Он кивнул и открыл блокнот на новой странице. Он не стал допытываться. Просто потому, что это был Колин.
Я ненавидела себя за этот поцелуй. Он смотрел на меня — открыто, доверчиво. А я использовала его как оружие. Он не заслужил. Но я ничего не могла с собой поделать.
Я вернулась домой раньше обычного. Думала, никого нет. Но дверь ванной открылась, когда я проходила мимо, и меня втянули внутрь.
Нейт закрыл дверь за моей спиной. Щёлкнул замок. Я прижалась спиной к раковине. Он стоял передо мной — высокий, плечи перекрывали свет. От него пахло виски и чем-то ещё — его собственным запахом, от которого у меня всегда перехватывало горло.
— Ты что творишь?!
— Тихо.
Он прижал меня к стене — не грубо, но так, что не вырваться. Ладони упёрлись в плитку по бокам от моих плеч. Его лицо было слишком близко. Дыхание — горячее, с запахом виски — касалось моего виска.
— Ты всегда была мелкой врединой, — сказал он тихо. — С первого дня. Помнишь? Стояла за фикусом, смотрела волчонком. Всё та же.
— Отпусти.
— А то что?
— Нейт.
— Боишься?
— Нет.
— Врёшь.
Он смотрел мне в глаза. Я чувствовала, как дрожат колени. Он тоже заметил — опустил взгляд, потом снова поднял.
— Раньше ты была мелкой, и тебе всё прощалось, — сказал он. Голос стал ниже. — А теперь ты взрослая. И за каждый свой поступок будешь отвечать. Сама.
Он поднял руку. Медленно. Так медленно, что я могла убежать, — но не убежала. Кончиками пальцев коснулся моей щеки. Провёл вниз — к линии челюсти, к шее. Замер в ложбинке над ключицей. Его пальцы были горячими. Или это моя кожа горела.
Я не могла дышать. Воздух между нами стал плотным, как вода. Я чувствовала каждый миллиметр кожи, к которому он прикасался, и те миллиметры, к которым ещё не прикоснулся.
В его глазах я увидела что-то дикое. Голодное. То, чего не должно быть во взгляде брата. И оно отозвалось во мне — дрожью в коленях, жаром внизу живота, чем-то тёмным и пугающим.
Он наклонился ближе. Его губы были в сантиметре от моего виска. Я чувствовала его дыхание. Не дышала сама.
И вдруг моя рука задела флакон духов на полке. Тот покатился и с грохотом упал в раковину.
Нейт отшатнулся. Заморгал. Провёл ладонью по лицу, словно просыпаясь от кошмара.
— Чёрт, — выдохнул он. — Прости.
И вышел, хлопнув дверью.
Я осталась в ванной одна. Прижала ладонь к щеке — там, где он коснулся. Кожа всё ещё горела.
Я подошла к зеркалу. Глаза блестели. Губы приоткрыты. Дыхание частое, поверхностное. И внизу живота — тянущий, пугающий жар. Я хотела, чтобы он вернулся. Я хотела, чтобы он не останавливался. От этой мысли меня бросило в холодный пот.
«Ничего не было», — сказала я своему отражению. — «Он пьян. Ты устала. Ты его ненавидишь. Ничего не было».
Я врала. И знала это.
После ванной я не спала. Лежала и смотрела в потолок. Губы всё ещё помнили его дыхание. Кожа — его пальцы. Я ненавидела его. Я хотела его. Я не знала, что с этим делать.
А через два дня услышала разговор.
Я спустилась за водой. Поздно. Из кабинета Кристофера доносились голоса. Дверь была приоткрыта.
Я остановилась. Снова. Опять. Сколько раз за эти годы я вот так стояла — на лестнице, в коридоре, за дверью — и слушала то, что не предназначалось для моих ушей? Я знала, что это неправильно. Знала, что, если бы меня поймали, мне было бы стыдно. Но я всё равно стояла. Потому что каждый раз, когда я пыталась спросить прямо, мне никто не отвечал. Ни он, ни мама, ни папа Крис. Правду в этом доме не говорили. Её можно было только подслушать.
Я прижалась к стене и затаила дыхание.
— Теперь ты знаешь, — голос Нейта. Тихий, уставший. — Теперь ты понимаешь, почему я не могу остаться.
— Знаю, — ответил Кристофер. Тяжело. — Но ты понимаешь, что просто убегаешь? Этим проблему не решишь.
— Если её не будет рядом, то и проблем не будет.
— Ошибаешься, сын.
Пауза. Скрип стула.
— Может быть, — сказал Нейт. — Но я по-другому не могу. Пока — не могу.
— Ладно. Делай как считаешь правильным. Только не пропадай. Приезжай. Грейс скучает.
— Я знаю. Я буду рядом, когда буду нужен.
— Смотри. Я тебя отпускаю. Но возьми трубку, когда я позвоню. Хотя бы иногда.
— Обещаю.
— Иди.
Шаги. Я отступила в тень лестницы. Он прошёл мимо и не заметил меня.
Я стояла босиком на холодном полу и прокручивала в голове каждое слово. «Теперь ты знаешь, почему я не могу остаться». Что знает? О чём речь? «Если её не будет рядом, то и проблем не будет» — кого «её»? О ком он говорил? О Грейс? Но его отец только что сказал «Грейс скучает» отдельно, значит, это не она. «Ошибаешься, сын». Что это за проблемы, которые исчезают, если кого-то нет рядом?
Я перебрала в голове всех женщин, которые могли быть «ею». Мама? Нет — он говорил о ней отдельно. Лорел? Они даже не знакомы. Какая-то девушка, о которой я не знаю? Может, он поэтому уехал в первый раз — из-за несчастной любви? Но тогда почему папа Крис говорит «ошибаешься»?
Я запуталась.
Вернулась в комнату и села на кровать. Разговор не складывался. Фразы не соединялись. Как будто я услышала кусочки пазла, но мне не дали картинку. И всё же что-то внутри меня — глухое, подводное чутьё — шептало: это было обо мне.
Я не знала. И, может быть, не хотела знать.
Я не спала до утра. Сидела на кровати, обхватив колени. Когда за окном посерело, я поняла: он уедет. Опять. И я ничего не скажу.
В день отъезда я не вышла его провожать.
Стояла у окна. Такси, чемодан, знакомая фигура. Мама обнимает. Папа Крис хлопает по плечу. Он не обернулся. Даже не посмотрел на моё окно.
Машина скрылась за поворотом. Я отошла от окна и села на кровать.
В комнате было тихо. Слишком тихо. Как будто из мира выключили звук. Я смотрела на полку, где когда-то сидел мишка. Теперь там лежал только зелёный крабик.
Я открыла шкаф. Коробка стояла на верхней полке. Я достала её и поставила на кровать. Открыла.
Воздушный змей. Сломанный. Хвост из маминых лоскутков запутан так, что не распутать. Рисунок с драконами — склеенный скотчем. Записка: «Береги себя. Н.». И мишка. Потёртый, с болтающимся глазом, с заштопанным ухом.
Я взяла мишку в руки. Прижала к щеке — как в детстве. Он пах пылью. Больше ничем. Ни блинчиками, ни летом, ни тем вечером, когда я стояла за фикусом и боялась выйти.
Я положила его обратно. Закрыла коробку. Достала скотч — тот самый, которым когда-то склеила рисунок. И заклеила коробку по кругу. Раз. Другой. Третий. Пока крышка не перестала открываться.
Я поставила коробку обратно в шкаф. На самую дальнюю полку. За старые тетради. За альбомы с рисунками. Туда, где темно и пыльно. И закрыла дверцу.
Детство закончилось. Я больше не та девочка. Не Винни. Не Виви. Я — Эви. И я никого не жду.
Слёзы потекли только ночью. Беззвучно. Я дала им течь. А утром проснулась — и внутри было пусто. Но эта пустота не болела. Она просто была.
Я выросла.
Новая глава.
«Мы возвращаемся не туда, откуда ушли. Мы возвращаемся туда, где осталось наше сердце.» — Пауло Коэльо
Глава 1.
Я пришла в офис в семь утра. Не потому что нужно — потому что не спалось. Третья ночь подряд. Сначала снился папа Крис — живой, с газетой и кофе, — а потом я просыпалась и вспоминала, что его нет. И заснуть снова не получалось.
«Аркстоун» встретил меня тишиной. Я включила свет в коридоре, прошла мимо пустых кабинетов. Кофемашина молчала. Его кружка — синяя, с отколотым краем, стояла нетронутой на полке. Я провела пальцем по ободку. Холодная. Я могла бы заварить себе, но не стала. Это было бы как-то... неправильно. Как будто я пытаюсь занять его место. А я не пыталась. Пошла дальше.
На рабочем столе компьютера — папка «Лорел». Я не открывала её сто лет. Фотографии со школы, с вечеринок, с того лета, когда мы угнали старый пикап и поехали за город. Она прислала их три года назад. «Чтобы ты не забыла, какой ты была счастливой». Я не удалила и не ответила. Папка так и лежала — немым укором.
Сегодня он приходит.
Натаниэль.
Семь лет. Семь лет я не видела его — с того дня, как он уехал во второй раз, оставив меня у стены в ванной с дрожащими коленями и бешеным сердцем. Я запретила себе помнить. Закончила университет. Пошла работать к папе Крису. Выстроила жизнь — взрослую, понятную, без драм. А потом гроб опустили в землю, и я обернулась — и увидела его на аллее. Чёрное пальто, мокрое от дождя. И вся моя взрослость рассыпалась.
Теперь он не просто приехал. Он остаётся.
Я посмотрела на часы. Ещё три дня назад я не знала, что буду сидеть здесь и ждать его. Но завещание решило всё.
За три дня до этого мы сидели у нотариуса.
Душный кабинет. Запах старой бумаги и одеколона. Мама рядом — прямая, как струна, в чёрном платье, которое висело на ней мешком. Она похудела за эти дни — я видела по ключицам, по тому, как костяшки выпирали на руках.
Натаниэль сидел напротив. Прилетел в день похорон. Держался особняком. Ночевал в отеле. На похоронах стоял с каменным лицом — ни слезинки, ни слова. Я ненавидела его за это. Хоть бы раз дрогнул.
Нотариус — пожилой мужчина в очках — монотонно зачитывал текст. Я почти не слушала, пока не прозвучало:
— «...передаю управление компанией „Аркстоун“ в совместное ведение моему сыну Натаниэлю и моей дочери Женевьеве, в равных долях, при условии совместного управления. В случае отказа одной из сторон доля переходит в трастовый фонд с ограниченным доступом».
Я подняла глаза. Натаниэль смотрел прямо перед собой. Его лицо не изменилось. Знал? Не знал? Спросить я не могла — горло пересохло.
Когда нотариус закончил, мама тихо спросила:
— Можно мне воды?
Натаниэль поднялся первым. Вышел в коридор и вернулся со стаканом. Протянул ей. Она взяла — пальцы дрожали.
— Спасибо, — прошептала она.
— Пожалуйста.
Мы вышли на улицу втроём. Солнце слепило. Мама покачнулась — он подхватил её быстрее, чем я. Его рука легла ей на локоть. Я смотрела на эту руку и чувствовала, как внутри закипает злость. Где ты был, когда она плакала ночами? Где ты был, когда папа болел?
— Я отвезу, — сказал он.
— Нет, — сказала я. — Отвези маму. Я доберусь сама.
Он посмотрел на меня. Долго. Я не отвела глаз.
— Как хочешь.
Он сел в машину. Мама — рядом. Я смотрела, как они отъезжают, и вернулась в кабинет нотариуса.
Тот собирал бумаги.
— Простите, — сказала я. — Можно вопрос?
— Да, конечно.
— Есть ли способ... изменить условия? Выкупить долю? Передать управление третьему лицу? Что угодно, чтобы не работать с ним напрямую?
Нотариус снял очки и посмотрел на меня устало.
— Госпожа Женевьева, завещание составлено так, что лазеек практически нет. Ваш отец предусмотрел всё. Любая попытка обойти условия приведёт к заморозке активов. Единственный способ избежать совместного управления — отказаться от наследства полностью.
— И тогда компания уйдёт в трастовый фонд?
— Да. С ограниченным доступом. Вы не сможете влиять на решения. Как и господин Натаниэль.
Я стояла и молчала. Отказаться? Потерять всё, что строил папа? Или работать с ним — день за днём, в одном офисе, за одним столом?
— Я поняла, — сказала я. — Спасибо.
И вышла. Выбора не было. Вообще.
Я ехала домой и прокручивала в голове условия завещания. Трастовый фонд. Заморозка активов. Совместное управление. Папа Крис связал нас одной верёвкой — и знал, что делал. Знал, что я не откажусь от компании. Знал, что он не откажется. Интересно, он понимал, на что нас обрекает?
А на следующий день мама позвала нас на ужин.
Она приготовила. Рыба, салат, пирог. Как раньше. Только глаза красные и на предплечье пластырь — порезалась, когда готовила.
— Садись. Натаниэль скоро будет.
— Ты серьёзно? Ужин? Как в старые добрые?
— А что плохого?
— Уже не может быть как раньше. Папы больше нет, мам.
Она поставила салатницу. Руки дрожали.
— Я знаю. Я просыпаюсь каждое утро и вспоминаю. Но если я не буду готовить ужин — что мне останется? Лежать и смотреть в потолок?
Я промолчала.
Он приехал. Вошёл без стука, как будто никуда не уезжал. Мама обняла его — долго, крепко. Он прижался щекой к её макушке. Я отвернулась.
Ужин шёл в тишине. Мама спрашивала про погоду, про сад, про соседей. Мы отвечали односложно. Я улыбалась ей — тепло, ласково. Она не должна была ничего заподозрить.
Когда она вышла за чаем, он отложил вилку.
— Готова к понедельнику?
Я не подняла глаз от тарелки.
— К чему?
— К работе. Мы теперь партнёры.
— Я в курсе.
— Без сюрпризов?
Я наконец посмотрела на него. Холодно.
— Слушай, давай сразу договоримся. Вне работы я не хочу с тобой взаимодействовать. Вообще. При маме я буду улыбаться и делать вид, что всё в порядке. Но как только её нет рядом — ты для меня никто. Понял?
Он сжал вилку. Пальцы побелели.
— Понял.
— Вот и отлично.
Вошла мама с чайником. Я тут же натянула улыбку — лёгкую, тёплую.
— Мам, пирог потрясающий. Дай рецепт.
Грейс просияла. Я болтала с ней о какой-то ерунде, смеялась над её шутками, а он сидел напротив и смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд, но не оборачивалась.
Мама снова вышла — за сахаром. Моя улыбка сползла с лица мгновенно, как будто её и не было. Я подняла бокал и сделала глоток. Он молчал. Я молчала. Воздух звенел.
И вот теперь я сидела в офисе. За час до его прихода.
Разложила бумаги. Проверила почту. Сделала вид, что работаю. В восемь ноль-ноль — шаги в коридоре. Я узнала их сразу. Сердце пропустило удар.
Он вошёл. Тёмно-серый костюм, белая рубашка без галстука. Холодный, подтянутый, собранный. Он не выглядел как человек, который похоронил отца. Он выглядел как тот, кто пришёл за своим.
— Доброе утро.
— Доброе.
— Ты рано.
— Я всегда прихожу вовремя. В отличие от тебя.
— Вижу, освоилась.
— Я здесь работаю не первый год.
— Значит, введи в курс дела.
Я подвинула папку. Он сел около меня. Близко — я отодвинулась.
— Боишься?
—С чего ты взял?
— Ты отодвинулась.
— Потому что ты сел вплотную. Это не страх. Это личное пространство. Это мой стол. И мои полметра.
Он посмотрел на меня — долго, тяжело. Я не отвела глаз.
— Здесь проекты, отчёты за квартал, список сотрудников.
— Надо вписать Феликса?
— Кого? Твоего напарника? Он не сотрудник «Аркстоун».
— Он будет здесь через пару недель. Подготовь кабинет.
— Здесь? Зачем?
— Мне нужен человек, которому я доверяю.
— А мне казалось, мы партнёры. Или ты уже тащишь свою команду, не спросив?
— Ты считаешь, я должен спрашивать?
— Я считаю, что папа строил компанию на доверии, а не на войне. Если ты хочешь войны — ты её получишь.
При упоминании отца его взгляд дрогнул — на секунду. Потом снова холод.
— Хорошо, партнёр. Вместе. Но легко не будет.
— А я лёгкости и не жду.
— Значит, разберёмся с делами и разбежимся?
— Именно.
Он замолчал. Смотрел на меня. Я — на него. Тишина затянулась.
— Хорошо, что мы друг друга поняли, — сказала я и бросила папку на стол. — Это всё. Остальное — у меня в кабинете. Если понадоблюсь — запишешься на приём.
Он приподнял бровь, но ничего не сказал. Я развернулась и вышла. Сердце колотилось где-то в горле.
