Были только они — два одиноких существа, нашедших друг в друге и пытку, и спасение. Она двигалась с ним в унисон, ее тихие стоны тонули в его горле, ее ногти впивались в его спину, оставляя следы, как доказательство того, что и он в этот миг принадлежал только ей.
Когда пик настиг их, он прижал ее к себе с такой силой, словно хотел вобрать в себя, а его сдавленный стон прозвучал у нее в ухе как молитва и проклятие одновременно.
Её еще никто и никогда так не целовал. Не сжирал губами, все прежние поцелуи с Данте казались ей теперь жалкими попытками, какими-то совершенно дешевыми подобиями поцелуев. Никто не мог вот так: властно, дико, с каким-то исступлением, терзая, поглощая, выпивая её волю, страх, отчаяние. Её сердце билось тяжело под ребрами, причиняя боль каждым ударом, ей хотелось стонать, её скручивало какой-то жуткой первобытной потребности подчиниться его губам, в её мозг врывались такие жаркие фантазии, о которых она даже не подозревала. Не думала, что может вот так реагировать на поцелуй. Она представляла себе, как он перевернет её и…она не знала, что будет потом. Точнее, конечно же с точки зрения физиологии все знала, но с точки зрения ощущений как это будет по- новому или как тогда…?
То же самое Марко чувствовал к Софии. Страх быть зависимым от нее и бешеный восторг от собственных эмоций, после которых казалось, что и не жил он раньше никогда. Все пресное по сравнению с этим ураганом, все какое-то…ни о чем.
Тишина, наступившая потом, была густой и звенящей. Он лежал, все еще прижимая ее к себе, его дыхание постепенно выравнивалось. София лежала, прислушиваясь к бешеному стуку его сердца, и чувствовала, как ужас медленно возвращается на свое место. Она отдалась ему. Полностью. Без остатка. И теперь ее душа, обнаженная и беззащитная, лежала перед ним на ладони.
Он медленно отстранился, его взгляд был тяжелым и пронзительным. Он видел все — и ее отклик, и ее смятение. Его палец провел по ее влажной щеке, подхватывая единственную предательскую слезу, которую она не смогла сдержать.
— Ты моя девочка, я никому тебя не отдам. Смирись. — Прошептал он, и в его голосе была страсть и нежность слившиеся в одно целое.
И она, глядя в его темные, бездонные глаза, понимала, что и он принадлежит теперь только ей.
Он не сразу отпустил ее. Казалось, он боялся, что стоит ему ослабить хватку, как она растворится в предрассветном сумраке, окажется лишь миражом, порожденным его безумием. Его рука скользнула по ее спине, прижимая еще ближе, и он зарылся лицом в ее волосы, вдыхая запах их общей страсти, ее кожи и чего-то неуловимо своего, что теперь навсегда осталось на ней.
— Спи, — его приказ прозвучал как просьба, низкий и хриплый у нее в волосах.
И она закрыла глаза, подчиняясь, потому что сил сопротивляться больше не было. Ее тело, уставшее и удовлетворенное, погружалось в пучину сна, а ее разум, еще минуту назад метавшийся между стыдом и восторгом, наконец отключился.
И только тогда, убедившись по ее ровному дыханию, что она спит, Марко осторожно высвободился из ее объятий. Он откинулся на подушки, позволив прохладному воздуху остудить их горячую кожу, и повернулся на бок, чтобы смотреть на неё.
Он не спал. Ему нужно было смотреть, как спит она… Уставшая после его дикого натиска, покорившаяся ему телом, а он хотел, чтобы и душой, и сердцем. И он не знал, почему она не может полюбить его. Но сейчас это не имело значения. Сейчас он смотрел на девушку и не мог уснуть.
С ним происходило нечто, не поддающееся ни логике, ни контролю. Точка невозврата была пройдена уже давно ещё тогда, когда он читал в её глазах сопротивление и показные чувства к Данте. Тогда ещё он не совсем понимал, что уже никогда ее не отпустит. Никому не отдаст.
Обычно женщины теряли для него всякий интерес сразу после секса. Их чары рассеивались, красота меркла, обнажая банальность. Он мог задержаться с одной и той же на некоторое время, но редко надолго. Но с этой хрупкой, упрямой девочкой все было иначе. С каждым ее вздохом, с каждым прикосновением, с каждым молчаливым вызовом в глазах он погружался в вязкое, цепкое безумие. Оно опутывало его душу колючей проволокой, и с каждым часом шипы впивались в сердце и мозг все глубже.
И сейчас каждый ее стон, каждый вздрагивающий выдох впечатывался в него раскаленным клеймом. Оставлял шрамы и голод, а ещё безумное, всепоглощающее желание слышать их снова и снова.
Она спала на боку, разметав волосы по белоснежной подушке, совершенно обнаженная. Лунный свет выхватывал из полумрака изгиб ее плеча, длинные ресницы, припухшие от поцелуев губы. Он коснулся кончиком пальца тонкой кожи на ее запястье, там, где еще оставались следы его пальцев, и внутри у него все болезненно дрогнуло. Он вспомнил, как схватил её и потянул к себе со всей силы и его охватило острое, тошнотворное желание отрубить себе руку.
Никто и никогда не действовал на него так. В груди щемило то от запредельной, почти болезненной нежности, то от едкого, темного желания причинить боль. Сломать ее душу, раз она не умеет любить. И он сражался насмерть с тем монстром, которого она будила внутри. Монстр жаждал разорвать ее хрупкую плоть, пожирать с наслаждением, не обращая внимания на ее страх…, а он прикасался к нежной коже губами, языком и сходил с ума.
Никогда раньше женское наслаждение не доставляло ему такого адского, всепоглощающего удовольствия. Он всегда был сосредоточен на себе, на своих ощущениях. Но лишь до того мгновения, пока глаза Софии впервые не потемнели от наслаждения, которое он доставил ей своими прикосновениями и ласками, одним языком и пальцами доведя её до экстаза. Реакция ее тела снесла ему все предохранители. Ее стоны, ее хриплое дыхание, дрожь, ответное безумие податливое и настоящее, все это затмевало разум с невероятной силой.
Вот оно, настоящее порабощение. Но не она в его власти, а он в плену у ее страсти. И теперь он лежит рядом с ней как одержимый псих и не может уснуть. Это она поставила его на колени и сжала в своих маленьких ладонях его черствое сердце. Она и сама не понимала, какое стихийное бедствие разбудила.
Он знал, что скорее сломает ей хребет, чем позволит уйти. И он же растерзает любого, кто посмеет на нее посмотреть и упаси господь, дотронуться.
Потому что с этого момента ему уже никогда не забыть, каким может быть ее лицо в миг наивысшего наслаждения. И он не согласится уже ни на что меньшее. Только больше. Забрать все. Впитать. Жадно и алчно каждую частицу ее существа. Ее взгляды, стоны, крики, дрожь ресниц. Все, что является ею.
Ему нужно все. И он не остановится, пока не получит этого. Даже если ему придется сжечь ради этого весь мир.
Неожиданно она проснулась, как будто почувствовала, что он смотрит на неё не отрывая глаз. Ее веки медленно поднялись, и ее взгляд, еще мутный от сна, сразу же нашел его в полумраке. В нем не было испуга, лишь глубокая, усталая осознанность, будто она давно привыкла просыпаться под тяжестью его всевидящих очей.
От неё не укрылось, как уголок его рта вздернулся вверх, а глаза, остановившись, прожгли насквозь её тело, ее душу, читая каждую тайную мысль. Ей иногда становилось страшно от того, что он может с ней сделать. Животный магнетизм, дикий, бешеный нрав, совершенно не похожий ни на что, что она знала раньше, вызывал в ней леденящий ужас. И эта дьявольская красота, от которой одновременно становилось и страшно, и больно. С ним не мог сравниться ни один мужчина из всех, кого она когда-либо видела.
Он не шевелился, продолжая изучать ее, и тишина между ними стала густой и звенящей, наполненной невысказанными словами и памятью только что пережитых страстей.
— Ты не спишь, — ее голос прозвучал тихо, не как вопрос, а как констатация факта.
— Я смотрю, — ответил он так же тихо, и в его баритоне дребезжала опасная струна. Его рука, лежавшая на подушке, медленно двинулась к ней, и его пальцы нежно вплелись в ее светлые волосы. — Мне нужно смотреть на тебя.
Когда он прикасался к ней, и темнота в его глазах начинала блестеть, как морская гладь на солнце, у неё начинало жечь в груди и захватывало дух. Словно она на нескончаемом аттракционе, и её постоянно переворачивает вверх ногами. Она боялась, ее тошнило от скорости и головокружительной высоты, и все же… в этом сумасшествии было что-то ненормально притягательное. Что-то, что заставляло ее тянуться к краю пропасти, в которой он был и дном, и падением.
— Почему? — прошептала она, закрывая глаза, чувствуя, как его прикосновение разжигает по коже знакомый огонь.
— Потому что, когда ты спишь, ты настоящая, — его голос был низким и горьким. — Ты не строишь из себя неприступную принцессу. Ты не прячешься. Ты просто принадлежишь мне.
В этом утверждении собственничества заключалась вся его сущность. Весь его закон. И вся его мука. Он наклонился ближе, его губы, горячие и влажные коснулись её виска.
— Я научу тебя не бояться меня, — прошептал он, целуя уголок её губ
— А если я не научусь? — ее вопрос повис в воздухе вызовом.
Он отстранился, и его глаза снова стали пронзительными, как отточенная сталь.
— Тогда я буду любить тебя и в твоем страхе. Я буду дышать твоими слезами. Я буду владеть тобой в твоем ужасе. Мне все равно, София. Ты можешь ненавидеть меня, бояться, проклинать. Но ты будешь жить в моём воздухе. И ты умрешь в моих руках. Другого пути нет.
Он сказал это с леденящей душу простотой, как будто объявлял непреложный закон природы. И она, глядя в его глаза, понимала, что это правда. Не было побега. Не было спасения. Была только эта безумная, разрушительная связь, эта чужая игра, в которой они оба стали и пешками, и королями.
И когда его губы снова нашли ее губы, на этот раз с требовательной, почти яростной нежностью, она поняла самый страшный парадокс: в его абсолютном, удушающим обладании была единственная свобода, которая у нее оставалась. Свобода принадлежать ему. И в этом аду начиналось что-то, что с каждым днем все больше походило на ее добровольный выбор.
Его поцелуй был одновременно страстным и нежным. Она ответила на него, позволив своему телу снова говорить за нее, пока разум кричал о предательстве. А потом он уснул, могучим, уставшим зверем, раскинувшись на половине кровати, его рука тяжело лежала на ее талии.
В предрассветной синеве, когда его дыхание стало ровным и глубоким, к ней вернулось осознание того, что с каждым днём ей становится всё труднее сопротивляться ему. Она любила его. Эта мысль вонзилась в нее острее любого ножа. Эта любовь была ее главной уязвимостью, смертельным оружием против нее самой. Она вновь подумала о том, что он сломает ее. Не из злобы, а просто потому, что всё доступное быстро надоедает и она станет одной из многих в череде женщин.
Она осторожно высвободилась из-под его руки и вышла на балкон. Прохладный утренний воздух обжег легкие. Внизу, в саду, уже сновали охранники. Ее мир сузился до размеров этой роскошной виллы. Она должна была защищаться. Единственный щит, который у нее оставался, — это дистанция. Ей нужно было снова надеть маску ледяной, неприступной пленницы, которую невозможно купить или сломить. Даже если ее сердце будет истекать кровью.
Утро принесло с собой новое испытание. Марко проснулся с одним желанием — снова прикоснуться к ней, подтвердить свою власть над ее телом и, как он надеялся, над ее душой. Но он нашел ее уже одетой, сидящей у окна с книгой, которую она явно не читала. Ее поза была отстраненной, взгляд устремлен в никуда.
Он не стал её беспокоить, принял душ, привёл себя в порядок и только тогда подошёл к ней.
— Ты позавтракаешь со мной? — его голос прозвучал резче, чем он планировал.
— Я не голодна, — она даже не повернула голову.
Раздражение, едкое и знакомое, зашевелилось в нем. Он ненавидел, когда она возводила между ними стену. Он мог снести ее силой, но прошедшая ночь показала, что за ней скрывается нечто большее, и эта мысль сводила его с ума. Ему нужно было разрушить ее, но не грубой силой.
Его «завоевание» началось в тот же день. Сначала появилась шкатулка с сапфировым колье. Камни были цвета ее глаз.
— Это тебе, — он поставил ее на стол перед ней. — Чтобы ты помнила, какого цвета море в Палермо, когда на него смотришь с высоты.
Она медленно подняла глаза на шкатулку, потом на него. В ее взгляде не было ни восторга, ни благодарности. Лишь холодная оценка.
— Зачем? — спросила она просто.
— Я думал тебе это понравится. И ещё, потому что я хочу, чтобы ты носила украшения.
— Ты хочешь купить меня, Марко? Мне это не нужно.
Она отодвинула от себя шкатулку, словно это была не драгоценность, а что-то ядовитое. Его пальцы сжались в кулаки. Он развернулся и ушел. Но на следующий день в ее гардеробе появилась новая партия платьев — от кутюр, безумно дорогих, безупречно скроенных. Затем — туфли. Потом — сумки, шарфики и много разных аксессуаров.
Каждый подарок он вручал лично, наблюдая за ее реакцией. И каждый раз она принимала его с одним и тем же ледяным «спасибо», после чего откладывала в сторону, как ненужную безделушку. Его щедрость, всегда служившая с другими женщинами безотказным оружием, разбивалась о ее равнодушие, и это рождало в нем ярость. Ярость, которую он едва сдерживал.
Инцидент произошел у бассейна. София, наконец, решилась выйти из комнаты, надев самое простое из всех «подаренных» ей платьев. Она сидела в тени, снова с книгой, пытаясь найти хоть каплю нормальности в этом сумасшедшем мире.
К ней подошла Кьяра. Ее фигура в бикини была великолепна и являлась откровенным вызовом нарядам Софии.
— Ах, вот где наша… гостья, — она растянула слово, с наслаждением выискивая болевые точки. — Устраиваешься поудобнее? Осваиваешься в своей новой роли? Марко всегда был щедр к своим временным утехам. Помню, он подарил одной певичке виллу в Реджо-Калабрия. Правда, через месяц она ему надоела, и виллу пришлось забрать обратно. У нас в семье не принято разбрасываться собственностью.
София продолжила читать, делая вид, что не слышит, но каждый удар попадал в цель.
— Бабушка Тереза, конечно, огорчена, — Кьяра снизила голос до ядовитого шепота. — Она мечтала о достойной партии для Марко. О женщине из нашего круга. А не о… ну, ты сама понимаешь. Она говорит, что ты сглазила его, что ты ведьма, которая хочет разрушить нашу семью.
В этот момент из-за двери террасы вышла Тереза. Ее появление было бесшумным, но Кьяра сразу заметила её и замолчала. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по внучке, заставив ее закрыть рот, а затем остановился на Софии.
— Кьяра, хватит болтать глупости, — произнесла Тереза, и ее тихий голос перекрыл все звуки.
— София гость в нашем доме. И мы будем относиться к ней с уважением, пока мой внук этого желает. — Она сделала паузу, давая словам достигнуть нужных ушей.
— Марко сделал свой выбор и каким бы странным он ни был, но мы будем его уважать. — Она подошла ближе к Софии. Её тень упала на страницы книги.
— Я надеюсь, ты понимаешь, какая честь и какая ответственность на тебя ложится, дитя мое. Тебе предстоит многому научиться. Как себя вести. Как одеваться. Как и с кем говорить. И я буду рядом, чтобы помочь тебе всему научиться и соответствовать нашему дому и семье. Чтобы твое присутствие не бросало тень на репутацию моего внука.
Когда пик настиг их, он прижал ее к себе с такой силой, словно хотел вобрать в себя, а его сдавленный стон прозвучал у нее в ухе как молитва и проклятие одновременно.
Её еще никто и никогда так не целовал. Не сжирал губами, все прежние поцелуи с Данте казались ей теперь жалкими попытками, какими-то совершенно дешевыми подобиями поцелуев. Никто не мог вот так: властно, дико, с каким-то исступлением, терзая, поглощая, выпивая её волю, страх, отчаяние. Её сердце билось тяжело под ребрами, причиняя боль каждым ударом, ей хотелось стонать, её скручивало какой-то жуткой первобытной потребности подчиниться его губам, в её мозг врывались такие жаркие фантазии, о которых она даже не подозревала. Не думала, что может вот так реагировать на поцелуй. Она представляла себе, как он перевернет её и…она не знала, что будет потом. Точнее, конечно же с точки зрения физиологии все знала, но с точки зрения ощущений как это будет по- новому или как тогда…?
То же самое Марко чувствовал к Софии. Страх быть зависимым от нее и бешеный восторг от собственных эмоций, после которых казалось, что и не жил он раньше никогда. Все пресное по сравнению с этим ураганом, все какое-то…ни о чем.
Тишина, наступившая потом, была густой и звенящей. Он лежал, все еще прижимая ее к себе, его дыхание постепенно выравнивалось. София лежала, прислушиваясь к бешеному стуку его сердца, и чувствовала, как ужас медленно возвращается на свое место. Она отдалась ему. Полностью. Без остатка. И теперь ее душа, обнаженная и беззащитная, лежала перед ним на ладони.
Он медленно отстранился, его взгляд был тяжелым и пронзительным. Он видел все — и ее отклик, и ее смятение. Его палец провел по ее влажной щеке, подхватывая единственную предательскую слезу, которую она не смогла сдержать.
— Ты моя девочка, я никому тебя не отдам. Смирись. — Прошептал он, и в его голосе была страсть и нежность слившиеся в одно целое.
И она, глядя в его темные, бездонные глаза, понимала, что и он принадлежит теперь только ей.
Прода от 20.02.2026, 13:17
ГЛАВА 40
Он не сразу отпустил ее. Казалось, он боялся, что стоит ему ослабить хватку, как она растворится в предрассветном сумраке, окажется лишь миражом, порожденным его безумием. Его рука скользнула по ее спине, прижимая еще ближе, и он зарылся лицом в ее волосы, вдыхая запах их общей страсти, ее кожи и чего-то неуловимо своего, что теперь навсегда осталось на ней.
— Спи, — его приказ прозвучал как просьба, низкий и хриплый у нее в волосах.
И она закрыла глаза, подчиняясь, потому что сил сопротивляться больше не было. Ее тело, уставшее и удовлетворенное, погружалось в пучину сна, а ее разум, еще минуту назад метавшийся между стыдом и восторгом, наконец отключился.
И только тогда, убедившись по ее ровному дыханию, что она спит, Марко осторожно высвободился из ее объятий. Он откинулся на подушки, позволив прохладному воздуху остудить их горячую кожу, и повернулся на бок, чтобы смотреть на неё.
Он не спал. Ему нужно было смотреть, как спит она… Уставшая после его дикого натиска, покорившаяся ему телом, а он хотел, чтобы и душой, и сердцем. И он не знал, почему она не может полюбить его. Но сейчас это не имело значения. Сейчас он смотрел на девушку и не мог уснуть.
С ним происходило нечто, не поддающееся ни логике, ни контролю. Точка невозврата была пройдена уже давно ещё тогда, когда он читал в её глазах сопротивление и показные чувства к Данте. Тогда ещё он не совсем понимал, что уже никогда ее не отпустит. Никому не отдаст.
Обычно женщины теряли для него всякий интерес сразу после секса. Их чары рассеивались, красота меркла, обнажая банальность. Он мог задержаться с одной и той же на некоторое время, но редко надолго. Но с этой хрупкой, упрямой девочкой все было иначе. С каждым ее вздохом, с каждым прикосновением, с каждым молчаливым вызовом в глазах он погружался в вязкое, цепкое безумие. Оно опутывало его душу колючей проволокой, и с каждым часом шипы впивались в сердце и мозг все глубже.
И сейчас каждый ее стон, каждый вздрагивающий выдох впечатывался в него раскаленным клеймом. Оставлял шрамы и голод, а ещё безумное, всепоглощающее желание слышать их снова и снова.
Она спала на боку, разметав волосы по белоснежной подушке, совершенно обнаженная. Лунный свет выхватывал из полумрака изгиб ее плеча, длинные ресницы, припухшие от поцелуев губы. Он коснулся кончиком пальца тонкой кожи на ее запястье, там, где еще оставались следы его пальцев, и внутри у него все болезненно дрогнуло. Он вспомнил, как схватил её и потянул к себе со всей силы и его охватило острое, тошнотворное желание отрубить себе руку.
Никто и никогда не действовал на него так. В груди щемило то от запредельной, почти болезненной нежности, то от едкого, темного желания причинить боль. Сломать ее душу, раз она не умеет любить. И он сражался насмерть с тем монстром, которого она будила внутри. Монстр жаждал разорвать ее хрупкую плоть, пожирать с наслаждением, не обращая внимания на ее страх…, а он прикасался к нежной коже губами, языком и сходил с ума.
Никогда раньше женское наслаждение не доставляло ему такого адского, всепоглощающего удовольствия. Он всегда был сосредоточен на себе, на своих ощущениях. Но лишь до того мгновения, пока глаза Софии впервые не потемнели от наслаждения, которое он доставил ей своими прикосновениями и ласками, одним языком и пальцами доведя её до экстаза. Реакция ее тела снесла ему все предохранители. Ее стоны, ее хриплое дыхание, дрожь, ответное безумие податливое и настоящее, все это затмевало разум с невероятной силой.
Вот оно, настоящее порабощение. Но не она в его власти, а он в плену у ее страсти. И теперь он лежит рядом с ней как одержимый псих и не может уснуть. Это она поставила его на колени и сжала в своих маленьких ладонях его черствое сердце. Она и сама не понимала, какое стихийное бедствие разбудила.
Он знал, что скорее сломает ей хребет, чем позволит уйти. И он же растерзает любого, кто посмеет на нее посмотреть и упаси господь, дотронуться.
Потому что с этого момента ему уже никогда не забыть, каким может быть ее лицо в миг наивысшего наслаждения. И он не согласится уже ни на что меньшее. Только больше. Забрать все. Впитать. Жадно и алчно каждую частицу ее существа. Ее взгляды, стоны, крики, дрожь ресниц. Все, что является ею.
Ему нужно все. И он не остановится, пока не получит этого. Даже если ему придется сжечь ради этого весь мир.
Неожиданно она проснулась, как будто почувствовала, что он смотрит на неё не отрывая глаз. Ее веки медленно поднялись, и ее взгляд, еще мутный от сна, сразу же нашел его в полумраке. В нем не было испуга, лишь глубокая, усталая осознанность, будто она давно привыкла просыпаться под тяжестью его всевидящих очей.
От неё не укрылось, как уголок его рта вздернулся вверх, а глаза, остановившись, прожгли насквозь её тело, ее душу, читая каждую тайную мысль. Ей иногда становилось страшно от того, что он может с ней сделать. Животный магнетизм, дикий, бешеный нрав, совершенно не похожий ни на что, что она знала раньше, вызывал в ней леденящий ужас. И эта дьявольская красота, от которой одновременно становилось и страшно, и больно. С ним не мог сравниться ни один мужчина из всех, кого она когда-либо видела.
Он не шевелился, продолжая изучать ее, и тишина между ними стала густой и звенящей, наполненной невысказанными словами и памятью только что пережитых страстей.
— Ты не спишь, — ее голос прозвучал тихо, не как вопрос, а как констатация факта.
— Я смотрю, — ответил он так же тихо, и в его баритоне дребезжала опасная струна. Его рука, лежавшая на подушке, медленно двинулась к ней, и его пальцы нежно вплелись в ее светлые волосы. — Мне нужно смотреть на тебя.
Когда он прикасался к ней, и темнота в его глазах начинала блестеть, как морская гладь на солнце, у неё начинало жечь в груди и захватывало дух. Словно она на нескончаемом аттракционе, и её постоянно переворачивает вверх ногами. Она боялась, ее тошнило от скорости и головокружительной высоты, и все же… в этом сумасшествии было что-то ненормально притягательное. Что-то, что заставляло ее тянуться к краю пропасти, в которой он был и дном, и падением.
— Почему? — прошептала она, закрывая глаза, чувствуя, как его прикосновение разжигает по коже знакомый огонь.
— Потому что, когда ты спишь, ты настоящая, — его голос был низким и горьким. — Ты не строишь из себя неприступную принцессу. Ты не прячешься. Ты просто принадлежишь мне.
В этом утверждении собственничества заключалась вся его сущность. Весь его закон. И вся его мука. Он наклонился ближе, его губы, горячие и влажные коснулись её виска.
— Я научу тебя не бояться меня, — прошептал он, целуя уголок её губ
— А если я не научусь? — ее вопрос повис в воздухе вызовом.
Он отстранился, и его глаза снова стали пронзительными, как отточенная сталь.
— Тогда я буду любить тебя и в твоем страхе. Я буду дышать твоими слезами. Я буду владеть тобой в твоем ужасе. Мне все равно, София. Ты можешь ненавидеть меня, бояться, проклинать. Но ты будешь жить в моём воздухе. И ты умрешь в моих руках. Другого пути нет.
Он сказал это с леденящей душу простотой, как будто объявлял непреложный закон природы. И она, глядя в его глаза, понимала, что это правда. Не было побега. Не было спасения. Была только эта безумная, разрушительная связь, эта чужая игра, в которой они оба стали и пешками, и королями.
И когда его губы снова нашли ее губы, на этот раз с требовательной, почти яростной нежностью, она поняла самый страшный парадокс: в его абсолютном, удушающим обладании была единственная свобода, которая у нее оставалась. Свобода принадлежать ему. И в этом аду начиналось что-то, что с каждым днем все больше походило на ее добровольный выбор.
Прода от 21.02.2026, 16:10
ГЛАВА 41
Его поцелуй был одновременно страстным и нежным. Она ответила на него, позволив своему телу снова говорить за нее, пока разум кричал о предательстве. А потом он уснул, могучим, уставшим зверем, раскинувшись на половине кровати, его рука тяжело лежала на ее талии.
В предрассветной синеве, когда его дыхание стало ровным и глубоким, к ней вернулось осознание того, что с каждым днём ей становится всё труднее сопротивляться ему. Она любила его. Эта мысль вонзилась в нее острее любого ножа. Эта любовь была ее главной уязвимостью, смертельным оружием против нее самой. Она вновь подумала о том, что он сломает ее. Не из злобы, а просто потому, что всё доступное быстро надоедает и она станет одной из многих в череде женщин.
Она осторожно высвободилась из-под его руки и вышла на балкон. Прохладный утренний воздух обжег легкие. Внизу, в саду, уже сновали охранники. Ее мир сузился до размеров этой роскошной виллы. Она должна была защищаться. Единственный щит, который у нее оставался, — это дистанция. Ей нужно было снова надеть маску ледяной, неприступной пленницы, которую невозможно купить или сломить. Даже если ее сердце будет истекать кровью.
Утро принесло с собой новое испытание. Марко проснулся с одним желанием — снова прикоснуться к ней, подтвердить свою власть над ее телом и, как он надеялся, над ее душой. Но он нашел ее уже одетой, сидящей у окна с книгой, которую она явно не читала. Ее поза была отстраненной, взгляд устремлен в никуда.
Он не стал её беспокоить, принял душ, привёл себя в порядок и только тогда подошёл к ней.
— Ты позавтракаешь со мной? — его голос прозвучал резче, чем он планировал.
— Я не голодна, — она даже не повернула голову.
Раздражение, едкое и знакомое, зашевелилось в нем. Он ненавидел, когда она возводила между ними стену. Он мог снести ее силой, но прошедшая ночь показала, что за ней скрывается нечто большее, и эта мысль сводила его с ума. Ему нужно было разрушить ее, но не грубой силой.
Его «завоевание» началось в тот же день. Сначала появилась шкатулка с сапфировым колье. Камни были цвета ее глаз.
— Это тебе, — он поставил ее на стол перед ней. — Чтобы ты помнила, какого цвета море в Палермо, когда на него смотришь с высоты.
Она медленно подняла глаза на шкатулку, потом на него. В ее взгляде не было ни восторга, ни благодарности. Лишь холодная оценка.
— Зачем? — спросила она просто.
— Я думал тебе это понравится. И ещё, потому что я хочу, чтобы ты носила украшения.
— Ты хочешь купить меня, Марко? Мне это не нужно.
Она отодвинула от себя шкатулку, словно это была не драгоценность, а что-то ядовитое. Его пальцы сжались в кулаки. Он развернулся и ушел. Но на следующий день в ее гардеробе появилась новая партия платьев — от кутюр, безумно дорогих, безупречно скроенных. Затем — туфли. Потом — сумки, шарфики и много разных аксессуаров.
Каждый подарок он вручал лично, наблюдая за ее реакцией. И каждый раз она принимала его с одним и тем же ледяным «спасибо», после чего откладывала в сторону, как ненужную безделушку. Его щедрость, всегда служившая с другими женщинами безотказным оружием, разбивалась о ее равнодушие, и это рождало в нем ярость. Ярость, которую он едва сдерживал.
Инцидент произошел у бассейна. София, наконец, решилась выйти из комнаты, надев самое простое из всех «подаренных» ей платьев. Она сидела в тени, снова с книгой, пытаясь найти хоть каплю нормальности в этом сумасшедшем мире.
К ней подошла Кьяра. Ее фигура в бикини была великолепна и являлась откровенным вызовом нарядам Софии.
— Ах, вот где наша… гостья, — она растянула слово, с наслаждением выискивая болевые точки. — Устраиваешься поудобнее? Осваиваешься в своей новой роли? Марко всегда был щедр к своим временным утехам. Помню, он подарил одной певичке виллу в Реджо-Калабрия. Правда, через месяц она ему надоела, и виллу пришлось забрать обратно. У нас в семье не принято разбрасываться собственностью.
София продолжила читать, делая вид, что не слышит, но каждый удар попадал в цель.
— Бабушка Тереза, конечно, огорчена, — Кьяра снизила голос до ядовитого шепота. — Она мечтала о достойной партии для Марко. О женщине из нашего круга. А не о… ну, ты сама понимаешь. Она говорит, что ты сглазила его, что ты ведьма, которая хочет разрушить нашу семью.
В этот момент из-за двери террасы вышла Тереза. Ее появление было бесшумным, но Кьяра сразу заметила её и замолчала. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по внучке, заставив ее закрыть рот, а затем остановился на Софии.
— Кьяра, хватит болтать глупости, — произнесла Тереза, и ее тихий голос перекрыл все звуки.
— София гость в нашем доме. И мы будем относиться к ней с уважением, пока мой внук этого желает. — Она сделала паузу, давая словам достигнуть нужных ушей.
— Марко сделал свой выбор и каким бы странным он ни был, но мы будем его уважать. — Она подошла ближе к Софии. Её тень упала на страницы книги.
— Я надеюсь, ты понимаешь, какая честь и какая ответственность на тебя ложится, дитя мое. Тебе предстоит многому научиться. Как себя вести. Как одеваться. Как и с кем говорить. И я буду рядом, чтобы помочь тебе всему научиться и соответствовать нашему дому и семье. Чтобы твое присутствие не бросало тень на репутацию моего внука.
