Апартаменты синьоры Терезы были таким же противоречием, как и она сама. Просторная гостиная с высокими потолками была выдержана в строгом, почти спартанском стиле: минимум мебели, — диван, два кресла и голые стены цвета слоновой кости, лишь в углу на возвышении стояла древняя, потемневшая от времени икона Божьей Матери. Но при этом воздух был густым и тяжелым от запаха дорогих духов, а из-за полуоткрытой двери в спальню виднелась кровать с шикарным балдахином из парчи. Бедность аскета и подавляющая роскошь — все смешалось здесь, как смешивались в этой семье набожность и жестокость.
Тереза указала на жесткое кресло с прямой спинкой, стоящее у камина, в котором, несмотря на прохладу, не тлело ни полена. Сама она устроилась напротив, плавно опускаясь в свое кресло-трон, обитое потертым бархатом.
Наступила тишина тихая, глубокая, давящая. Старуха не спешила. Ее руки, испещренные синими прожилками, лежали на подлокотниках, пальцы медленно постукивали по ткани. Ее взгляд, темный и невероятно проницательный, изучал Софию так, как будто видел ее насквозь, читал каждую мысль, каждую тайную трещинку на ее душе.
София сидела, выпрямив спину, пытаясь скрыть дрожь в руках, сжатых на коленях. Она чувствовала себя лабораторной мышью, брошенной в клетку к опытному экспериментатору. Ее ум лихорадочно работал. Что ей говорить? Какую версию их знакомства предложить? Марко в свое время лишь коротко бросил: «Чем меньше деталей, тем лучше. Они все равно не поверят в сказку». Но он не подготовил ее к допросу с пристрастием.
— Мой внук, — наконец заговорила Тереза, и ее голос, низкий и хриплый, разорвал тишину, словно нож разрезал бархат, — человек закрытый. Он не пускает никого в свое сердце. Он строит стены. Высокие, крепкие. И я, его бабушка, годами наблюдала, как он отталкивает всех, кто пытался к нему приблизиться. — Она сделала паузу, давая словам просочиться. — Но вот он привозит тебя. И объявляет своей невестой. Ты понимаешь, что для нас это шок.
— Я понимаю, — тихо сказала София.
— Нет, дитя мое, ты не понимаешь, — мягко поправила ее Тереза. — Ты не можешь понять. Потому что ты не знаешь, через что он прошел. Каким он стал после смерти родителей. Какая пустота поселилась в нем. — Она наклонилась чуть вперед, и ее взгляд стал еще более пронзительным. — Поэтому я хочу знать как ты с ним познакомилась?
Ледяная волна прокатилась по спине Софии. Это был тот вопрос, которого она боялась. Самый простой и самый невозможный.
Правда была чудовищна и постыдна.
Как она может рассказать это его бабушке? Сказать, что ее «счастье» куплено шантажом? Что ее «любовь» — это хорошо разыгранный спектакль, за которым скрывается оцепенение и ужас?
— Мы… встретились в Неаполе, — начала она, и ее собственный голос показался ей чужим, слабым. — Несколько месяцев назад.
Она вспомнила тот вечер, когда впервые увидела Марко. Она тогда и подумать не могла к чему приведёт эта встреча.
Не Данте с его яркой харизмой, а его полную противоположность. Тишина, обрушившаяся в кабинете. Холод, исходивший от его фигуры в идеально сидящем темном костюме. И его взгляд. Пронзительный, оценивающий и изучающий, как будто он видел не просто девушку своего брата, а новую, сложную шахматную задачу.
Только позже она поняла, что уже тогда он положил на неё глаз.
Это даже не был выбор. Это была ловушка, пахнущая дорогим одеколоном и абсолютной властью. Он не брал ее силой. Он позволил ей самой сделать выбор, окружив ее такими обстоятельствами, где иного выхода просто не существовало. Он отбил ее у брата не в драке, не в скандале, не в равной борьбе. Он сделал это молча, одним своим присутствием, одной невозможностью ему противостоять.
Как она может рассказать это его бабушке? Сказать, что ее «счастье» началось с холодного расчета и молчаливой войны между братьями? Что она перешла от одного Бонетти к другому, как вещь, не имеющая собственной воли.
— Мы… познакомились через Данте, — выдохнула она, и имя его брата прозвучало в тишине комнаты как выстрел.
Тереза замерла. Ее неподвижность стала еще более зловещей. Ее пальцы перестали постукивать по подлокотнику.
— Через Данте? — она произнесла имя младшего внука с едва уловимой болью. — Интересно. Продолжай.
— Данте привез меня в клуб. Там я и увидела Марко — София говорила, глотая слова, чувствуя, как предает и себя, и память о тех чувствах, что она испытывала к Данте. Это было недостойно, подло, но это была правда. Урезанная, уродливая, но правда.
Тереза медленно кивнула, ее взгляд стал тяжелым, как свинец.
— Я понимаю. Мой младший внук всегда имел вкус к прекрасному, — в ее голосе прозвучала старая горечь. — Но не имел силы это удержать. И Марко всегда отнимал то, что считал своим. Даже если это изначально ему не принадлежало.
Она снова наклонилась вперед, и теперь в ее глазах горел не просто интерес, а жгучее, почти болезненное любопытство.
— И он просто забрал тебя? Сказал Данте уйти? А ты?
София вскинула полные слёз глаза.
— Понятно. Ты просто перешла от одного брата к другому, не сказав ни слова.
Это справедливое утверждение было ударом ниже пояса. Оно било в самое больное место, в ее собственное чувство вины и унижения. Слезы, выступившие на глазах, и бежавшие по щекам на этот раз были настоящими, горькими и солеными.
— Я… я не знаю, как это произошло, — прошептала она, и это была чистая правда. Тот период ее жизни был смутным кошмаром, где реальность смешалась со страхом и странной, гипнотической властью, которую Марко имел над ней с первой секунды. — Данте исчез. А Марко… появился.
Она не смогла сказать больше. Не смогла объяснить, что это не был сознательный выбор. Это была капитуляция.
Тереза наблюдала за ней с невозмутимым спокойствием хищницы, видящей, как трепещет ее добыча.
— Он что-то тебе пообещал, дитя мое? — сменила тактику старуха, ее голос стал шелковистым, почти сочувствующим. — Деньги? Защиту для твоей семьи? Он умеет быть очень убедительным, когда чего-то хочет. И он всегда получает то, что хочет.
Этот вопрос был настолько близок к правде, что у Софии перехватило дыхание. Она не смогла сдержать дрожь, пробежавшую по ее телу. Глаза наполнились предательскими слезами от беспомощности и страха.
— Нет… я… — она сглотнула, пытаясь взять себя в руки. — Я просто… я его люблю.
Слова повисли в воздухе, фальшивые и хрупкие, как стекло. Она сама услышала эту фальшь в своем голосе.
Тереза откинулась на спинку кресла. Долгий, тяжелый вздох вырвался из ее груди. В ее глазах не было торжества. Была усталая, почти трагическая ясность.
— Я вижу, — произнесла она с ледяным спокойствием. — Ты боишься. И ты лжешь. Плохо. Очень плохо.
Она поднялась с кресла, ее фигура вдруг показалась Софии гигантской, заслоняющей весь свет.
— Я не знаю, что именно случилось между вами. Не знаю, как он тебя заполучил. И сейчас это не важно. — Она подошла к окну, глядя в темноту. — Важно одно. Ты сейчас в его жизни. И он, по какой-то известной только ему причине, решил, что ты будешь его женой. Он смотрит на тебя так, как не смотрел ни на одну женщину. А это значит, что твое благополучие, твоя жизнь, твое душевное состояние теперь напрямую влияют на него. Ты можешь править его сердцем, а можешь превратиться в лужу грязи и выбирать только тебе…
Тереза резко обернулась. Ее лицо было суровым.
— Если ты причинишь ему боль, если предашь его, если разобьешь ему сердце своей ложью или своим страхом — она сделала паузу, и в ее глазах вспыхнул тот самый стальной огонь, что горел в глазах ее внука, — то, клянусь тебе всем, что для меня свято, страх перед врагами Марко покажется тебе досадным недоразумением. Потому что самым страшным твоим испытанием стану я. А это страшнее всех врагов вместе взятых. Ты поняла меня, дитя мое?
София не могла пошевелиться. Она просто кивнула, чувствуя, как слезы, катятся по ее щекам. Это были слезы не просто страха. Это было осознание полной, абсолютной ловушки. Она была зажата между тиранической «любовью» Марко и яростной, собственнической любовью его бабушки. У нее не было выхода. Не было спасения.
— А теперь иди, — тихо сказала Тереза, снова отворачиваясь к окну. — И подумай хорошенько о том, что ты должна делать и как вести себя, чтобы мой внук не пожалел о том, что пошёл против семьи.
В это время, в салоне бронированного Mercedes S-Classа, мчавшегося по ночной трассе из Палермо вглубь острова, Марко Бонетти смотрел в темное стекло, видя в нем не собственное отражение, а лицо Софии. Рядом с ним, сидел Лучано, его правая рука и единственный человек, которому он доверял безоговорочно.
— Она расскажет ей все, — тихо произнес Марко, больше для себя, чем для спутника.
Лучано бросил на него быстрый взгляд.
— Босс?
— София. Она не умеет лгать. Ее можно читать как открытую книгу. Тереза выжмет из нее всю правду за пять минут.
— Это проблема? — спросил Лучано, его голос был ровным и лишенным эмоций, как у хорошего солдата.
Марко задумался.
— Проблема? Да. И нет. — Он не хотел, чтобы Софию мучили. Не хотел, чтобы тот страх, который он сам в ней поселил, усугублялся ядовитыми расспросами его бабушки. В нем шевельнулось что-то странное, острое, похожее на желание защитить. Оградить.
Но с другой стороны… Пусть знает. Пусть знает его бабушка, на что он способен ради того, чего хочет. Пусть знает, что его выбор не подлежит обсуждению. И пусть София поймет раз и навсегда, что назад пути нет. Что ее старый мир умер в тот момент, когда она села в машину, которая, отъехав от её дома привезла её в его клуб. Разговор с Терезой наверняка был жестоким, но необходимым лекарством. Прижиганием раны.
— Нет, — наконец ответил он. — Не проблема. Это необходимость.
Он отвернулся от окна, его лицо в слабом свете приборной панели казалось высеченным из камня.
— Какая обстановка на месте? — сменил он тему, его голос вновь стал твердым и деловым.
— Все девяносто глав прибыли, — доложил Лучано. — Все кроме дона Роберто. Прислал сказать, что болен.
— Болен? — усмехнулся Марко беззвучно. — Или струсил? Или уже переметнулся к Галло? Не важно. Его доля будет распределена между остальными. Это станет хорошим примером для тех, кто захочет последовать его примеру.
Он думал о предстоящей встрече. О старых волках Каморры, которые десятилетиями делили Сицилию и смотрели на него, выходца из Калабрии, как на выскочку. Но на выскочку, которого они боялись. Который за несколько лет перекроил все их схемы, подмяв под себя самые прибыльные маршруты. Они терпели его, потому что он приносил им деньги. Но теперь, когда старый Галло начал шевелиться, их верность снова стала предметом торга.
Марко закрыл глаза, откинув голову на подголовник. Перед ним проплывало лицо Софии — испуганное, потерянное. Он представлял, как она сейчас, одна в незнакомом доме, окруженная врагами, пытается совладать с собой после разговора с его бабушкой. Эта мысль вызывала в нем ту «слабость», что бесила его. Ту самую потребность все контролировать, особенно то, что принадлежало ему по праву.
Он достал телефон. Набрал сообщение одному из охранников, оставленных на вилле.
« Как себя чувствует синьорина София?»
Он не мог быть с ней сейчас. Но он мог держать руку на ее пульсе. Как держал руку на пульсе всей своей империи. Она стала частью этой империи. Его самой ценной, самой уязвимой и самой проблематичной частью. И он был готов разорвать в клочья любого, кто посмеет к ней прикоснуться. Будь то враг извне или родная кровь изнутри.
Ответ пришел почти мгновенно, нарушив тишину салона короткой вибрацией. Марко взглянул на экран.
«Синьорина вышла из комнаты синьоры Терезы через полчаса после вашего отъезда. Кажется, она расстроена. Но все спокойно».
«Расстроена». Это слово вызвало в нем внезапную вспышку гнева. Гнева на Терезу, на обстоятельства, а в большей степени на самого себя. Он загнал дикую, пугливую птицу в золоченую клетку и теперь злился, что она бьется о прутья.
— Ускоримся, — сухо бросил он Лучано. — Не хочу опаздывать.
Лучано кивнул, и мощный Mercedes рывком набрал скорость, поглощая километры ночной трассы.
В своей комнате на вилле Бонетти София сидела на кровати, обхватив колени руками. Она не плакала. Слезы, казалось, выгорели в ней дотла после разговора с бабушкой Марко. Тереза Бонетти не кричала и не угрожала. Она сидела напротив, и ее спокойный, безжалостный голос был страшнее любого крика. Она рассказала Софии о вещах, от которых кровь стыла в жилах. О предательствах, о «несчастных случаях», о том, какую цену платит семья за свою власть. И о том, что Марко, ее внук, так же как любой смертный раним и хрупок, когда дело касается боли и предательства.
«Он выбрал тебя, дитя мое, — говорила старая синьора, и ее слова впивались в Софию как отточенные лезвия. — И это единственная причина, по которой ты находишься здесь. Твоя жизнь теперь принадлежит ему. Твоя безопасность, твои слезы, твоя радость и твоя боль — все это его собственность. Пойми это, и тебе будет легче. Не делай из себя мученицу. В его мире для мучениц нет места».
София закрыла глаза, пытаясь вытеснить из памяти ледяной взгляд Терезы. Она чувствовала себя загнанной в угол. С одной стороны, был страх перед Марко, перед тем миром тьмы и насилия, который он олицетворял. С другой — странное, иррациональное чувство, которое она боялась назвать своим именем. И где-то в глубине понимание, что старуха права. Назад пути нет. Ее старый мир, мир книг, уютных кафе и планов на будущее, сгорел дотла.
Mercedes плавно затормозил у невзрачного промышленного здания на окраине небольшого городка. Снаружи оно выглядело заброшенным, но как только ворота открылись, их встретили двое вооруженных людей. Машина въехала в огромное пустующее, расчищенное от хлама помещение. Сейчас оно больше напоминало общественную стоянку для элитных выстроенных в ряд автомобилей.
— Приехали, — произнес Лучано, заглушив двигатель. Сопровождавшие четыре гелендвагена припарковались вслед за мерседесом, образуя второй ряд.
Марко сделал глубокий вдох, и все следы усталости, все следы «слабости», связанной с Софией, исчезли без следа. Его лицо снова стало непроницаемой маской. Он вышел из машины и направились в следующее помещение, которое оказалось достаточно просторным и оформленным как небольшой конференцзал с рядами кресел, на которых уже разместились люди.
Перед ними на возвышении стоял стол, рядом с которым собрались самые уважаемые доны мафиозных кланов Сицилии.
Появление Марко вызвало мгновенную реакцию Стоявшие у стола мужчины, и остальные главы семей, замолчали, все повернулись к нему. В их взглядах читалась смесь уважения, страха и затаенной ненависти.
— Синьоры, — голос Марко прозвучал громко, четко, разрезая гулкую тишину цеха. — Рад видеть вас всех сегодня и благодарю, что отнеслись с пониманием к моей просьбе встретиться.
Он медленно прошел к центру стола, сел лицом к залу. Его цепкий взгляд скользнул по каждому присутствующему, заставляя некоторых невольно опустить глаза.
Взяв в руки микрофон Марко заговорил.
— Я понимаю, что дона Роберто с нами нет. По причине внезапной болезни. — Марко улыбнулся, но в его улыбке не было ни капли тепла.
Тереза указала на жесткое кресло с прямой спинкой, стоящее у камина, в котором, несмотря на прохладу, не тлело ни полена. Сама она устроилась напротив, плавно опускаясь в свое кресло-трон, обитое потертым бархатом.
Наступила тишина тихая, глубокая, давящая. Старуха не спешила. Ее руки, испещренные синими прожилками, лежали на подлокотниках, пальцы медленно постукивали по ткани. Ее взгляд, темный и невероятно проницательный, изучал Софию так, как будто видел ее насквозь, читал каждую мысль, каждую тайную трещинку на ее душе.
София сидела, выпрямив спину, пытаясь скрыть дрожь в руках, сжатых на коленях. Она чувствовала себя лабораторной мышью, брошенной в клетку к опытному экспериментатору. Ее ум лихорадочно работал. Что ей говорить? Какую версию их знакомства предложить? Марко в свое время лишь коротко бросил: «Чем меньше деталей, тем лучше. Они все равно не поверят в сказку». Но он не подготовил ее к допросу с пристрастием.
— Мой внук, — наконец заговорила Тереза, и ее голос, низкий и хриплый, разорвал тишину, словно нож разрезал бархат, — человек закрытый. Он не пускает никого в свое сердце. Он строит стены. Высокие, крепкие. И я, его бабушка, годами наблюдала, как он отталкивает всех, кто пытался к нему приблизиться. — Она сделала паузу, давая словам просочиться. — Но вот он привозит тебя. И объявляет своей невестой. Ты понимаешь, что для нас это шок.
— Я понимаю, — тихо сказала София.
— Нет, дитя мое, ты не понимаешь, — мягко поправила ее Тереза. — Ты не можешь понять. Потому что ты не знаешь, через что он прошел. Каким он стал после смерти родителей. Какая пустота поселилась в нем. — Она наклонилась чуть вперед, и ее взгляд стал еще более пронзительным. — Поэтому я хочу знать как ты с ним познакомилась?
Ледяная волна прокатилась по спине Софии. Это был тот вопрос, которого она боялась. Самый простой и самый невозможный.
Правда была чудовищна и постыдна.
Как она может рассказать это его бабушке? Сказать, что ее «счастье» куплено шантажом? Что ее «любовь» — это хорошо разыгранный спектакль, за которым скрывается оцепенение и ужас?
— Мы… встретились в Неаполе, — начала она, и ее собственный голос показался ей чужим, слабым. — Несколько месяцев назад.
Она вспомнила тот вечер, когда впервые увидела Марко. Она тогда и подумать не могла к чему приведёт эта встреча.
Не Данте с его яркой харизмой, а его полную противоположность. Тишина, обрушившаяся в кабинете. Холод, исходивший от его фигуры в идеально сидящем темном костюме. И его взгляд. Пронзительный, оценивающий и изучающий, как будто он видел не просто девушку своего брата, а новую, сложную шахматную задачу.
Только позже она поняла, что уже тогда он положил на неё глаз.
Это даже не был выбор. Это была ловушка, пахнущая дорогим одеколоном и абсолютной властью. Он не брал ее силой. Он позволил ей самой сделать выбор, окружив ее такими обстоятельствами, где иного выхода просто не существовало. Он отбил ее у брата не в драке, не в скандале, не в равной борьбе. Он сделал это молча, одним своим присутствием, одной невозможностью ему противостоять.
Как она может рассказать это его бабушке? Сказать, что ее «счастье» началось с холодного расчета и молчаливой войны между братьями? Что она перешла от одного Бонетти к другому, как вещь, не имеющая собственной воли.
— Мы… познакомились через Данте, — выдохнула она, и имя его брата прозвучало в тишине комнаты как выстрел.
Тереза замерла. Ее неподвижность стала еще более зловещей. Ее пальцы перестали постукивать по подлокотнику.
— Через Данте? — она произнесла имя младшего внука с едва уловимой болью. — Интересно. Продолжай.
— Данте привез меня в клуб. Там я и увидела Марко — София говорила, глотая слова, чувствуя, как предает и себя, и память о тех чувствах, что она испытывала к Данте. Это было недостойно, подло, но это была правда. Урезанная, уродливая, но правда.
Тереза медленно кивнула, ее взгляд стал тяжелым, как свинец.
— Я понимаю. Мой младший внук всегда имел вкус к прекрасному, — в ее голосе прозвучала старая горечь. — Но не имел силы это удержать. И Марко всегда отнимал то, что считал своим. Даже если это изначально ему не принадлежало.
Она снова наклонилась вперед, и теперь в ее глазах горел не просто интерес, а жгучее, почти болезненное любопытство.
— И он просто забрал тебя? Сказал Данте уйти? А ты?
София вскинула полные слёз глаза.
— Понятно. Ты просто перешла от одного брата к другому, не сказав ни слова.
Это справедливое утверждение было ударом ниже пояса. Оно било в самое больное место, в ее собственное чувство вины и унижения. Слезы, выступившие на глазах, и бежавшие по щекам на этот раз были настоящими, горькими и солеными.
— Я… я не знаю, как это произошло, — прошептала она, и это была чистая правда. Тот период ее жизни был смутным кошмаром, где реальность смешалась со страхом и странной, гипнотической властью, которую Марко имел над ней с первой секунды. — Данте исчез. А Марко… появился.
Она не смогла сказать больше. Не смогла объяснить, что это не был сознательный выбор. Это была капитуляция.
Тереза наблюдала за ней с невозмутимым спокойствием хищницы, видящей, как трепещет ее добыча.
— Он что-то тебе пообещал, дитя мое? — сменила тактику старуха, ее голос стал шелковистым, почти сочувствующим. — Деньги? Защиту для твоей семьи? Он умеет быть очень убедительным, когда чего-то хочет. И он всегда получает то, что хочет.
Этот вопрос был настолько близок к правде, что у Софии перехватило дыхание. Она не смогла сдержать дрожь, пробежавшую по ее телу. Глаза наполнились предательскими слезами от беспомощности и страха.
— Нет… я… — она сглотнула, пытаясь взять себя в руки. — Я просто… я его люблю.
Слова повисли в воздухе, фальшивые и хрупкие, как стекло. Она сама услышала эту фальшь в своем голосе.
Тереза откинулась на спинку кресла. Долгий, тяжелый вздох вырвался из ее груди. В ее глазах не было торжества. Была усталая, почти трагическая ясность.
— Я вижу, — произнесла она с ледяным спокойствием. — Ты боишься. И ты лжешь. Плохо. Очень плохо.
Она поднялась с кресла, ее фигура вдруг показалась Софии гигантской, заслоняющей весь свет.
— Я не знаю, что именно случилось между вами. Не знаю, как он тебя заполучил. И сейчас это не важно. — Она подошла к окну, глядя в темноту. — Важно одно. Ты сейчас в его жизни. И он, по какой-то известной только ему причине, решил, что ты будешь его женой. Он смотрит на тебя так, как не смотрел ни на одну женщину. А это значит, что твое благополучие, твоя жизнь, твое душевное состояние теперь напрямую влияют на него. Ты можешь править его сердцем, а можешь превратиться в лужу грязи и выбирать только тебе…
Тереза резко обернулась. Ее лицо было суровым.
— Если ты причинишь ему боль, если предашь его, если разобьешь ему сердце своей ложью или своим страхом — она сделала паузу, и в ее глазах вспыхнул тот самый стальной огонь, что горел в глазах ее внука, — то, клянусь тебе всем, что для меня свято, страх перед врагами Марко покажется тебе досадным недоразумением. Потому что самым страшным твоим испытанием стану я. А это страшнее всех врагов вместе взятых. Ты поняла меня, дитя мое?
София не могла пошевелиться. Она просто кивнула, чувствуя, как слезы, катятся по ее щекам. Это были слезы не просто страха. Это было осознание полной, абсолютной ловушки. Она была зажата между тиранической «любовью» Марко и яростной, собственнической любовью его бабушки. У нее не было выхода. Не было спасения.
— А теперь иди, — тихо сказала Тереза, снова отворачиваясь к окну. — И подумай хорошенько о том, что ты должна делать и как вести себя, чтобы мой внук не пожалел о том, что пошёл против семьи.
Прода от 15.02.2026, 17:28
ГЛАВА 35
В это время, в салоне бронированного Mercedes S-Classа, мчавшегося по ночной трассе из Палермо вглубь острова, Марко Бонетти смотрел в темное стекло, видя в нем не собственное отражение, а лицо Софии. Рядом с ним, сидел Лучано, его правая рука и единственный человек, которому он доверял безоговорочно.
— Она расскажет ей все, — тихо произнес Марко, больше для себя, чем для спутника.
Лучано бросил на него быстрый взгляд.
— Босс?
— София. Она не умеет лгать. Ее можно читать как открытую книгу. Тереза выжмет из нее всю правду за пять минут.
— Это проблема? — спросил Лучано, его голос был ровным и лишенным эмоций, как у хорошего солдата.
Марко задумался.
— Проблема? Да. И нет. — Он не хотел, чтобы Софию мучили. Не хотел, чтобы тот страх, который он сам в ней поселил, усугублялся ядовитыми расспросами его бабушки. В нем шевельнулось что-то странное, острое, похожее на желание защитить. Оградить.
Но с другой стороны… Пусть знает. Пусть знает его бабушка, на что он способен ради того, чего хочет. Пусть знает, что его выбор не подлежит обсуждению. И пусть София поймет раз и навсегда, что назад пути нет. Что ее старый мир умер в тот момент, когда она села в машину, которая, отъехав от её дома привезла её в его клуб. Разговор с Терезой наверняка был жестоким, но необходимым лекарством. Прижиганием раны.
— Нет, — наконец ответил он. — Не проблема. Это необходимость.
Он отвернулся от окна, его лицо в слабом свете приборной панели казалось высеченным из камня.
— Какая обстановка на месте? — сменил он тему, его голос вновь стал твердым и деловым.
— Все девяносто глав прибыли, — доложил Лучано. — Все кроме дона Роберто. Прислал сказать, что болен.
— Болен? — усмехнулся Марко беззвучно. — Или струсил? Или уже переметнулся к Галло? Не важно. Его доля будет распределена между остальными. Это станет хорошим примером для тех, кто захочет последовать его примеру.
Он думал о предстоящей встрече. О старых волках Каморры, которые десятилетиями делили Сицилию и смотрели на него, выходца из Калабрии, как на выскочку. Но на выскочку, которого они боялись. Который за несколько лет перекроил все их схемы, подмяв под себя самые прибыльные маршруты. Они терпели его, потому что он приносил им деньги. Но теперь, когда старый Галло начал шевелиться, их верность снова стала предметом торга.
Марко закрыл глаза, откинув голову на подголовник. Перед ним проплывало лицо Софии — испуганное, потерянное. Он представлял, как она сейчас, одна в незнакомом доме, окруженная врагами, пытается совладать с собой после разговора с его бабушкой. Эта мысль вызывала в нем ту «слабость», что бесила его. Ту самую потребность все контролировать, особенно то, что принадлежало ему по праву.
Он достал телефон. Набрал сообщение одному из охранников, оставленных на вилле.
« Как себя чувствует синьорина София?»
Он не мог быть с ней сейчас. Но он мог держать руку на ее пульсе. Как держал руку на пульсе всей своей империи. Она стала частью этой империи. Его самой ценной, самой уязвимой и самой проблематичной частью. И он был готов разорвать в клочья любого, кто посмеет к ней прикоснуться. Будь то враг извне или родная кровь изнутри.
Ответ пришел почти мгновенно, нарушив тишину салона короткой вибрацией. Марко взглянул на экран.
«Синьорина вышла из комнаты синьоры Терезы через полчаса после вашего отъезда. Кажется, она расстроена. Но все спокойно».
«Расстроена». Это слово вызвало в нем внезапную вспышку гнева. Гнева на Терезу, на обстоятельства, а в большей степени на самого себя. Он загнал дикую, пугливую птицу в золоченую клетку и теперь злился, что она бьется о прутья.
— Ускоримся, — сухо бросил он Лучано. — Не хочу опаздывать.
Лучано кивнул, и мощный Mercedes рывком набрал скорость, поглощая километры ночной трассы.
В своей комнате на вилле Бонетти София сидела на кровати, обхватив колени руками. Она не плакала. Слезы, казалось, выгорели в ней дотла после разговора с бабушкой Марко. Тереза Бонетти не кричала и не угрожала. Она сидела напротив, и ее спокойный, безжалостный голос был страшнее любого крика. Она рассказала Софии о вещах, от которых кровь стыла в жилах. О предательствах, о «несчастных случаях», о том, какую цену платит семья за свою власть. И о том, что Марко, ее внук, так же как любой смертный раним и хрупок, когда дело касается боли и предательства.
«Он выбрал тебя, дитя мое, — говорила старая синьора, и ее слова впивались в Софию как отточенные лезвия. — И это единственная причина, по которой ты находишься здесь. Твоя жизнь теперь принадлежит ему. Твоя безопасность, твои слезы, твоя радость и твоя боль — все это его собственность. Пойми это, и тебе будет легче. Не делай из себя мученицу. В его мире для мучениц нет места».
София закрыла глаза, пытаясь вытеснить из памяти ледяной взгляд Терезы. Она чувствовала себя загнанной в угол. С одной стороны, был страх перед Марко, перед тем миром тьмы и насилия, который он олицетворял. С другой — странное, иррациональное чувство, которое она боялась назвать своим именем. И где-то в глубине понимание, что старуха права. Назад пути нет. Ее старый мир, мир книг, уютных кафе и планов на будущее, сгорел дотла.
Mercedes плавно затормозил у невзрачного промышленного здания на окраине небольшого городка. Снаружи оно выглядело заброшенным, но как только ворота открылись, их встретили двое вооруженных людей. Машина въехала в огромное пустующее, расчищенное от хлама помещение. Сейчас оно больше напоминало общественную стоянку для элитных выстроенных в ряд автомобилей.
— Приехали, — произнес Лучано, заглушив двигатель. Сопровождавшие четыре гелендвагена припарковались вслед за мерседесом, образуя второй ряд.
Марко сделал глубокий вдох, и все следы усталости, все следы «слабости», связанной с Софией, исчезли без следа. Его лицо снова стало непроницаемой маской. Он вышел из машины и направились в следующее помещение, которое оказалось достаточно просторным и оформленным как небольшой конференцзал с рядами кресел, на которых уже разместились люди.
Перед ними на возвышении стоял стол, рядом с которым собрались самые уважаемые доны мафиозных кланов Сицилии.
Появление Марко вызвало мгновенную реакцию Стоявшие у стола мужчины, и остальные главы семей, замолчали, все повернулись к нему. В их взглядах читалась смесь уважения, страха и затаенной ненависти.
— Синьоры, — голос Марко прозвучал громко, четко, разрезая гулкую тишину цеха. — Рад видеть вас всех сегодня и благодарю, что отнеслись с пониманием к моей просьбе встретиться.
Он медленно прошел к центру стола, сел лицом к залу. Его цепкий взгляд скользнул по каждому присутствующему, заставляя некоторых невольно опустить глаза.
Взяв в руки микрофон Марко заговорил.
— Я понимаю, что дона Роберто с нами нет. По причине внезапной болезни. — Марко улыбнулся, но в его улыбке не было ни капли тепла.
