Это было не прямое нападение. Под маской заботы Софии объявили негласную войну. Тереза не прогоняла ее. Она брала ее в перевоспитание. Она собиралась вытравить из нее все, что делало ее Софией, и превратить в безликую куклу, достойную стоять рядом с Марко Бонетти.
Кьяра, получив одобрение на свои инсинуации, ушла с торжествующим взглядом. София сидела, сжимая в руках книгу, и понимала, что в этой войне у неё нет союзников. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Терезой. Никаких слов не прозвучало, но в воздухе застыл молчаливый договор: ты получишь его, но я сделаю так, что ты сама себя не узнаешь.
И когда вечером Марко, раздраженный ее непрекращающейся холодностью, вошёл в ее комнату с очередным подарком — на этот раз это были серьги с изумрудами размером с ее ноготь, она лишь посмотрела на него и спросила:
—За что такая роскошь? Может, чтобы я покорно впитывала уроки твоей бабушки, о том, как тебе соответствовать. Или за то, чтобы терпела оскорбления твоей кузины? Скажи, а все эти драгоценности ты заставишь меня вернуть, когда я надоем тебе, как ту виллу в Реджо-Калабрия, которую подарил, а потом отнял у надоевшей певички?
Он замер, и в его глазах впервые мелькнуло нечто, кроме гнева и одержимости. Что-то похожее на понимание. Понимание того, что его мир, который он на нее обрушил, пожирал ее заживо. И что никакие бриллианты не могли этого остановить. А ещё он понял, что несмотря на его приказ относится к Софии со всем уважением, его бабушка и кузины посмели ослушаться и продолжали гнобить ту, которая стала для него дороже всех их вместе взятых.
Изумрудные серьги, лежавшие в бархатной шкатулке, вдруг показались Марко не драгоценностями, а уликой его собственной глупости и слепоты. Он смотрел на Софию, на ее бледное, напряженное лицо, на вызов в глазах, смешанный с глубоко запрятанной болью, и слова «вилла в Реджо-Калабрия» и «надоевшая певичка» жгли его изнутри, как раскаленные угли. Он всем своим женщинам, с которыми пробыл, по его мнению, долго, пару месяцев или чуть больше покупал недвижимость или дарил дорогие подарки и никогда ничего не забирал обратно.
Он не стал оправдываться. Не стал кричать. Ярость, кипевшая в нем секунду назад, остыла и превратилась в нечто куда более опасное — в холодную, беспощадную решимость. Он медленно закрыл крышку шкатулки. Звук щелчка прозвучал оглушительно в тишине.
—Заканчивай читать. Мы спускаемся вниз, — его голос был ровным и не допускающим возражений.
Она удивленно взглянула на него, но что-то в его лице заставило ее повиноваться без слов. Он вышел в коридор, дожидаясь, и каждый мускул его тела был напряжен, как струна. Он строил империю, ломал врагов, подчинял себе целые города, но в его собственном доме, творилось неподобающее. И это касалось его. Его женщины. Той, что успела стать для него и наваждением, и болью, и единственным воздухом, без которого невозможно жить.
Он вел ее по лестнице, его пальцы сомкнулись на ее запястье демонстрируя, безраздельное владение. Он не тащил ее, а вел как свою королеву, чтобы все видели. Гостиная была пуста, но он знал, где их искать.
Тереза, Кьяра и Орнелла сидели в зимнем саду, за чашкой послеобеденного кофе. Их тихая, размеренная беседа оборвалась, когда на пороге возникла его высокая, темная фигура, а рядом с ним София. Воздух мгновенно наэлектризовался.
— Nonna. Кьяра. Орнелла. — Марко произнес их имена без всякого приветствия, как будто перечисляя пункты обвинения. — У меня к вам разговор.
Тереза медленно поставила чашку. Ее лицо было невозмутимым, но в глазах вспыхнула настороженность.
— Марко, дорогой, что случилось? Ты выглядишь взволнованным.
— Взволнованным? — он тихо усмехнулся, и этот звук заставил Кьяру невольно съежиться. — Нет. Я не взволнован, я взбешён.
Он отпустил руку Софии и сделал несколько шагов вперед, его взгляд скользнул по каждой из них, заставляя опустить глаза даже язвительную Орнеллу.
— Мне стало известно, — начал он, и его тихий, властный голос заполнил все пространство, — что в мое отсутствие в этом доме позволяют себе забывать об уважении. Мою невесту, женщину, которую я привел в этот дом, подвергают оскорблениям и унижениям.
Кьяра вспыхнула и тут же побледнела.
— Марко, я не… это просто…
— Замолчи, — отрезал он, даже не глядя на нее. Его взгляд был прикован к Терезе. — Я говорил с тобой, nonna. Я просил обеспечить Софии покой и уважение. Я думал, мы поняли друг друга.
Тереза сохраняла ледяное спокойствие.
— Я именно это и делаю, Марко. Я помогаю твоей невесте адаптироваться. Наш мир жесток, и, если она хочет быть с тобой, она должна быть сильной.
— Твое помощь пахнет ядом, — парировал он. — И я больше не потерплю его. София не должна «адаптироваться» к вашему миру. Она не должна учиться «соответствовать». — Он повернулся и посмотрел на Софию, и в его взгляде горела одержимость, которая пугала и манила ее.
— Она уже соответствует. Потому что я так сказал. Ее место рядом со мной. Не ниже, не позади. А рядом. И все, что от вас требуется, — это принять этот факт.
Орнелла не выдержала, ее тонкие губы искривились в усмешке.
— Так просто? Ты разрушил все планы семьи, привел какую-то… простушку, и мы все должны пасть ниц и приветствовать ее как равную?
Марко медленно повернулся к ней. Его движение было плавным и смертельно опасным, как у змеи.
— Да, Орнелла. Именно так. Ты должна. Потому что крыша над твоей головой, еда на твоем столе, платья на твоем немощном теле и сама жизнь, которой ты живешь, — все это существует только потому, что я это позволил. Но моя щедрость может легко испариться. И вы обе пойдёте туда откуда пришли. К вашим никчемным родителям.
Орнелла вжалась в кресло, ее глаза округлились от страха. Он перевел взгляд на Кьяру.
— А ты, Кьяра… — его голос смягчился, но стало только страшнее. — Ты, кажется, живешь иллюзиями. Позволь мне их развеять. Никогда. Слышишь? Никогда ты не станешь моей женой. Никогда я не посмотрю на тебя так, как смотрю на нее. — Он кивнул в сторону Софии. — Ты для меня сестра. И если ты не перестанешь преследовать мою женщину своими детскими обидами, я найду тебе мужа. Самого скучного, старого и жадного капитана или солдата где-нибудь в глухой Калабрии. И ты будешь рожать ему детей и считать дни до его смерти в его холодном доме. Я не шучу.
Кьяра вскрикнула, как будто ее ударили. Слезы хлынули из ее глаз. Она смотрела на Терезу, умоляя о защите, но старуха сидела, окаменев, понимая, что ее власть в этом доме рухнула в одно мгновение.
— Марко… — начала она, но он поднял руку, останавливая ее.
— Все слушайте и запомните, — его голос снова стал громким и отчетливым, каким он был на совете глав кланов.
— София моя невеста. Будущая синьора Бонетти. Следующее оскорбление, косой взгляд, ядовитый шепот в ее сторону будут расценены мной как личное предательство и вызов. И я сломаю того, кто посмеет это сделать. Будь то враг, друг или родная кровь. Для меня не имеет значения.
Он повернулся к Софии и протянул ей руку. Она, завороженная, все еще не в силах до конца осознать происходящее, положила свою ладонь в его. Ее пальцы были ледяными.
— Пойдем, — сказал он ей, и его голос снова стал тем, каким он был с ней наедине — тихим, полным странного сочетания жестокости и нежности, что разрывало ее на части. — Здесь тебе больше не на что смотреть.
И он увел ее, оставив в зимнем саду трех женщин в оцепенении. Одну в слезах унижения, другую в страхе, а третью с лицом, на котором впервые в жизни читалось скрытое и осознание восхищение своим любимым мальчиком, своим тигром и властелином.
Но в то же время Тереза смотрела ему вслед, и ее стальное сердце сжалось. Она любила этого мальчика, ставшего титаном. И сейчас она увидела, как ее любовь и ее амбиции столкнулись с силой, против которой она была бессильна — с его абсолютной, безрассудной одержимостью. Она хотела для него счастья, но на своих условиях. Теперь ей пришлось принять, что его счастье имело лицо этой хрупкой девушки с глазами, полными страха и скрытой силы. И ей оставалось только надеяться, что эта девушка не станет его погибелью.
Воздух в кабинете был густым от сигарного дыма и невысказанных угроз. Марко откинулся в кресле, пальцы медленно барабанили по полированной столешнице, перед ним на экране компьютера были открыты папки с отчетами. Власть, которую он так выстраивал, требовала постоянной бдительности, и сейчас она растекалась тяжелым свинцом по венам. Он только что завершил один разговор, домашний, и теперь должен был переключиться на другой тот, что велся на улицах, в портах и в тихих кабинетах его друзей и врагов.
Перед ним лежали донесения из Неаполя. Данте справлялся. Слишком хорошо справлялся. Это радовало. Марко ожидал, что младший брат, ошеломленный и обиженный, будет просто отбывать срок, выполняя мелкие поручения. Вместо этого отчеты Гаспаро рисовали картину стремительного превращения вспыльчивого юнца в расчетливого игрока. Данте не просто подавил мелкие бунты, он пересмотрел всю систему уличных сборов, сделав ее более эффективной и, что важнее, менее заметной для глаз стражей порядка. Он нашел нового поставщика оружия, обошел старые, обросшие мхом каналы и договорился о поставках напрямую, сэкономив значительную сумму. В сухих строчках отчетов сквозил холодок зарождающегося уважения. «Парень учится быстро, босс. Слишком быстро. Местные начинают его слушаться».
Марко откинулся на спинку кресла, ощущая во рту горький привкус. Он хотел убрать брата подальше от Софии, устранить фактор нервозности, но не рассчитывал, что создаст себе потенциальную проблему в другом месте. Ревность, тупая и бесполезная, кольнула его под ребра. Теперь ему приходилось думать не только о том, как держать Софию при себе, но и о том, как контролировать амбиции собственного брата, который неожиданно почувствовал вкус настоящей власти.
— Проблема? — Голос прозвучал у самого плеча. Лучано – его правая рука, стоял у окна, наблюдая, как в саду София перелистывает страницы книги. Ее фигура в белом платье казалась иконой спокойствия в эпицентре надвигающегося шторма.
— Данте нашел себя в Неаполе, — буркнул Марко, закрывая папку с отчетами из Неаполя.
— Наслаждается внезапной свободой. Ладно. Пусть пока играет в большого дона. У нас здесь своих забот хватает. Что по Галло?
Лучано развернулся к столу, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах Марко прочел напряжение.
— Старик не спит. По нашим каналам прошла информация, что он ведет переговоры с кланом Руссо здесь, в Палермо. Предлагает им долю в портовых операциях, которые мы у него отжали прошлой весной.
Марко холодно усмехнулся, с наслаждением затягиваясь сигарой. — Руссо? Эти старые козлы боятся собственной тени. Они десятилетия сидят на своих вонючих сыроварнях и дрожат при виде полицейской машины. Они не решатся на открытую конфронтацию.
— Возможно, — не стал спорить Лучано. — Но Галло не ограничивается ими. Он действует тоньше. Скупает долги. Мелких бизнесменов, владельцев ресторанов, тех, кто должен нам. Обещает полное прощение долгов в обмен на «информацию». Он тихо подкапывается под нас. Ищет слабые места. Не бросается в лобовую атаку, а точит камень по капле.
Тактика старой, опытной лисы. Альфонсо Галло прекрасно понимал, что против грубой силы и молниеносных решений Марко ему не устоять. Новый Капо ди тутти капи был молод, быстр и безжалостен. Поэтому Галло вел подкоп. Он шептал на ухо тем, кто был недоволен новыми порядками, тем, кого задело высокомерие «калабрийского выскочки». Он играл на старых обидах, на ностальгии по «сицилийским традициям». Война начиналась не с грохота пулеметов на улицах, а с тихого шепота в темных переулках, с предательского блеска золота, переходящего из рук в руки, с внезапной «слепоты» стражей порядка там, где им следовало бы быть зрячими.
Марко встал, подошел к окну. Он смотрел на Софию, и на мгновение тяжесть предстоящей битвы отступила. Она была его тихой гаванью, его единственной уязвимостью и его главной силой. Он навел порядок в доме, его слово было законом. Здесь, за высокими стенами виллы, она была в безопасности. Это знание позволяло ему сконцентрироваться на внешнем враге.
— Увеличь выплаты нашим информаторам в лагере Галло, — тихо приказал он, не отворачиваясь от окна. — Я хочу знать, о чем этот старик думает, прежде чем он поймет, что мы контролируем каждый его шаг. Хочу знать, с кем он встречается, что ест на завтрак и какого цвета носки надевает по утрам. И усиль слежку за Руссо. Если хоть один из этих старых идиотов чихнет в нашу сторону, я лично приеду и заткну им глотки их же шелковыми галстуками.
Лучано молча кивнул, делая пометку в своем вечном блокноте. В его глазах читалось мрачное удовлетворение. Это был его Марко, тот самый, который не давал спуску никому и ничего не пускал на самотек.
— Сделаю, босс. Еще кое-что. Поступила информация, что Галло ищет подходы к нашим людям в порту. Не к старшим, а к младшим. К тем, кто отвечает за погрузку и ведет журналы. Предлагает большие деньги за «небольшие услуги».
— Какие услуги? — Марко повернулся, его взгляд стал острым, как бритва.
— Пока не ясно. Возможно, информация о маршрутах. Возможно, небольшая «заминка» в работе в нужный момент. Он закладывает мины долгого действия.
Марко мрачно усмехнулся.
— Хорошо. Пусть думает, что вербует их. А мы будем кормить его той информацией, которую захотим. Подготовь для него специальную «группу». Пусть эти младшие ребята играют в недовольных. Но под нашим контролем. Мы устроим старику ловушку на его же собственном поле.
В его голове начал вырисовываться сложный, многоходовый, требующий терпения план. Война с Галло должна была быть не только силовой. Она должна была стать демонстрацией полного интеллектуального превосходства. Он должен был не просто победить старого врага, а уничтожить его репутацию, выставить его дураком перед всем криминальным миром Сицилии.
Он снова взглянул в сад. София отложила книгу и смотрела куда-то вдаль, на линию горизонта, где море сливалось с небом. Выражение ее лица было задумчивым, почти печальным. Он поймал себя на мысли, что хочет подойти, обнять ее, спросить, о чем она думает. Но он не сделал этого. Слишком многое стояло между ними — его поступки, ее страх, непроницаемая стена, которую он сам возвел и теперь не знал, как разрушить.
Он не видел, как из-за полуоткрытой двери на террасу за ней наблюдает другая пара глаз. Не видел, как сжимаются в бессильной злобе тонкие, ухоженные пальцы, когда её тень ложится на страницы книги. Он был абсолютно уверен, что контролирует все в пределах этих стен, что его слово — закон, а страх перед его гневом — достаточная гарантия безопасности.
Он думал о Галло, о Данте, о портовых схемах и предательских шёпотах. Он готовился к войне на улицах, забыв, что самые страшные битвы иногда происходят в стенах собственного дома. Он недооценил тихий, терпеливый яд женской ненависти, который уже начал свое дело, готовя почву для удара, который поразит его не в бронированную грудь, а в самое незащищенное место — в ту самую уязвимость, что звалась Софией. И этот удар будет нанесен не кинжалом и не пулей, а простой чашкой ароматного травяного чая.
Кьяра, получив одобрение на свои инсинуации, ушла с торжествующим взглядом. София сидела, сжимая в руках книгу, и понимала, что в этой войне у неё нет союзников. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Терезой. Никаких слов не прозвучало, но в воздухе застыл молчаливый договор: ты получишь его, но я сделаю так, что ты сама себя не узнаешь.
И когда вечером Марко, раздраженный ее непрекращающейся холодностью, вошёл в ее комнату с очередным подарком — на этот раз это были серьги с изумрудами размером с ее ноготь, она лишь посмотрела на него и спросила:
—За что такая роскошь? Может, чтобы я покорно впитывала уроки твоей бабушки, о том, как тебе соответствовать. Или за то, чтобы терпела оскорбления твоей кузины? Скажи, а все эти драгоценности ты заставишь меня вернуть, когда я надоем тебе, как ту виллу в Реджо-Калабрия, которую подарил, а потом отнял у надоевшей певички?
Он замер, и в его глазах впервые мелькнуло нечто, кроме гнева и одержимости. Что-то похожее на понимание. Понимание того, что его мир, который он на нее обрушил, пожирал ее заживо. И что никакие бриллианты не могли этого остановить. А ещё он понял, что несмотря на его приказ относится к Софии со всем уважением, его бабушка и кузины посмели ослушаться и продолжали гнобить ту, которая стала для него дороже всех их вместе взятых.
Прода от 22.02.2026, 17:17
ГЛАВА 42
Изумрудные серьги, лежавшие в бархатной шкатулке, вдруг показались Марко не драгоценностями, а уликой его собственной глупости и слепоты. Он смотрел на Софию, на ее бледное, напряженное лицо, на вызов в глазах, смешанный с глубоко запрятанной болью, и слова «вилла в Реджо-Калабрия» и «надоевшая певичка» жгли его изнутри, как раскаленные угли. Он всем своим женщинам, с которыми пробыл, по его мнению, долго, пару месяцев или чуть больше покупал недвижимость или дарил дорогие подарки и никогда ничего не забирал обратно.
Он не стал оправдываться. Не стал кричать. Ярость, кипевшая в нем секунду назад, остыла и превратилась в нечто куда более опасное — в холодную, беспощадную решимость. Он медленно закрыл крышку шкатулки. Звук щелчка прозвучал оглушительно в тишине.
—Заканчивай читать. Мы спускаемся вниз, — его голос был ровным и не допускающим возражений.
Она удивленно взглянула на него, но что-то в его лице заставило ее повиноваться без слов. Он вышел в коридор, дожидаясь, и каждый мускул его тела был напряжен, как струна. Он строил империю, ломал врагов, подчинял себе целые города, но в его собственном доме, творилось неподобающее. И это касалось его. Его женщины. Той, что успела стать для него и наваждением, и болью, и единственным воздухом, без которого невозможно жить.
Он вел ее по лестнице, его пальцы сомкнулись на ее запястье демонстрируя, безраздельное владение. Он не тащил ее, а вел как свою королеву, чтобы все видели. Гостиная была пуста, но он знал, где их искать.
Тереза, Кьяра и Орнелла сидели в зимнем саду, за чашкой послеобеденного кофе. Их тихая, размеренная беседа оборвалась, когда на пороге возникла его высокая, темная фигура, а рядом с ним София. Воздух мгновенно наэлектризовался.
— Nonna. Кьяра. Орнелла. — Марко произнес их имена без всякого приветствия, как будто перечисляя пункты обвинения. — У меня к вам разговор.
Тереза медленно поставила чашку. Ее лицо было невозмутимым, но в глазах вспыхнула настороженность.
— Марко, дорогой, что случилось? Ты выглядишь взволнованным.
— Взволнованным? — он тихо усмехнулся, и этот звук заставил Кьяру невольно съежиться. — Нет. Я не взволнован, я взбешён.
Он отпустил руку Софии и сделал несколько шагов вперед, его взгляд скользнул по каждой из них, заставляя опустить глаза даже язвительную Орнеллу.
— Мне стало известно, — начал он, и его тихий, властный голос заполнил все пространство, — что в мое отсутствие в этом доме позволяют себе забывать об уважении. Мою невесту, женщину, которую я привел в этот дом, подвергают оскорблениям и унижениям.
Кьяра вспыхнула и тут же побледнела.
— Марко, я не… это просто…
— Замолчи, — отрезал он, даже не глядя на нее. Его взгляд был прикован к Терезе. — Я говорил с тобой, nonna. Я просил обеспечить Софии покой и уважение. Я думал, мы поняли друг друга.
Тереза сохраняла ледяное спокойствие.
— Я именно это и делаю, Марко. Я помогаю твоей невесте адаптироваться. Наш мир жесток, и, если она хочет быть с тобой, она должна быть сильной.
— Твое помощь пахнет ядом, — парировал он. — И я больше не потерплю его. София не должна «адаптироваться» к вашему миру. Она не должна учиться «соответствовать». — Он повернулся и посмотрел на Софию, и в его взгляде горела одержимость, которая пугала и манила ее.
— Она уже соответствует. Потому что я так сказал. Ее место рядом со мной. Не ниже, не позади. А рядом. И все, что от вас требуется, — это принять этот факт.
Орнелла не выдержала, ее тонкие губы искривились в усмешке.
— Так просто? Ты разрушил все планы семьи, привел какую-то… простушку, и мы все должны пасть ниц и приветствовать ее как равную?
Марко медленно повернулся к ней. Его движение было плавным и смертельно опасным, как у змеи.
— Да, Орнелла. Именно так. Ты должна. Потому что крыша над твоей головой, еда на твоем столе, платья на твоем немощном теле и сама жизнь, которой ты живешь, — все это существует только потому, что я это позволил. Но моя щедрость может легко испариться. И вы обе пойдёте туда откуда пришли. К вашим никчемным родителям.
Орнелла вжалась в кресло, ее глаза округлились от страха. Он перевел взгляд на Кьяру.
— А ты, Кьяра… — его голос смягчился, но стало только страшнее. — Ты, кажется, живешь иллюзиями. Позволь мне их развеять. Никогда. Слышишь? Никогда ты не станешь моей женой. Никогда я не посмотрю на тебя так, как смотрю на нее. — Он кивнул в сторону Софии. — Ты для меня сестра. И если ты не перестанешь преследовать мою женщину своими детскими обидами, я найду тебе мужа. Самого скучного, старого и жадного капитана или солдата где-нибудь в глухой Калабрии. И ты будешь рожать ему детей и считать дни до его смерти в его холодном доме. Я не шучу.
Кьяра вскрикнула, как будто ее ударили. Слезы хлынули из ее глаз. Она смотрела на Терезу, умоляя о защите, но старуха сидела, окаменев, понимая, что ее власть в этом доме рухнула в одно мгновение.
— Марко… — начала она, но он поднял руку, останавливая ее.
— Все слушайте и запомните, — его голос снова стал громким и отчетливым, каким он был на совете глав кланов.
— София моя невеста. Будущая синьора Бонетти. Следующее оскорбление, косой взгляд, ядовитый шепот в ее сторону будут расценены мной как личное предательство и вызов. И я сломаю того, кто посмеет это сделать. Будь то враг, друг или родная кровь. Для меня не имеет значения.
Он повернулся к Софии и протянул ей руку. Она, завороженная, все еще не в силах до конца осознать происходящее, положила свою ладонь в его. Ее пальцы были ледяными.
— Пойдем, — сказал он ей, и его голос снова стал тем, каким он был с ней наедине — тихим, полным странного сочетания жестокости и нежности, что разрывало ее на части. — Здесь тебе больше не на что смотреть.
И он увел ее, оставив в зимнем саду трех женщин в оцепенении. Одну в слезах унижения, другую в страхе, а третью с лицом, на котором впервые в жизни читалось скрытое и осознание восхищение своим любимым мальчиком, своим тигром и властелином.
Но в то же время Тереза смотрела ему вслед, и ее стальное сердце сжалось. Она любила этого мальчика, ставшего титаном. И сейчас она увидела, как ее любовь и ее амбиции столкнулись с силой, против которой она была бессильна — с его абсолютной, безрассудной одержимостью. Она хотела для него счастья, но на своих условиях. Теперь ей пришлось принять, что его счастье имело лицо этой хрупкой девушки с глазами, полными страха и скрытой силы. И ей оставалось только надеяться, что эта девушка не станет его погибелью.
Прода от 23.02.2026, 12:50
ГЛАВА 43
Воздух в кабинете был густым от сигарного дыма и невысказанных угроз. Марко откинулся в кресле, пальцы медленно барабанили по полированной столешнице, перед ним на экране компьютера были открыты папки с отчетами. Власть, которую он так выстраивал, требовала постоянной бдительности, и сейчас она растекалась тяжелым свинцом по венам. Он только что завершил один разговор, домашний, и теперь должен был переключиться на другой тот, что велся на улицах, в портах и в тихих кабинетах его друзей и врагов.
Перед ним лежали донесения из Неаполя. Данте справлялся. Слишком хорошо справлялся. Это радовало. Марко ожидал, что младший брат, ошеломленный и обиженный, будет просто отбывать срок, выполняя мелкие поручения. Вместо этого отчеты Гаспаро рисовали картину стремительного превращения вспыльчивого юнца в расчетливого игрока. Данте не просто подавил мелкие бунты, он пересмотрел всю систему уличных сборов, сделав ее более эффективной и, что важнее, менее заметной для глаз стражей порядка. Он нашел нового поставщика оружия, обошел старые, обросшие мхом каналы и договорился о поставках напрямую, сэкономив значительную сумму. В сухих строчках отчетов сквозил холодок зарождающегося уважения. «Парень учится быстро, босс. Слишком быстро. Местные начинают его слушаться».
Марко откинулся на спинку кресла, ощущая во рту горький привкус. Он хотел убрать брата подальше от Софии, устранить фактор нервозности, но не рассчитывал, что создаст себе потенциальную проблему в другом месте. Ревность, тупая и бесполезная, кольнула его под ребра. Теперь ему приходилось думать не только о том, как держать Софию при себе, но и о том, как контролировать амбиции собственного брата, который неожиданно почувствовал вкус настоящей власти.
— Проблема? — Голос прозвучал у самого плеча. Лучано – его правая рука, стоял у окна, наблюдая, как в саду София перелистывает страницы книги. Ее фигура в белом платье казалась иконой спокойствия в эпицентре надвигающегося шторма.
— Данте нашел себя в Неаполе, — буркнул Марко, закрывая папку с отчетами из Неаполя.
— Наслаждается внезапной свободой. Ладно. Пусть пока играет в большого дона. У нас здесь своих забот хватает. Что по Галло?
Лучано развернулся к столу, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах Марко прочел напряжение.
— Старик не спит. По нашим каналам прошла информация, что он ведет переговоры с кланом Руссо здесь, в Палермо. Предлагает им долю в портовых операциях, которые мы у него отжали прошлой весной.
Марко холодно усмехнулся, с наслаждением затягиваясь сигарой. — Руссо? Эти старые козлы боятся собственной тени. Они десятилетия сидят на своих вонючих сыроварнях и дрожат при виде полицейской машины. Они не решатся на открытую конфронтацию.
— Возможно, — не стал спорить Лучано. — Но Галло не ограничивается ими. Он действует тоньше. Скупает долги. Мелких бизнесменов, владельцев ресторанов, тех, кто должен нам. Обещает полное прощение долгов в обмен на «информацию». Он тихо подкапывается под нас. Ищет слабые места. Не бросается в лобовую атаку, а точит камень по капле.
Тактика старой, опытной лисы. Альфонсо Галло прекрасно понимал, что против грубой силы и молниеносных решений Марко ему не устоять. Новый Капо ди тутти капи был молод, быстр и безжалостен. Поэтому Галло вел подкоп. Он шептал на ухо тем, кто был недоволен новыми порядками, тем, кого задело высокомерие «калабрийского выскочки». Он играл на старых обидах, на ностальгии по «сицилийским традициям». Война начиналась не с грохота пулеметов на улицах, а с тихого шепота в темных переулках, с предательского блеска золота, переходящего из рук в руки, с внезапной «слепоты» стражей порядка там, где им следовало бы быть зрячими.
Марко встал, подошел к окну. Он смотрел на Софию, и на мгновение тяжесть предстоящей битвы отступила. Она была его тихой гаванью, его единственной уязвимостью и его главной силой. Он навел порядок в доме, его слово было законом. Здесь, за высокими стенами виллы, она была в безопасности. Это знание позволяло ему сконцентрироваться на внешнем враге.
— Увеличь выплаты нашим информаторам в лагере Галло, — тихо приказал он, не отворачиваясь от окна. — Я хочу знать, о чем этот старик думает, прежде чем он поймет, что мы контролируем каждый его шаг. Хочу знать, с кем он встречается, что ест на завтрак и какого цвета носки надевает по утрам. И усиль слежку за Руссо. Если хоть один из этих старых идиотов чихнет в нашу сторону, я лично приеду и заткну им глотки их же шелковыми галстуками.
Лучано молча кивнул, делая пометку в своем вечном блокноте. В его глазах читалось мрачное удовлетворение. Это был его Марко, тот самый, который не давал спуску никому и ничего не пускал на самотек.
— Сделаю, босс. Еще кое-что. Поступила информация, что Галло ищет подходы к нашим людям в порту. Не к старшим, а к младшим. К тем, кто отвечает за погрузку и ведет журналы. Предлагает большие деньги за «небольшие услуги».
— Какие услуги? — Марко повернулся, его взгляд стал острым, как бритва.
— Пока не ясно. Возможно, информация о маршрутах. Возможно, небольшая «заминка» в работе в нужный момент. Он закладывает мины долгого действия.
Марко мрачно усмехнулся.
— Хорошо. Пусть думает, что вербует их. А мы будем кормить его той информацией, которую захотим. Подготовь для него специальную «группу». Пусть эти младшие ребята играют в недовольных. Но под нашим контролем. Мы устроим старику ловушку на его же собственном поле.
В его голове начал вырисовываться сложный, многоходовый, требующий терпения план. Война с Галло должна была быть не только силовой. Она должна была стать демонстрацией полного интеллектуального превосходства. Он должен был не просто победить старого врага, а уничтожить его репутацию, выставить его дураком перед всем криминальным миром Сицилии.
Он снова взглянул в сад. София отложила книгу и смотрела куда-то вдаль, на линию горизонта, где море сливалось с небом. Выражение ее лица было задумчивым, почти печальным. Он поймал себя на мысли, что хочет подойти, обнять ее, спросить, о чем она думает. Но он не сделал этого. Слишком многое стояло между ними — его поступки, ее страх, непроницаемая стена, которую он сам возвел и теперь не знал, как разрушить.
Он не видел, как из-за полуоткрытой двери на террасу за ней наблюдает другая пара глаз. Не видел, как сжимаются в бессильной злобе тонкие, ухоженные пальцы, когда её тень ложится на страницы книги. Он был абсолютно уверен, что контролирует все в пределах этих стен, что его слово — закон, а страх перед его гневом — достаточная гарантия безопасности.
Он думал о Галло, о Данте, о портовых схемах и предательских шёпотах. Он готовился к войне на улицах, забыв, что самые страшные битвы иногда происходят в стенах собственного дома. Он недооценил тихий, терпеливый яд женской ненависти, который уже начал свое дело, готовя почву для удара, который поразит его не в бронированную грудь, а в самое незащищенное место — в ту самую уязвимость, что звалась Софией. И этот удар будет нанесен не кинжалом и не пулей, а простой чашкой ароматного травяного чая.
