Я думала, он накричит. Скажет: «Опять подслушиваешь?» Но он не сказал ничего. Просто посмотрел — и в этом взгляде было что-то такое, отчего у меня сжалось горло. Не злость. Не холод. Защита. Как у человека, который выставил щит и ждёт удара.
Он прошёл мимо, не задев меня. Поднялся по лестнице. Хлопнула дверь его комнаты.
Я спустилась вниз. Дверь кабинета была открыта. Кристофер стоял у окна, упершись ладонями в подоконник. Плечи опущены. Никогда не видела его таким — как будто с него сняли броню.
— Пап Крис?
Он обернулся. Лицо уставшее.
— Ты слышала?
— Немного.
— Я не знаю, как до него достучаться. Он закрывается. Раньше я мог пробить эту стену. Теперь — не могу.
— Может, ему просто нужно время.
— Может быть. Но я боюсь, что времени нет. Он ускользает.
Я не знала, что сказать. Подошла и встала рядом. Он положил руку мне на плечо — тяжёлую, тёплую.
— Ты-то хоть не теряйся, ладно?
— Ладно.
Но я уже терялась. Прямо сейчас. Просто не показывала.
После того разговора я сидела в гостиной с книгой. Буквы расплывались. Вошла Грейс, села рядом. Помолчала. Потом взяла мои руки в свои — пальцы у неё были холодные, а ладони горячие. Так всегда бывает, когда человек волнуется, но не подаёт виду.
— Ты слышала их?
Я кивнула.
— С ним сейчас трудно. Он мечется.
— Почему ты всегда его защищаешь? — вырвалось у меня. — Он пьёт. Он хамит. Он говорит папе ужасные вещи.
Грейс помолчала. Потом сказала:
— Когда ты была маленькой, ты как-то разбила мою любимую чашку. Ту, с розами, помнишь? Ты залезла на стул и потянулась к буфету, а чашка упала. Ты так испугалась, что спряталась в шкафу. Я искала тебя полчаса. А когда нашла — ты сидела там и плакала. Не потому, что боялась наказания. А потому, что думала, что я теперь буду любить тебя меньше.
— Я помню.
— Нейт сейчас — как ты в том шкафу. Он разбил что-то. И думает, что мы все теперь будем любить его меньше.
— Это другое. Он взрослый.
— Ему семнадцать, Винни. В семнадцать взрослость — это костюм, который жмёт в плечах. А внутри — всё тот же мальчик, который потерял мать при родах и теперь не знает, как быть с любовью, которую ему дают.
Я молчала. Грейс гладила мои пальцы.
— Я не прошу тебя его прощать. Просто... попробуй не ненавидеть. Ладно?
— Ладно.
Он объявил, что уезжает, через две недели.
Он постучал в мою дверь — в кои-то веки.
— Можно?
— Заходи.
Вошёл и сел на стул у стола. Молчал. Я ждала. Он крутил в пальцах какую-то бумажку — наверное, билет или подтверждение. Я сразу поняла: ничего хорошего.
— Я уезжаю, — сказал он.
— Куда?
— За границу. Учиться.
— Надолго?
— Не знаю.
— На месяц? На полгода? На год?
— Я правда не знаю.
— А когда ты узнал?
— Что?
— Что ты уезжаешь. Когда ты решил? Вчера? Неделю назад? Месяц?
— Какая разница?
— Такая, что ты нам ничего не сказал! Ты просто поставил всех перед фактом!
— Я сейчас говорю.
— Сейчас — это когда? Когда чемоданы уже собраны? Когда билеты на руках?
Он скомкал бумажку в кулаке.
— Почему ты злишься?
— Потому что ты сбегаешь! — я встала с кровати. — Ты не уезжаешь учиться, ты сбегаешь! От папы, от мамы, от меня, от всего!
— Может, и так.
— И тебе плевать?
— Мне не плевать, — он наконец поднял глаза. — Но я не могу иначе.
— Почему?
Он молчал.
— Почему, Нейт?
— Потому что я не знаю, как иначе! — он тоже встал. Теперь мы стояли друг напротив друга. — Я не могу здесь больше. Мне тесно. Мне душно. Я не знаю, что со мной происходит, но я не хочу, чтобы это происходило здесь. С вами.
— Что — это?
— Я не могу объяснить.
— Ты никогда ничего не можешь объяснить! Ты просто закрываешься и уходишь!
— Значит, так проще.
— Кому? Тебе?
— Всем.
Я замолчала. В горле стоял ком. Я хотела закричать, но голос сел.
— Когда ты уезжаешь? — спросила я тихо.
— Через два дня.
— Два дня. Ты дал нам два дня.
— Виви...
— Уходи.
— Я хотел...
— Уходи, Нейт.
Он постоял ещё секунду. Потом развернулся и вышел. Дверь закрылась. Я села на кровать и уставилась в стену. Два дня. У меня было два дня.
День отъезда был серым, хотя стоял июль.
Такси у ворот. Чемоданы. Папа Крис помогал молча. Мама на крыльце вытирала глаза.
Я стояла у окна наверху.
Он обнял папу Криса — коротко. Подошёл к Грейс. Она прижала его к себе, запустила пальцы в волосы, что-то прошептала.
Он отстранился. Посмотрел наверх. На моё окно.
Наши глаза встретились. Секунда. Две.
Отвернулся и пошёл к машине.
Я понеслась вниз. Босиком, не чувствуя ступеней. Через гостиную, через холл, через дверь.
— Нейт!
Он обернулся у самой машины.
Я добежала и врезалась в его грудь. Обняла — крепко, отчаянно. Прижалась лицом к рубашке.
— Пиши мне, — прошептала я. — Пожалуйста. Пиши мне.
Он стоял неподвижно. Не обнял в ответ. Не сказал ни слова.
Сел в машину и закрыл дверь.
Машина тронулась. Я стояла босиком на гравии. Высокая фигура за стеклом. Он не обернулся.
Мама накинула мне на плечи кардиган.
— Он уехал.
— Знаю.
Внутри было пусто. Ни слёз, ни злости. Как будто кто-то выключил всё разом. Я механически поднялась в комнату, механически легла в кровать. И только когда увидела мишку на полке, из глаз потекли слёзы — горячие, беззвучные. Я не вытирала их. Просто давала течь.
— Он уехал, — прошептала я. — Совсем.
Мишка смотрел с полки. Молчал. Но я знала: он всё понимает.
Он ушёл. И я не знала, смогу ли когда-нибудь его простить.
На следующий день я нашла на подушке записку. Три слова:
«Береги себя. Н.»
Я скомкала её и бросила в угол. Потом подобрала, расправила и сложила в маленький кармашек рюкзака. Там уже лежали старый билет в кино, засохший жёлудь и фантик от конфеты.
Мишка смотрел на меня с полки.
— Не смотри на меня так, — прошептала я. — Он сам уехал. Я его не выгоняла.
Мишка молчал. Но я знала: он всё понимает.
Глава 4.
10 лет назад.
Первые недели после его отъезда я проверяла телефон каждое утро. Открывала сообщения, обновляла, ждала. Ничего.
Сначала я убеждала себя, что он просто занят. Переезд, обустройство, новая страна — это же столько всего. Он напишет. Обязательно напишет. Я просила его об этом — там, у машины, босиком на гравии, — и он промолчал. Но это же не значило «нет».
Прошёл месяц. Потом два. Потом три.
Я видела его в сети. Маленькая зелёная точка рядом с именем «Нейт» загоралась почти каждый вечер. Он был там. Читал чьи-то сообщения. Отвечал кому-то. Но не мне.
Однажды ночью я не выдержала и написала: «Привет. Как ты там?» Коротко. Просто. Без упрёков, без эмоций. Я ждала ответа до трёх утра. Он не ответил.
Через неделю я написала ещё раз: «У нас всё хорошо. Мама передаёт привет». Он был в сети через пять минут после этого сообщения. Прочитал? Я не знала — но он не ответил.
Я удалила переписку. Потом восстановила. Потом снова удалила.
Где-то через полгода я перестала писать. Не потому что забыла — потому что устала натыкаться на тишину. Каждое неотвеченное сообщение было как дверь, которую захлопывали перед носом.
А потом я услышала то, чего не должна была слышать.
Я спустилась за водой поздно вечером. Мама говорила по телефону в гостиной. Она думала, что я сплю. Я остановилась на лестнице, потому что услышала его имя.
— Натаниэль, пожалуйста, просто поговори с ней. Она ждёт. Она каждый день проверяет телефон.
Пауза.
— Я понимаю, что тебе трудно. Но ей тоже трудно. Ты можешь хотя бы написать? Два слова. «Привет, как дела» — и всё. Ей этого будет достаточно.
Снова пауза. Долгая. Я задержала дыхание.
— Хорошо, — сказала мама. Голос был уставшим. — Я не буду заставлять. Но знай: она скучает. И я не знаю, как долго она ещё будет ждать.
Она положила трубку. Я слышала, как она вздохнула — тяжело, протяжно.
Я стояла на лестнице босиком и смотрела на маму через перила. Она сидела с телефоном в руке и не двигалась. Потом уронила голову на ладони — не плакала, просто сидела так. Одна в пустой гостиной, в час ночи. И я вдруг увидела её не как маму, а как женщину, которая пытается склеить семью, а та всё равно трещит по швам.
Я тихо ушла наверх. Ей я ничего не сказала. Мне было стыдно, что она просила за меня. И ещё стыднее — что этого оказалось мало.
Я вернулась в комнату. Села на кровать. И тут меня накрыло. Не слезами — теми слезами, что приходят постепенно. А глухой, горячей волной, которая поднялась откуда-то из живота и ударила в горло. Я не могла дышать. Сидела и хватала воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.
Он не напишет. Он отказал. Мама попросила — а он отказал.
— Ну и ладно, — прошептала я, но голос сорвался. — Мне тоже не нужен.
Я соврала. Но в тот момент мне было всё равно.
В ту же ночь я открыла шкаф. На нижней полке, за старыми тетрадями, лежали вещи. Воздушный змей — красный, с длинным хвостом из маминых лоскутков. Тот самый, которого мы запускали на холме. Одна планка была сломана, хвост запутан. Я не чинила его — просто сложила и убрала. Рядом лежал рисунок с драконами — красным и синим. Тот, что я когда-то нарисовала для него и нашла в мусорном ведре разорванным пополам. Я склеила его скотчем, криво, но бережно. И записка: «Береги себя. Н.» — три слова на мятом клочке бумаги.
Я смотрела на них. В груди нарастало что-то горячее.
— Ты нас забыл, — прошептала я. — Ты нас забыл.
Я захлопнула дверцу шкафа.
Бунт начался не сразу. Сначала я просто перестала ждать.
А потом — сама не заметила как — перестала делать уроки. Одну домашку пропустила, вторую, третью. Учительница написала замечание в дневник. Я подделала мамину подпись — коряво, но сошло. Было весело. Было страшно. Было хоть что-то.
В первый раз я прогуляла случайно. Мы с Лорел задержались в кафе после школы, и когда посмотрели на часы, было уже поздно возвращаться на урок. Лорел занервничала — она вообще была правильная, — а я вдруг почувствовала себя свободной. Мы сидели, пили молочный коктейль, смеялись над глупостями, и мне было наплевать на всё.
— Ты вообще сегодня другая, — сказала Лорел.
— Какая?
— Не знаю. Живая, что ли.
— Я всегда живая.
— Нет. Последние месяцы ты была как... как будто тебя выключили.
Я промолчала. Она была права.
Прогулы вошли в привычку. Не часто — раз в неделю, иногда два. Я не стала прогульщицей, но перестала быть отличницей.
Маму вызвали в школу. Она вернулась домой, села напротив меня за кухонный стол и сложила руки перед собой. Я сразу поняла: сейчас будет разговор.
— Винни, — сказала она. — Что происходит?
— Ничего.
— Мне звонила классная руководительница. Три прогула за две недели. Три.
— Ну и что.
— «Ну и что»? — она подалась вперёд. — Ты никогда не прогуливала. Ты любила школу. Ты была отличницей. А теперь ты врёшь мне, где ты была, и подделываешь подписи в дневнике.
Я молчала. Пятно от чая на столешнице. Я изучала его уже, наверное, в сотый раз.
— Посмотри на меня, — сказала мама.
Я подняла глаза.
— Это из-за него?
— Из-за кого?
— Ты знаешь.
— Нет.
— Винни.
— Нет! — я почти крикнула. — Не из-за него! Почему всё должно быть из-за него? Может, мне просто надоело быть хорошей! Может, я устала от школы, от оценок, от того, что все чего-то от меня ждут!
— Чего ты хочешь?
— Хочу, чтобы меня оставили в покое!
Я встала. Стул отъехал назад с противным скрежетом.
— Я не знаю, что с тобой, — сказала мама тихо. — Но когда захочешь рассказать — я здесь.
— Мне нечего рассказывать.
Я не могла. Как объяснить, что каждое утро я просыпаюсь и проверяю телефон, хотя знаю, что там ничего нет? Как объяснить, что я удаляю и восстанавливаю его номер? Как объяснить, что я видела его в сети, и он не ответил — и от этого горит внутри?
Я развернулась и ушла. Хлопнула дверью. И весь вечер просидела в комнате, глядя в стену.
Через пару месяцев всё стало серьёзнее.
Появилась компания. Не Лорел — она была слишком правильной для того, куда меня понесло. Лорел осталась в школе, за учебниками, а я каталась с новыми знакомыми на старом пикапе за город, слушала громкую музыку и пробовала вещи, которые раньше меня пугали.
Первый глоток алкоголя я сделала в пятницу. Лорел осталась на дополнительных, а я пошла с девчонками из параллельного класса на старый склад за школой. Там уже была компания — парни постарше, громкая музыка из колонок, сигаретный дым.
Мне протянули банку — сладкую, с пузырьками. Я знала, что мама будет спрашивать. Знала, что от меня будет пахнуть. И мне было плевать.
Я выпила. Жидкость обожгла горло, в голове зашумело. Кто-то засмеялся — кажется, я. Кто-то включил музыку громче. Я закрыла глаза и позволила шуму заполнить голову. Там, в этом шуме, не было места для мыслей о нём. Ради этого я готова была пить что угодно.
Домой я вернулась поздно. Мама ждала на кухне.
— Где ты была?
— У Лорел.
— От тебя пахнет.
— Мы пили чай с мятой.
Мама смотрела на меня. Я смотрела в пол. Она знала, что я вру. Я знала, что она знает. И никто ничего не сказал.
В один из вечеров я убрала мишку с полки.
Это было спонтанно. Я вернулась домой поздно, включила свет и увидела его — пыльного, с болтающимся глазом. Он сидел там с тех пор, как я перестала носить его с собой. Смотрел на меня. Ждал.
Я сняла его с полки. Провела пальцем по потёртому носу. По заштопанному уху — тому самому, на котором много лет висел маленький зелёный крабик. Я отцепила его. Положила на полку — отдельно. Пусть лежит. Это от Лорел. Это другое.
А мишку я открыла шкаф и засунула на верхнюю полку — туда, где уже лежали сломанный змей, склеенный рисунок и мятая записка. В коробку. С глаз долой.
Утром мама заметила. Я спустилась к завтраку, и она сразу спросила:
— Винни, а где мишка?
— Какой мишка?
— Твой. Плюшевый. Он всегда стоял на полке.
— Я убрала его.
— Куда?
— В шкаф. Он мне больше не нужен.
Мама перестала наливать чай. Посмотрела на меня — долго, внимательно.
— Ты уверена?
— Да. Я уже взрослая. Зачем мне игрушки?
Она промолчала. Но я видела, как что-то в её лице изменилось. Печаль? Тревога? Я тогда не разбиралась в оттенках. Я просто знала, что поступаю правильно. Мишка был связью. С детством. С прошлым. С ним. Я хотела разорвать эту связь. Или хотя бы сделать вид, что разорвала.
Однажды вечером я стояла у окна в гостиной. На улице смеркалось. Я увидела их — маму и папу Криса. Они сидели на скамейке под яблоней. Просто сидели. Он что-то говорил, она смеялась. Потом он обнял её за плечи — нежно, привычно, как обнимают каждый вечер уже много лет. Она прижалась к нему щекой. И они замерли.
Я стояла за шторой и смотрела. В груди что-то щемило. Не зависть — тоска. Будет ли у меня когда-нибудь так же? Вот это — когда сидишь с человеком на старой скамейке и тебе ничего больше не нужно?
Я отошла от окна. Не хотелось думать об этом. Но мысль уже засела.
Вскоре после этого в моей жизни появился Колин.
Мы познакомились на школьном конкурсе. Я помогала с оформлением сцены — единственное, что мне ещё нравилось в школе, — а он отвечал за освещение. Он был спокойный, улыбчивый, с тёплыми карими глазами. У него была привычка слушать, склонив голову набок, и от этого казалось, что каждое твоё слово — самое важное.
