«Если не успеешь Смерть... заберет твой разум, прежде чем заберет твое тело». Ты знаешь где меня найти. Развалины промзоны, там где люди не живут.
Он фыркнул, желая отбросить прочь этот абсурд. Он Марко Бонетти. Его разум был его главным оружием, его крепостью. Он не боялся ни пуль, ни ножей. Что могла сделать какая-то там смерть с его рассудком?
Но почему-то его пальцы смяв, не выбросили бумажку. Вместо этого он почти неосознанно, сунул ее во внутренний карман пиджака, туда, где лежали его кредитки и электронные ключи.
И пока машина неслась по освещенным улицам Палермо, приближая его к его империи и к его пленнице, слова цыганки звенели в ушах навязчивым, тревожным эхом. Он отгонял их, но они возвращались, как прилив. Он не верил ей. Было бы смешно и глупо если бы он всемогущий дон Каморры поверил словам грязной цыганки.
Первые лучи утра золотили строгие бетонные фасады виллы, когда кортеж Марко бесшумно замер у парадного входа. Ночь прошла в спорах, в распределении грузовых транспортных потоков и в планировании отпора Галло. Но даже обсуждая сложные задачи мысли его были здесь. Он вошел в холл, где царила утренняя, еще сонная тишина.
Его встретила Тереза. Она сидела в кресле с высокой спинкой и выглядела величественной как сама королева. Марко не нужно было спрашивать её он и так знал, что она провела здесь всю ночь. Бывшая жена, мать, а теперь и бабушка донов, чьи имена в разное время наводили ужас в стране, она была неусыпным стражем семейного очага. При жизни её мужа в этом доме без неё не принималось ни одно решение.
В руках у нее была чашка недопитого чая, а взгляд всё тот же ясный и всевидящий, как будто не было этой бессонной, тревожной ночи.
— Марко, сынок. Слава Богу ты вернулся. Как дела?
— Всё нормально, nonna. Скажи мне, как София?
Тереза медленно, придвинув к себе кофейный столик, поставила на него чашку. Звон фарфора прозвучал оглушительно в тишине дома. В ее умных, старческих глазах что-то щелкнуло, словно последняя деталь встала на место в сложном механизме. Не «что произошло», не «как дела». «Как София». И в его голосе, в этой обманчивой сдержанности, она услышала то, чего так долго ждала и одновременно боялась. Глубокую, животную, почти болезненную озабоченность.
— Всё хорошо с твоей девочкой. Не волнуйся.
— Надеюсь её никто не обидел?
—О чём ты говоришь дорогой, разве кто-то посмел бы её обидеть после того, что ты устроил за ужином? — ответила бабушка с улыбкой.
—К тому же твоя принцесса сильна духом. Но ты ведь знаешь, что даже самый сильный дух можно сломать, если давить без оглядки.
— Надеюсь, ты не будешь давить на неё и никому другому в моё отсутствие не позволишь обидеть мою девочку.
— Даже не сомневайся. Это твоя прерогатива. Но будь осторожен. Твоя статуэтка слишком хрупка.
Она смотрела на внука, и в ее сердце боролись противоречивые чувства. Радость, что в этом человеке, с холодным сердцем, выкованном из железа и амбиций, зажглась искра настоящей, иррациональной страсти. Такая страсть делала человека живым. Но она же делала его уязвимым. И она же безжалостно хоронила все надежды синьоры Бонетти на брак с Кьярой. Глядя сейчас на Марко, на эту новую, напряженную глубину в его взгляде, она с холодной ясностью понимала, что Кьяра, со своей наигранной нежностью и мелкими интригами, никогда не смогла бы вызвать в нем такого огня, который пылал в его груди рядом с его избранницей.
А значит, не смогла бы сделать его по-настоящему счастливым. Синьора Бонетти, любила Марко больше, чем других своих внуков вместе взятых. И в глубине души, желала ему счастья, а не просто удобного союза.
Марко не отводил взгляда, изучая ее лицо в поисках скрытого смысла, намёка на ложь. Он знал, что бабушка — мастер полутонов и недоговоренностей.
— Я не об общих угрозах, — его голос стал тише, но от этого лишь твёрже. — Я о тебе. Я знаю, какой разговор у вас состоялся вчера. После моего отъезда.
Тереза не моргнула. Она ожидала этого вопроса.
— Я сделала то, что должна была сделать, Марко. Я показала ей её место. Не для того, чтобы сломать. Чтобы подготовить. Этот мир не прощает слабости. Ты знаешь это лучше любого.
— Её место рядом со мной, — отрезал он. — И оно не нуждается в твоих… определениях. Ты напугала её?
Старуха позволила себе лёгкую, почти невесомую улыбку.
— Я открыла ей глаза. Контролируемый Страх — не худшее чувство в её положении. Он очищает. Заставляет думать. Она поняла, что назад дороги нет. Разве не этого ты хотел?
Марко почувствовал, как по его спине пробежала знакомая волна холодного гнева. Он не хотел, чтобы с Софией обращались как с пешкой, разменной монетой в их жестоких играх. Даже если это делалось, как утверждалось, для её же блага.
— Больше не нужно «открывать ей глаза», — произнёс он, и в его тоне прозвучало решение, которое никто, даже бабушка не решилась бы оспаривать.
— Она принадлежит мне и я, только я имею права заниматься её воспитанием. Твоя задача, nonna, следить, чтобы её никто не тревожил. Ни Кьяра со своими истериками, ни Орнелла со своим ядовитым языком. Если у них есть вопросы ко мне пусть задают их напрямую. Но моя невеста должна быть ограждена от этого. Полностью.
Тереза медленно кивнула, принимая новые правила игры. Её власть в доме, та, что была построена на манипуляциях и тонком влиянии, отступала перед грубой, неоспоримой силой его одержимости.
— Хорошо, Марко. Для неё будут созданы все условия. Как для будущей синьоры Бонетти.
Он задержал на ней взгляд на мгновение дольше, проверяя, нет ли в её словах скрытой насмешки. Увидев лишь усталую покорность, кивнул.
— Благодарю, nonna, я знал, что ты поймёшь меня и поддержишь. Я рад, что не ошибся.
Коснувшись поцелуем её щеки, он направился к лестнице, оставляя её в одиночестве в огромной, залитой утренним светом гостиной.
Тереза смотрела ему вслед, и её пальцы бессознательно сжимали складки платья. Сбылась её мечта, внук наконец-то ожил, в нём проснулась страсть. Но цена за это возрождение оказалась куда выше, чем она предполагала. Он не просто выбрал женщину. Он поставил её выше семьи, выше её мудрости, выше всего. И старуха с холодным предчувствием понимала, что эта девушка, эта София, может стать как его величайшей силой, так и его полным и окончательным падением.
Через минуту он уже был возле спальни, где сейчас находилась София. Воспользовавшись тем, что дверь не заперта, бесшумно вошел внутрь.
Комната, залитая мягким утренним светом, освещала спавшую девушку. Она лежала на боку, зарывшись лицом в подушку, одна рука под щекой, другая даже во сне сжата в кулак. Ее волосы разметались по белоснежной наволочке. Лицо казалось бледным, под глазами легли темные тени, но в этих следах усталости и перенесенного страха была такая хрупкая, пронзительная красота, что у Марко перехватило дыхание.
Он стоял, рассматривая ее, а внутри бушевала война. Грязная усталость ночи прилипла к коже, и сейчас его желанием было сбросить одежду, принять душ и лечь рядом, прижаться к ее теплу, вдохнуть запах чего-то неуловимого, принадлежащего только ей. Ему яростно хотелось разбудить ее поцелуем, прикосновением. Не как захватчик, и даже не как хозяин, а как любимый. Чувство собственности смешивалось с чем-то более темным и глубоким, возможно, с потребностью не просто обладать, а раствориться, забыться в ней, стереть в порошок все, что было до этого, всю грязь, кровь и холодные расчеты.
Его пальцы сами сжались, представив, как они впиваются в ее нежные бедра, как ее тело выгибается под ним, как тихий стон застревает у нее в горле. Он хотел ее так сильно, что от этого желания сводило челюсти, а всё что было ниже пояса, рвалось вверх. Его похоть была острее и примитивнее, чем любая жажда власти или мести.
Но он видел ее сжатый кулак. Видел синяки под глазами. Видел ту незащищенность, с которой она отвернулась к стене, словно ища опоры.
И это зрелище сдавливало его грудную клетку.
С проклятием, произнесенным мысленно, он развернулся и направился в ванную. Ледяные струи душа смыли с него пот и усталость ночи, но не смогли остудить внутренний жар. Он вышел, накинув на мокрое тело темный шелковый халат, и снова подошел к кровати.
Постояв минуту, лег рядом. Стараясь не шевелиться, не прикасаясь к ней лежал на спине и смотрел в потолок, чувствуя исходящее от нее тепло, слыша ее ровное, тихое дыхание. Было невероятной пыткой быть близко и не касаться. Но мысль о том, чтобы нарушить ее безмятежный сон, и увидеть в ее глазах новый испуг, оказалась невыносимой.
Впервые в жизни Марко Бонетти, человек, бравший все, что хотел, силой и властью, добровольно отказывался от своего желания. Ради ее покоя. Эта добровольная капитуляция была для него горше любого поражения и слаще любой победы. Он закрыл глаза, погружаясь в аромат ее сна, и этот аромат был единственным, что могло усмирить демонов, терзавших его душу.
Сознание после сна возвращалось к Софии медленно, как сквозь толщу теплой воды. Первым делом она почувствовала непривычную тяжесть на краю матраса и тепло — не свое, а чьё-то, мощное, излучаемое большим телом. Пахло чистым, влажным воздухом, доносимым из открытого окна с океана, дорогим мылом и чем-то неуловимо мужским, пряным с нотками гвоздики, кориандра усиленными мускатом. Это был его запахом.
Она осторожно, боясь шевельнуться приоткрыла глаза. Сердце радостно сорвалось в галоп.
Марко спал рядом. Он лежал на спине, повернув голову в ее сторону. Утро золотило его профиль, высеченный словно из бронзы: правильные черты лица, прямой нос, сильный подбородок, красивый овал и чётко очерченные губы, манящие и требующие к себе внимания. Темные волосы беспорядочными прядями падали на лоб, смягчая обычно жесткое выражение. Длинные, густые ресницы отбрасывали тени на скулы. Он выглядел моложе, почти беззащитным. И от этого у неё сжималось сердце в какой-то щемящей, запретной нежности.
Она залюбовалась им, затаив дыхание, боясь спугнуть эту хрупкую иллюзию мира. В эти секунды он не был грозным доном, похитителем, властителем ее судьбы. Он был просто невероятно красивым, уставшим мужчиной, нашедшим покой рядом с ней.
И в этом заключалась вся ее внутренняя буря.
Он оторвал ее от дома, от жизни, в которой были родители, брат, друзья и был Данте. Лишил воли, вырвал с корнем из привычной почвы и посадил в эту золоченую клетку, где каждый взгляд был отравлен ядом зависти, ненависти и холодной оценки. Он был ее тюремщиком. И она должна была ненавидеть его.
Но она не ненавидела.
Сквозь страх, сквозь гнев и отчаяние пробивалось другое чувство, сильное, неотвратимое, как прилив. Она любила его. Любила эту силу, которая могла быть такой безжалостной и такой нежной одновременно. Любила тот огонь, что зажигался в его глазах, когда он смотрел на нее, огонь одержимости, но в нем была и искра чего-то большего. Сейчас любила даже эту его уязвимость, потому что во сне он открывал ее только ей.
Ее тело тянулось к нему с мучительной силой. Ей хотелось прикоснуться к его губам, провести пальцами по влажным волосам, прижаться к его мощной груди и слушать, как бьется его сердце. В этом желании не было покорности. Оно было диким, своевольным, рожденным где-то в самых глубинах ее души, вопреки всем доводам рассудка.
И в этом был самый страшный конфликт.
Она не хотела быть покорной овечкой. Не хотела, чтобы он думал, что сломал ее, что она приняла свою судьбу с благодарностью рабыни. Если она покорится ему сейчас, откроет свою любовь, своё сердце он уничтожит ее. Не физически, она знала, что он не способен причинить ей боль. Он сломает ее дух и поймет, что добился своего, что завоевал не только тело, но и душу, и тогда ее ценность для него, эта хрупкая, необъяснимая ценность, исчезнет. Она станет просто еще одной его вещью. Прекрасной, любимой, но собственностью, которой легко можно управлять, но не ценить. Он, человек, не встретивший сопротивления, начнет принимать ее любовь как должное. Или, что еще страшнее, начнет ею манипулировать.
Она не хотела становиться для него привычкой. Он должен был хотеть ее, жаждать, бороться за нее. Только так она могла сохранить хоть крупицу себя в этом чудовищном, прекрасном кошмаре, в который превратилась ее жизнь.
Она видела, как его веки дрогнули, почувствовала, как ритм его дыхания изменился. Он просыпался.
София мгновенно закрыла глаза. Притворившись спящей, она снова стала непроницаемой, тихой пленницей. Внутри нее бушевала война. Но внешне даже во сне холодное спокойствие. Это была ее единственная защита. Ее тайное оружие. Она должна была скрывать свою любовь так же тщательно, как он скрывал свою уязвимость. Потому что в их игре, где ставкой была ее душа, это было единственным способом выжить.
Она чувствовала, как матрас прогнулся под его весом, когда он перевернулся на бок. Теперь его внимание было целиком направлено на нее. Его взгляд был почти осязаем. Она чувствовала, как он скользил по ее щеке, губам, шее, словно трогал пытливыми пальцами. Он не прикасался, просто изучал, дышал одним с ней воздухом, насыщенным его пряным ароматом и ее притворным сном.
Затаив дыхание, она ждала. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, он должен его слышать.
Его дыхание коснулось ее щеки. Нежно, почти невесомо. Тыльной стороной пальцев он провел по ее виску, отодвигая непослушную прядь волос в сторону. Жар от его прикосновения пронзил ее, как ток. Каждая клетка тела слегка подрагивая, требовала большего, но она продолжала лежать с каменным лицом, поддавшись лишь на один, самый естественный жест сорвавшийся с ее разомкнувшихся в тихом, предательском вздохе губ.
Этот вздох стал для него тем, чего он ждал. Её пробуждением и признанием, что она готова встретиться с ним.
Его рука скользнула ей под шею, другая легла на талию, и в следующее мгновение он накрыл ее собой, прижав ее тело к своему. Его губы нашли ее губы погрузив в медленный, испепеляющий поцелуй, который не оставлял места для отчаяния или страха, а заполнял все внутри горячим, густым желанием. Оно поднималось из глубины, сметая все барьеры, которые она так тщательно выстраивала.
Она не могла и не хотела больше притворяться. Ее руки сами поднялись и вцепились в его волосы и в его мощные плечи, не отталкивая, а притягивая ближе, сливаясь с ним в этом безумном, отчаянном танце. Ее тело, предательски послушное, отвечало ему вздрагиванием и ответным жаром, каждой клеткой сообщая о своей покорности. Но даже в этом её подчинении было желание чувствовать и понимать, что он теряет над собой контроль, что его железная воля тает под ее прикосновениями.
Не мешкая он сорвал с неё шёлковый топик затем такие же шортики, и его ладони заскользили по ее коже, зажигая огонь, исследуя каждую линию и изгиб с благоговейной жадностью. Он входил в нее медленно, давая ей привыкнуть, заполняя ее целиком, и в его глазах, когда он смотрел на нее, пылала не просто страсть, а нечто более темное и глубокое, похожее на одержимость, граничащую с обожествлением и безумием.
Она закрыла глаза, позволяя волнам наслаждения смыть все мысли, все страхи. В эти мгновения не было тюремщика и пленницы.
Он фыркнул, желая отбросить прочь этот абсурд. Он Марко Бонетти. Его разум был его главным оружием, его крепостью. Он не боялся ни пуль, ни ножей. Что могла сделать какая-то там смерть с его рассудком?
Но почему-то его пальцы смяв, не выбросили бумажку. Вместо этого он почти неосознанно, сунул ее во внутренний карман пиджака, туда, где лежали его кредитки и электронные ключи.
И пока машина неслась по освещенным улицам Палермо, приближая его к его империи и к его пленнице, слова цыганки звенели в ушах навязчивым, тревожным эхом. Он отгонял их, но они возвращались, как прилив. Он не верил ей. Было бы смешно и глупо если бы он всемогущий дон Каморры поверил словам грязной цыганки.
Прода от 18.02.2026, 13:08
ГЛАВА 38
Первые лучи утра золотили строгие бетонные фасады виллы, когда кортеж Марко бесшумно замер у парадного входа. Ночь прошла в спорах, в распределении грузовых транспортных потоков и в планировании отпора Галло. Но даже обсуждая сложные задачи мысли его были здесь. Он вошел в холл, где царила утренняя, еще сонная тишина.
Его встретила Тереза. Она сидела в кресле с высокой спинкой и выглядела величественной как сама королева. Марко не нужно было спрашивать её он и так знал, что она провела здесь всю ночь. Бывшая жена, мать, а теперь и бабушка донов, чьи имена в разное время наводили ужас в стране, она была неусыпным стражем семейного очага. При жизни её мужа в этом доме без неё не принималось ни одно решение.
В руках у нее была чашка недопитого чая, а взгляд всё тот же ясный и всевидящий, как будто не было этой бессонной, тревожной ночи.
— Марко, сынок. Слава Богу ты вернулся. Как дела?
— Всё нормально, nonna. Скажи мне, как София?
Тереза медленно, придвинув к себе кофейный столик, поставила на него чашку. Звон фарфора прозвучал оглушительно в тишине дома. В ее умных, старческих глазах что-то щелкнуло, словно последняя деталь встала на место в сложном механизме. Не «что произошло», не «как дела». «Как София». И в его голосе, в этой обманчивой сдержанности, она услышала то, чего так долго ждала и одновременно боялась. Глубокую, животную, почти болезненную озабоченность.
— Всё хорошо с твоей девочкой. Не волнуйся.
— Надеюсь её никто не обидел?
—О чём ты говоришь дорогой, разве кто-то посмел бы её обидеть после того, что ты устроил за ужином? — ответила бабушка с улыбкой.
—К тому же твоя принцесса сильна духом. Но ты ведь знаешь, что даже самый сильный дух можно сломать, если давить без оглядки.
— Надеюсь, ты не будешь давить на неё и никому другому в моё отсутствие не позволишь обидеть мою девочку.
— Даже не сомневайся. Это твоя прерогатива. Но будь осторожен. Твоя статуэтка слишком хрупка.
Она смотрела на внука, и в ее сердце боролись противоречивые чувства. Радость, что в этом человеке, с холодным сердцем, выкованном из железа и амбиций, зажглась искра настоящей, иррациональной страсти. Такая страсть делала человека живым. Но она же делала его уязвимым. И она же безжалостно хоронила все надежды синьоры Бонетти на брак с Кьярой. Глядя сейчас на Марко, на эту новую, напряженную глубину в его взгляде, она с холодной ясностью понимала, что Кьяра, со своей наигранной нежностью и мелкими интригами, никогда не смогла бы вызвать в нем такого огня, который пылал в его груди рядом с его избранницей.
А значит, не смогла бы сделать его по-настоящему счастливым. Синьора Бонетти, любила Марко больше, чем других своих внуков вместе взятых. И в глубине души, желала ему счастья, а не просто удобного союза.
Марко не отводил взгляда, изучая ее лицо в поисках скрытого смысла, намёка на ложь. Он знал, что бабушка — мастер полутонов и недоговоренностей.
— Я не об общих угрозах, — его голос стал тише, но от этого лишь твёрже. — Я о тебе. Я знаю, какой разговор у вас состоялся вчера. После моего отъезда.
Тереза не моргнула. Она ожидала этого вопроса.
— Я сделала то, что должна была сделать, Марко. Я показала ей её место. Не для того, чтобы сломать. Чтобы подготовить. Этот мир не прощает слабости. Ты знаешь это лучше любого.
— Её место рядом со мной, — отрезал он. — И оно не нуждается в твоих… определениях. Ты напугала её?
Старуха позволила себе лёгкую, почти невесомую улыбку.
— Я открыла ей глаза. Контролируемый Страх — не худшее чувство в её положении. Он очищает. Заставляет думать. Она поняла, что назад дороги нет. Разве не этого ты хотел?
Марко почувствовал, как по его спине пробежала знакомая волна холодного гнева. Он не хотел, чтобы с Софией обращались как с пешкой, разменной монетой в их жестоких играх. Даже если это делалось, как утверждалось, для её же блага.
— Больше не нужно «открывать ей глаза», — произнёс он, и в его тоне прозвучало решение, которое никто, даже бабушка не решилась бы оспаривать.
— Она принадлежит мне и я, только я имею права заниматься её воспитанием. Твоя задача, nonna, следить, чтобы её никто не тревожил. Ни Кьяра со своими истериками, ни Орнелла со своим ядовитым языком. Если у них есть вопросы ко мне пусть задают их напрямую. Но моя невеста должна быть ограждена от этого. Полностью.
Тереза медленно кивнула, принимая новые правила игры. Её власть в доме, та, что была построена на манипуляциях и тонком влиянии, отступала перед грубой, неоспоримой силой его одержимости.
— Хорошо, Марко. Для неё будут созданы все условия. Как для будущей синьоры Бонетти.
Он задержал на ней взгляд на мгновение дольше, проверяя, нет ли в её словах скрытой насмешки. Увидев лишь усталую покорность, кивнул.
— Благодарю, nonna, я знал, что ты поймёшь меня и поддержишь. Я рад, что не ошибся.
Коснувшись поцелуем её щеки, он направился к лестнице, оставляя её в одиночестве в огромной, залитой утренним светом гостиной.
Тереза смотрела ему вслед, и её пальцы бессознательно сжимали складки платья. Сбылась её мечта, внук наконец-то ожил, в нём проснулась страсть. Но цена за это возрождение оказалась куда выше, чем она предполагала. Он не просто выбрал женщину. Он поставил её выше семьи, выше её мудрости, выше всего. И старуха с холодным предчувствием понимала, что эта девушка, эта София, может стать как его величайшей силой, так и его полным и окончательным падением.
Через минуту он уже был возле спальни, где сейчас находилась София. Воспользовавшись тем, что дверь не заперта, бесшумно вошел внутрь.
Комната, залитая мягким утренним светом, освещала спавшую девушку. Она лежала на боку, зарывшись лицом в подушку, одна рука под щекой, другая даже во сне сжата в кулак. Ее волосы разметались по белоснежной наволочке. Лицо казалось бледным, под глазами легли темные тени, но в этих следах усталости и перенесенного страха была такая хрупкая, пронзительная красота, что у Марко перехватило дыхание.
Он стоял, рассматривая ее, а внутри бушевала война. Грязная усталость ночи прилипла к коже, и сейчас его желанием было сбросить одежду, принять душ и лечь рядом, прижаться к ее теплу, вдохнуть запах чего-то неуловимого, принадлежащего только ей. Ему яростно хотелось разбудить ее поцелуем, прикосновением. Не как захватчик, и даже не как хозяин, а как любимый. Чувство собственности смешивалось с чем-то более темным и глубоким, возможно, с потребностью не просто обладать, а раствориться, забыться в ней, стереть в порошок все, что было до этого, всю грязь, кровь и холодные расчеты.
Его пальцы сами сжались, представив, как они впиваются в ее нежные бедра, как ее тело выгибается под ним, как тихий стон застревает у нее в горле. Он хотел ее так сильно, что от этого желания сводило челюсти, а всё что было ниже пояса, рвалось вверх. Его похоть была острее и примитивнее, чем любая жажда власти или мести.
Но он видел ее сжатый кулак. Видел синяки под глазами. Видел ту незащищенность, с которой она отвернулась к стене, словно ища опоры.
И это зрелище сдавливало его грудную клетку.
С проклятием, произнесенным мысленно, он развернулся и направился в ванную. Ледяные струи душа смыли с него пот и усталость ночи, но не смогли остудить внутренний жар. Он вышел, накинув на мокрое тело темный шелковый халат, и снова подошел к кровати.
Постояв минуту, лег рядом. Стараясь не шевелиться, не прикасаясь к ней лежал на спине и смотрел в потолок, чувствуя исходящее от нее тепло, слыша ее ровное, тихое дыхание. Было невероятной пыткой быть близко и не касаться. Но мысль о том, чтобы нарушить ее безмятежный сон, и увидеть в ее глазах новый испуг, оказалась невыносимой.
Впервые в жизни Марко Бонетти, человек, бравший все, что хотел, силой и властью, добровольно отказывался от своего желания. Ради ее покоя. Эта добровольная капитуляция была для него горше любого поражения и слаще любой победы. Он закрыл глаза, погружаясь в аромат ее сна, и этот аромат был единственным, что могло усмирить демонов, терзавших его душу.
Прода от 19.02.2026, 17:09
ГЛАВА 39
Сознание после сна возвращалось к Софии медленно, как сквозь толщу теплой воды. Первым делом она почувствовала непривычную тяжесть на краю матраса и тепло — не свое, а чьё-то, мощное, излучаемое большим телом. Пахло чистым, влажным воздухом, доносимым из открытого окна с океана, дорогим мылом и чем-то неуловимо мужским, пряным с нотками гвоздики, кориандра усиленными мускатом. Это был его запахом.
Она осторожно, боясь шевельнуться приоткрыла глаза. Сердце радостно сорвалось в галоп.
Марко спал рядом. Он лежал на спине, повернув голову в ее сторону. Утро золотило его профиль, высеченный словно из бронзы: правильные черты лица, прямой нос, сильный подбородок, красивый овал и чётко очерченные губы, манящие и требующие к себе внимания. Темные волосы беспорядочными прядями падали на лоб, смягчая обычно жесткое выражение. Длинные, густые ресницы отбрасывали тени на скулы. Он выглядел моложе, почти беззащитным. И от этого у неё сжималось сердце в какой-то щемящей, запретной нежности.
Она залюбовалась им, затаив дыхание, боясь спугнуть эту хрупкую иллюзию мира. В эти секунды он не был грозным доном, похитителем, властителем ее судьбы. Он был просто невероятно красивым, уставшим мужчиной, нашедшим покой рядом с ней.
И в этом заключалась вся ее внутренняя буря.
Он оторвал ее от дома, от жизни, в которой были родители, брат, друзья и был Данте. Лишил воли, вырвал с корнем из привычной почвы и посадил в эту золоченую клетку, где каждый взгляд был отравлен ядом зависти, ненависти и холодной оценки. Он был ее тюремщиком. И она должна была ненавидеть его.
Но она не ненавидела.
Сквозь страх, сквозь гнев и отчаяние пробивалось другое чувство, сильное, неотвратимое, как прилив. Она любила его. Любила эту силу, которая могла быть такой безжалостной и такой нежной одновременно. Любила тот огонь, что зажигался в его глазах, когда он смотрел на нее, огонь одержимости, но в нем была и искра чего-то большего. Сейчас любила даже эту его уязвимость, потому что во сне он открывал ее только ей.
Ее тело тянулось к нему с мучительной силой. Ей хотелось прикоснуться к его губам, провести пальцами по влажным волосам, прижаться к его мощной груди и слушать, как бьется его сердце. В этом желании не было покорности. Оно было диким, своевольным, рожденным где-то в самых глубинах ее души, вопреки всем доводам рассудка.
И в этом был самый страшный конфликт.
Она не хотела быть покорной овечкой. Не хотела, чтобы он думал, что сломал ее, что она приняла свою судьбу с благодарностью рабыни. Если она покорится ему сейчас, откроет свою любовь, своё сердце он уничтожит ее. Не физически, она знала, что он не способен причинить ей боль. Он сломает ее дух и поймет, что добился своего, что завоевал не только тело, но и душу, и тогда ее ценность для него, эта хрупкая, необъяснимая ценность, исчезнет. Она станет просто еще одной его вещью. Прекрасной, любимой, но собственностью, которой легко можно управлять, но не ценить. Он, человек, не встретивший сопротивления, начнет принимать ее любовь как должное. Или, что еще страшнее, начнет ею манипулировать.
Она не хотела становиться для него привычкой. Он должен был хотеть ее, жаждать, бороться за нее. Только так она могла сохранить хоть крупицу себя в этом чудовищном, прекрасном кошмаре, в который превратилась ее жизнь.
Она видела, как его веки дрогнули, почувствовала, как ритм его дыхания изменился. Он просыпался.
София мгновенно закрыла глаза. Притворившись спящей, она снова стала непроницаемой, тихой пленницей. Внутри нее бушевала война. Но внешне даже во сне холодное спокойствие. Это была ее единственная защита. Ее тайное оружие. Она должна была скрывать свою любовь так же тщательно, как он скрывал свою уязвимость. Потому что в их игре, где ставкой была ее душа, это было единственным способом выжить.
Она чувствовала, как матрас прогнулся под его весом, когда он перевернулся на бок. Теперь его внимание было целиком направлено на нее. Его взгляд был почти осязаем. Она чувствовала, как он скользил по ее щеке, губам, шее, словно трогал пытливыми пальцами. Он не прикасался, просто изучал, дышал одним с ней воздухом, насыщенным его пряным ароматом и ее притворным сном.
Затаив дыхание, она ждала. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, он должен его слышать.
Его дыхание коснулось ее щеки. Нежно, почти невесомо. Тыльной стороной пальцев он провел по ее виску, отодвигая непослушную прядь волос в сторону. Жар от его прикосновения пронзил ее, как ток. Каждая клетка тела слегка подрагивая, требовала большего, но она продолжала лежать с каменным лицом, поддавшись лишь на один, самый естественный жест сорвавшийся с ее разомкнувшихся в тихом, предательском вздохе губ.
Этот вздох стал для него тем, чего он ждал. Её пробуждением и признанием, что она готова встретиться с ним.
Его рука скользнула ей под шею, другая легла на талию, и в следующее мгновение он накрыл ее собой, прижав ее тело к своему. Его губы нашли ее губы погрузив в медленный, испепеляющий поцелуй, который не оставлял места для отчаяния или страха, а заполнял все внутри горячим, густым желанием. Оно поднималось из глубины, сметая все барьеры, которые она так тщательно выстраивала.
Она не могла и не хотела больше притворяться. Ее руки сами поднялись и вцепились в его волосы и в его мощные плечи, не отталкивая, а притягивая ближе, сливаясь с ним в этом безумном, отчаянном танце. Ее тело, предательски послушное, отвечало ему вздрагиванием и ответным жаром, каждой клеткой сообщая о своей покорности. Но даже в этом её подчинении было желание чувствовать и понимать, что он теряет над собой контроль, что его железная воля тает под ее прикосновениями.
Не мешкая он сорвал с неё шёлковый топик затем такие же шортики, и его ладони заскользили по ее коже, зажигая огонь, исследуя каждую линию и изгиб с благоговейной жадностью. Он входил в нее медленно, давая ей привыкнуть, заполняя ее целиком, и в его глазах, когда он смотрел на нее, пылала не просто страсть, а нечто более темное и глубокое, похожее на одержимость, граничащую с обожествлением и безумием.
Она закрыла глаза, позволяя волнам наслаждения смыть все мысли, все страхи. В эти мгновения не было тюремщика и пленницы.
