велел это сделать?
— Я не понимаю о чём вы говорите, синьор.
— Не понимаешь?
— Нет.
— Я объясню, — он остановился перед ней, закрывая единственный источник света, поступающий в помещение через пыльное окошко.
— Несколько недель назад ты вошла в апартаменты синьорины Софии с чайным подносом. Через два часа её нашли в судорогах. Врачи диагностировали отравление. Странное совпадение, не правда ли?
Лицо Марии побелело, но в глазах вспыхнул огонёк сопротивления.
— Клянусь всеми святыми, я не знаю, о чём вы! Я просто принесла чай. Возможно, у синьорины было несварение, или... или аллергия! Я ничего не подсыпала!
— А почему ты принесла чай, а не Жасмин, которой было поручено обслуживать мою невесту?
— Я уже не помню, возможно, она была занята чем -то ещё или приболела. Я не помню, синьор.
Марко не стал спорить. Он молча достал из внутреннего кармана пиджака небольшой планшет, запустил видео. На экране чётко было видно, как Мария входит в комнату Софии с подносом. Дверь в холл остаётся открытой и камера, скрытая в раме картины, висящей на стене напротив, запечатлела, как она, оглянувшись на дверь, быстрым движением всыпала в носик чайника белый порошок из маленького свёртка. Запись была настолько чёткой, что можно было разглядеть нервное подрагивание её руки.
— Это... это было слабительное, дон Бонетти! — выдохнула она, увидев неопровержимые доказательства. Голос её сорвался на высокой ноте. — Я хотела отомстить за слёзы синьорины Кьяры! Она плакала из-за того, что вы объявили эту девушку своей невестой и мне было жаль Кьяру! Я не хотела ничего дурного, это просто слабительное. Глупая детская шутка. Простите меня, синьор.
Марко склонил голову набок, изучая её с холодным, презрительным любопытством. Он почти восхищался тем, как же искусстно она лгала.
— Любопытная месть. Подсыпать слабительное. А не, скажем, поджечь волосы или испортить платье. Ты выбрала способ, который невозможно сразу обнаружить и который вызывает системное поражение организма. Очень изощрённо для служанки. Слишком изощрённо.
— Я не знала! Я думала, это безвредно! — её голос перешёл в визгливый вопль. — Я просто хотела проучить её!
— Безвредно? — Марко мягко повторил, и в его мягкости была смертельная опасность. — Мария, ты служишь в этом доме достаточно долго, чтобы понимать разницу между детской шалостью и покушением на убийство. Ты действительно хочешь, чтобы я поверил, что рисковала всем — положением, работой, свободой — ради того, чтобы у Софии случилась диарея? Давай не будем меня принимать за идиота.
Он положил планшет на груду старых ящиков и сделал шаг ближе. Его тень накрыла её полностью.
— У меня для тебя два варианта, Мария. Первый: ты называешь имя того, кто дал тебе этот «порошок» и отдал приказ. В этом случае твоя смерть будет быстрой. Одна пуля. Чисто. Ты даже не успеешь понять, что произошло.
Он сделал паузу, давая ей осознать тяжесть его слов. Воздух в кладовой стал густым, как сироп.
— Второй вариант: ты продолжаешь лгать. Тогда я отдам тебя своим людям. Они отвезут тебя в тюрьму Уччардоне к самым одичалым заключённым. Сейчас их там семьсот человек. Как ты думаешь, скольких ты успеешь обслужить. Десять, двадцать или может, пятьдесят? Там ты будешь жива ровно столько, сколько сможешь вынести. Дни? Неделю? Они не будут церемониться с женщиной, которая пыталась отравить невесту дона Бонетти. Твоё тело выбросят в канал, когда они насладятся. Если от него что-то останется.
Он произнёс это ровным, бесстрастным тоном, от которого кровь стыла в жилах. Мария смотрела на него с открытым ртом, её глаза наполнились животным, невыразимым ужасом. Она знала, что он не блефует. Он был жесток этот до умопомрачения красивый Монстр. Его сердце не знала жалости и никогда не прощала обид, а тем более преступлений даже менее значимых чем то, которое совершила она. А ещё он никогда не нарушал данное им самим слово.
— Они... они разорвут меня на куски, — прошептала она, и слёзы, наконец, хлынули из её глаз, оставляя грязные полосы на щеках. — Это... это ад...
— Да, — холодно согласился Марко. — И это будет долго, больно и очень мучительно. Выбирай. Смерть достойная служанки или конец в грязи и муках. Решай сейчас.
Он смотрел на неё, не двигаясь, давая ужасу проникнуть в каждую клеточку её существа. Он видел, как борьба отражается на её лице — слепая преданность семье, вбитая с молоком матери, против животного страха за собственную шкуру. Видел, как её взгляд метается по комнате в поисках выхода, которого нет. Видел, как последние остатки надежды покидают её.
Страх победил. Преданность оказалась хрупким фасадом.
— Орнелла! — выкрикнула она, срываясь с стула и падая перед ним на колени. — Это была синьорина Орнелла! Она дала мне порошок! Сказала, что ваша невеста должна умереть. Ей не место в нашем доме и тем более рядом с вами. Она принесёт разлад в нашу семью. Она сказала, что ваша невеста не будет мучится умрёт сразу. А яд так быстро разлагается в организме, что никто даже не догадается, что она отравлена.
Она рыдала, обхватив его ноги, её тело сотрясали конвульсии. Марко смотрел на неё сверху с тем же ледяным спокойствием.
— Встань, — приказал он безразлично.
Когда она, пошатываясь, поднялась, он повернулся к двери. Лучано вошёл, его лицо было каменной маской.
— Записал?
— Да.
— Всё? — коротко спросил он.
— Всё, — кивнул Марко. — Отвези её на старую пристань. Дай ей то, что обещал. Быстро. Чисто. Чтобы не мучилась.
— Нет! — закричала Мария, отчаянный вопль вырвался из её груди. — Вы же обещали помилование! Я всё сказала!
Марко обернулся на пороге. Его взгляд был пуст, как ночное небо над морем.
