— Ты замёрзнешь, — сказала она наконец.
— Ничего.
— Винни. — Она взяла мою руку. — Там, в квартире, я видела достаточно. Погром. Тарелки на двоих. Твои слёзы. Его лицо. Я не слепая. И я не уйду отсюда, пока ты не скажешь мне правду. Ты можешь кричать. Можешь молчать. Можешь плакать. Но я твоя мать. Я никуда не уйду.
Я закрыла глаза. Вдох. Выдох. Она уже всё поняла. Оставалось только произнести вслух.
— Мы с Натаниэлем вместе, — сказала я. Голос был глухим. — Как мужчина и женщина. Я люблю его. Он любит меня. Мы... вместе.
Тишина. Только скрип качелей.
— Хорошо, — сказала мама.
Я подняла голову.
— Что?
— Я знаю. Я давно знала.
— Откуда?
— Винни, я ваша мать. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было всё: тепло, грусть, облегчение. — Я видела, как он смотрит на тебя, когда думает, что никто не видит. Я видела, как ты смотришь на него. Я видела, как ты плакала, когда он уезжал. Оба раза. Я видела, как ты прятала его записку в коробку с мишкой. Я всё знала. Я просто ждала, когда вы сами это поймёте.
По моим щекам снова потекли слёзы.
— Я так боялась тебе сказать. Я думала, ты осудишь. Что тебе будет стыдно. Что ты скажешь: «Это неправильно». Что ты заставишь меня выбирать.
— Выбирать? — она взяла мои руки в свои. — Винни, тебе никогда не придётся выбирать. Я всегда буду на твоей стороне. Всегда. Ты слышишь?
— Но...
— Никаких «но». Ты сделала правильный выбор. Натаниэль — именно тот, кто тебе нужен. Я знаю это. Я знала это, ещё когда вам было по десять лет. Он всегда был твоим. А ты — его.
— Папа... он бы...
— Крис знал, — перебила она. — Мы говорили об этом незадолго до его смерти. Я спросила его: «Что ты думаешь о них? О Натаниэле и Винни?» А он улыбнулся и сказал: «Если эти двое наконец перестанут спорить, из них выйдет отличная команда. Во всём». Он не просто был не против — он хотел этого. Поэтому он составил такое завещание. Он знал, что вы оба слишком упрямые, чтобы признаться. И дал вам шанс.
Я плакала, не скрываясь. Она обняла меня — прямо на качелях, неуклюже, но крепко.
— А что скажут люди? — прошептала я. — Коллеги, соседи, журналы...
— К чёрту людей. Ты всю жизнь оглядывалась на них. Хватит. Живи для себя. Живи для него. Ты заслужила.
— Я наговорила ему ужасных вещей. Я обвинила его при тебе. Я сказала, что не знаю, что с ним делать. А он... он разнёс стеллаж. Из-за меня.
— Он психанул, — спокойно сказала мама. — С кем не бывает. Он любит тебя. Он поймёт. Он всегда тебя понимал.
Мы ещё посидели на качелях. Мама держала меня за руку. А потом её телефон тихо завибрировал. Она бросила быстрый взгляд на экран и убрала в карман. Я не заметила.
Через минуту дверь подъезда открылась. Нейт.
Он шёл к нам — без куртки, в одной рубашке, — и пар от его дыхания поднимался в холодный воздух.
— Эви, — сказал он. — Пойдём домой.
— Я не хочу.
— Я не спрашиваю.
— Ты всегда...
Он подошёл ближе. Я встала с качелей и попятилась.
— Не подходи.
— Поздно.
— Нейт, я серьёзно.
— Я тоже.
Он шагнул вперёд и перекинул меня через плечо. Я взвизгнула.
— Поставь меня!
— Нет.
— Мама, скажи ему! Мама, помоги!
Грейс рассмеялась — впервые за долгое время по-настоящему, открыто, — и встала с качелей.
— Я вас люблю, — сказала она. — Обоих. А внуков буду любить ещё сильнее.
— Мама!
Но она уже шла к машине, помахав рукой.
Я колотила Нейта по спине, но он даже не замедлился. У подъезда я попыталась вырваться сильнее, и тогда он шлёпнул меня по попе. Я замерла на секунду — от неожиданности, от наглости. А потом начала вырываться ещё яростнее.
— Ты! Ты!..
— Я люблю тебя.
Он отпустил меня только в лифте. Прижал к стене. Его руки упёрлись по обе стороны от моей головы. Я тяжело дышала. Он тоже.
— Хватит бегать, — сказал он низко. — Хватит прятаться. Я выбью из тебя эту дурь.
Я подняла глаза. Его взгляд горел — но это не была злость. Это было обещание.
— Ты не посмеешь...
Он заткнул меня поцелуем.
Мы вошли в квартиру, и я попыталась что-то сказать, но он снова поцеловал меня, не давая произнести ни слова. Его руки уже скользили под мою блузку, прижимая меня к стене.
— Ты не будешь спорить, — прошептал он между поцелуями.
— Буду.
— Тогда я тебе не дам.
Его губы накрыли мои, и я сдалась. Секс случился прямо в прихожей — жадно, почти грубо, — и только потом, лёжа в кровати, я снова попыталась заговорить.
— Ты всё сделал по-своему.
— Ты бы никогда не решилась. А теперь она знает. И она рада. И тебе больше нечего бояться.
— Я всё ещё боюсь.
— Я знаю. Но теперь ты не одна.
Я хотела возразить — и не успела. Он поцеловал меня, и слова стали не нужны. Мы занимались любовью снова — медленнее, чем в первый раз, но так же жадно. А потом ещё. И ещё. Пока я не вырубилась без сил в его объятиях.
Я проснулась раньше него. Солнце только начинало заливать комнату — мягкое, утреннее, нежное. Он спал рядом, раскинувшись на животе, и его дыхание было ровным и спокойным. Одеяло сползло до пояса, открывая спину — широкую, с рельефными мышцами, с тонкой дорожкой позвонков, уходящей вниз. Я смотрела на него и думала: «Этот мужчина любит меня. Этот мужчина ждал меня двадцать лет. Этот мужчина прошёл через ад — через одиночество, через чувство вины, через мою ненависть, — и всё равно остался».
Я вспомнила вчерашнюю ссору. Вспомнила, как сказала ему: «Я не знаю, что мне делать. С тобой». Как он замер. Как его лицо изменилось — растерянность, боль. Я знала, как он это услышит. И всё равно сказала. А он всё равно пришёл за мной. Перекинул через плечо и унёс домой.
Я вспомнила его последнее сообщение — то, что висело в телефоне неделями: «Ладно. Ты. Сама. Напросилась». Тогда оно звучало как угроза. Теперь я знала, что это было обещание.
Я вспомнила мамины слова на качелях: «Я знала. Я всегда знала». Она не осуждала. Она была рада. Папа тоже был бы рад.
Я вспомнила Лорел: «Наконец-то. Я думала, вы ещё лет пять будете ходить кругами».
Я вспомнила Феликса, который смотрел на нас с Нейтом так, будто мы были самым естественным, что он видел в жизни.
И вдруг я поняла: единственный человек, который всё ещё считал это неправильным, — была я сама. Только я. Все остальные — мама, Лорел, папа, даже Феликс — давно всё поняли и приняли. А я продолжала прятаться. Не от них — от себя. От своего страха. От своего права быть счастливой.
Я повернулась к спящему Нейту и провела пальцем по его плечу. Он не проснулся — только вздохнул глубже и придвинулся ближе.
— Я больше не буду прятаться, — прошептала я. — Обещаю.
Он не слышал. Но я услышала. И этого было достаточно.
Спустя три дня я позвонила маме сама.
Она приехала в Сантеро, и мы сидели в кофейне у парка. Она пила чай, я — кофе. Долго молчали.
— Ты была права, мам.
— О чём?
— Обо всём. О том, что я боюсь. О том, что он именно тот, кто мне нужен. О том, что я заслуживаю счастья. О том, что надо жить для себя.
Она улыбнулась.
— Вот теперь я слышу свою дочь. Настоящую.
— Ты не представляешь, как я боялась. Ты была моей опорой все эти годы. Если бы ты сказала, что это плохо, мне пришлось бы выбирать. А я не хотела. Я не могла.
— Тебе никогда не придётся выбирать, Винни. Ты и он — мои дети. Оба. Я люблю вас. И всегда буду любить. А всё остальное — просто слова.
Я кивнула. Впервые за долгое время — спокойно. Уверенно.
Я допила кофе. Мы пошли гулять. Обычный день. Обычный город. Только теперь всё было иначе. Я перестала прятаться. Я перестала бояться. И наконец начала жить.
Мы съезжались постепенно. Сначала зубная щётка, потом халат, потом пара полок в шкафу. Он больше не предлагал переехать — просто молча освобождал для меня место. Я замечала. И однажды вечером, сидя за ужином, заговорила сама.
— Я не хочу жить у тебя.
Он замер. Вилка с куском рыбы застыла в воздухе.
— Что это значит?
— То и значит. — Я улыбнулась. — Я не буду здесь жить.
— Э-э-э... — Он медленно опустил вилку. — Ну ладно. Тогда будем жить у тебя.
— Нет. И у меня мы вместе жить не будем.
Он отложил вилку. В его глазах появилось то самое выражение — смесь напряжения и недоверия.
— Только не говори, что ты снова это начала.
Я похлопала ресницами, изображая святую невинность.
— Что начала?
— Эви. — Он прищурился. — Не играй со мной. Скажи прямо: к чему ты ведёшь?
— Ни к чему. — Я уткнулась в тарелку, пряча улыбку.
Он встал. Медленно. Опасной походкой. Подошёл, подхватил меня и усадил на стол. Встал между моих колен. Пальцы взяли за подбородок, заставляя поднять голову.
— Женевьева, чёрт возьми. Что ты имела в виду? Говори быстро.
Я обвила ногами его талию и притянула ближе.
— А то что?
— Эви.
— Нейт.
Я видела, как он закипает, — и решила не томить. Потянулась за телефоном, разблокировала, показала ему экран.
— Что это?
— Участок.
— Я вижу, что участок. Зачем ты мне его показываешь?
— Затем, что это наш участок.
Он замер. Отпустил мой подбородок. Отошёл на шаг.
— Что ты имеешь в виду?
Я спрыгнула со стола, подошла к нему, обняла. Прижалась щекой к его груди.
— Я не хочу жить с тобой ни у тебя, ни у меня. Я хочу, чтобы мы жили вместе в нашем доме. Который мы построим на этом участке. С нуля. Сами. Чтобы это было только наше. Ничья старая квартира, ничьи старые привычки. Только мы. Только наш дом.
Он долго смотрел на меня. Потом его плечи расслабились. Он выдохнул — долго, шумно — и покачал головой.
— Ты какая была проказница в детстве, такой и осталась.
Я подняла голову и закончила фразу за него — по памяти, слово в слово:
— А теперь я взрослая. И за свои поступки отвечаю сполна.
Он замер. Узнал. Вспомнил. Ванную. Тот вечер. Мои испуганные глаза. Свои слова, брошенные в отчаянии. И вот теперь я вернула их ему — через столько лет. По собственной воле.
Он взял моё лицо в ладони. Посмотрел долгим взглядом.
— Ты помнишь.
— Я всё помню.
И он поцеловал меня — крепко, глубоко, так, будто этот поцелуй был обещанием. Я отвечала. И в этом поцелуе было всё: двадцать лет, две записки, два отъезда, сотни неотвеченных сообщений, тысячи взглядов, которые мы оба делали вид, что не замечаем.
А теперь — наш общий дом. Наша общая жизнь.
Эпилог.
Грейс
Я сижу на террасе.
Их дома. Того самого, который Винни и Нейт построили на участке, что она когда-то показала ему на экране телефона. Помню, как она рассказывала мне об этом вечере — глаза горят, голос дрожит от счастья. «Я хочу, чтобы мы построили свой дом, мам. Только наш». Так они и сделали. И теперь этот дом — живой, тёплый, полный смеха. А я прихожу к ним часто — благо, от моего дома до их — десять минут пешком.
Отсюда, с террасы виден старый дуб. Тот самый, с которого Нейт когда-то доставал воздушного змея. Винни сказала: «Он останется». И Нейт не спорил. Да и о чём тут спорить. Он вообще редко спорит с ней по-настоящему. Только делает вид, что спорит. А сам смотрит на неё — и в глазах всё та же любовь, что и все эти годы.
Я часто сижу здесь. Смотрю на дуб, на качели, на яблоню, которую они посадили в первый год. В саду шумят внуки. Киту четыре, Элейн три. Мальчика зовут Кристофер — в честь деда. Мы зовём его Кит, чтобы не путать. Девочку — Элейн. В честь матери Нейта. Он сам так решил. Когда впервые взял её на руки, у него дрожали пальцы. Он думал, что никто не видит. Я видела.
Кит только что с разбегу влетел в клумбу. Винни кричит с кухни: «Нейт, поймай ребёнка!» Нейт отрывается от качелей, которые чинит уже третий час, и бежит. Кит хохочет. Элейн хлопает в ладоши. Обычный день.
Я смотрю на них и думаю: вот оно. То, ради чего всё было.
Память — странная штука. Она не идёт по порядку, а вспышками.
Я помню девочку в розовом платье. Она пряталась за фикусом. Прижимала к себе плюшевого мишку и думала, что её никто не видит. Ей было семь. Она боялась всего на свете — но всё равно вышла к гостям. Я смотрела на неё и думала: «Господи, какая же ты смелая. Ты даже не знаешь, какая ты смелая».
Я помню мальчика. Вечно хмурого, с руками в карманах. Он не хотел меня принимать — и я не давила. Просто была рядом. Однажды в саду он передал мне лейку и сказал: «Мам, держи». Мы оба сделали вид, что ничего не случилось. Вечером я плакала. От счастья. У него не было матери — и он выбрал меня. Это был один из самых важных дней в моей жизни.
Помню Криса. Как он сидел на старой террасе в Сильване, смотрел на них и говорил: «Они либо поубивают друг друга, либо поженятся». Я ахнула: «Крис!» А он усмехнулся: «А что? Я просто констатирую факт». Мы пили чай и смеялись. Он всегда видел дальше меня. Дальше всех. Он не дожил до этого дня. Но я знаю: он видит, даже сейчас. Где-то там, откуда открывается лучший вид.
Иногда я говорю с ним. Мысленно. Рассказываю, как Кит впервые сказал «деда», глядя на его фотографию. Как Элейн смеётся — вылитая Винни. Как Нейт учил сына запускать змея. Того самого — красного, с длинным хвостом из моих старых лоскутков. Он хранился у Винни, в коробке с другими вещами — запиской, открыткой, рисунком с драконами. Когда они съехались, она забрала коробку в их новый дом. А мишка — тот самый, с потёртым носом и болтающимся глазом, — теперь сидит на полке в кабинете Нейта. Он говорит, что это для мотивации. Винни смеётся: «Какая мотивация? Он просто не может его выбросить». Я знаю, что не может. Он вообще ничего не выбрасывает из того, что связано с ней.
И про змея. Они запускали его с Китом и Элейн — в первый раз, как семейный ритуал. Я стояла в стороне и смотрела. Винни смеялась: «Только не лезь на дерево, как в прошлый раз». Он отмахнулся. Змей, конечно, зацепился за ветку — вон того самого дуба. Нейт сказал: «Я быстро». Винни закатила глаза: «Нейт, тебе не десять». Он уже лез. Дети визжали от восторга. Штаны порвал. Те самые, новые. Винни хохотала так, что слёзы текли. Я смеялась вместе с ней — и вдруг услышала смех Криса. Такой же громкий, раскатистый, как тогда, много лет назад. Наверное, он тоже это видел. И смеялся вместе с нами.
Помню, как Винни плакала. Ей было четырнадцать, и он уехал в первый раз. Она сидела в своей комнате, прижимала к себе мишку и думала, что я не слышу. Я слышала. Я стояла под дверью и не знала, что сделать. Войти? Обнять? Она бы оттолкнула. Я просто стояла. И молилась, чтобы он вернулся..
Он вернулся. Сначала — через три года. Стремительный, дёрганый, смотрел на неё и отводил глаза. Я тогда ещё не знала наверняка — только догадывалась. А потом снова уехал. Я звонила ему, просила написать ей — он молчал. Я злилась. И всё равно ждала.
А потом он вернулся снова. Через семь лет. На похороны отца. Я видела, как он шёл по аллее — высокий, чужой, с каменным лицом. И видела, как дрогнуло что-то в глазах Винни. Тогда я поняла: всё только начинается.
А потом они наконец признались. Не мне — друг другу. Я узнала позже. Но когда Винни села рядом со мной на качели и сказала: «Мама, я люблю его», — я выдохнула. Все эти годы я ждала этих слов. И когда они прозвучали, всё встало на свои места.
Я смотрю на них сейчас. На то, как они спорят о цвете детской.
