Он начал садиться рядом в столовой. Провожал после школы. Однажды купил мне кофе и сказал:
— Ты всегда такая задумчивая.
— Просто много мыслей.
— Хочешь поделиться?
Я посмотрела на него. Никаких колючек, никакой брони, никаких тайн. Просто хороший парень. Полная противоположность.
— Как-нибудь, — сказала я.
Мы начали встречаться через пару месяцев. Это было легко. Колин не мучил меня загадками, не исчезал без объяснений, не смотрел так, будто я делаю что-то не то. Он просто был рядом.
С ним было легко. Как дышать. Никаких бурь, никаких загадок. Он не смотрел на меня так, будто хочет что-то сказать и не может. Он просто говорил — прямо, честно.
Иногда, когда он держал меня за руку, я думала: «Вот так, наверное, и должно быть. Спокойно. Безопасно. Как у всех».
Но по ночам, засыпая, я всё равно проверяла телефон. По привычке. По глупости. По чему-то, чему я не знала названия.
Лорел радовалась за меня, но иногда бросала странные взгляды.
— Он хороший, — говорила она.
— Но?
— Я не говорила «но».
— Ты подумала.
— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. По-настоящему.
— Я счастлива.
Она кивала и больше ничего не говорила.
Где-то через год после его отъезда я узнала новости.
Случайно. Мы с Лорел сидели в кафе, и туда зашёл Джаспер — старый друг Нейта. Мы разговорились. Он сказал, что Нейт поступил в университет, что у него всё хорошо, что он строит какой-то бизнес.
— Он совсем взрослый стал, — сказал Джаспер. — Серьёзный. Говорят, уже компанию открывает.
Я слушала и кивала. Внутри что-то дёргалось. У него всё хорошо. Он строит бизнес. А я тут — с двойками, с подделанными подписями, со спрятанными в шкафу вещами.
— Передавай привет, — сказала я.
— Обязательно, — ответил Джаспер. — Хотя мы с ним редко общаемся теперь.
Я знала, что он не передаст. И Нейт не напишет. И ничего не изменится.
Я шла домой и не чувствовала ног. В ушах звенело. «У него всё хорошо. Он строит бизнес». А я? А что я? Прогулы, двойки, подделанные подписи. Я даже не могла сказать, что живу — я просто существовала, пока он там строил свою идеальную жизнь без меня.
Той ночью я лежала без сна. По щекам текли слёзы — горячие, молчаливые. Я смотрела в потолок и спрашивала себя: почему? Почему я плачу из-за него? Он мне не брат. Не друг. Он человек, который выбросил мою открытку, уехал и забыл. Почему меня до сих пор колотит от одного его имени? Почему его молчание ранит сильнее, чем любое слово?
Я не знала ответа. И боялась его узнать.
Вечером я сидела в своей комнате. Открыла шкаф. Красный змей лежал на боку, сломанный. Рисунок с драконами — склеенный скотчем. Записка: «Береги себя. Н.» — три слова на мятом клочке. Мишка в коробке. И зелёный крабик на полке, отдельно.
Я взяла записку. Развернула. Его почерк — быстрый, летящий, как будто он писал второпях. «Береги себя». Он оставил мне три слова и ни одного за два года.
Я положила записку обратно. Закрыла шкаф. И больше не открывала его — долго.
Внутри больше не горело. Не бушевало. Было тихо — как после долгой бури, когда ветер стих, а обломки ещё покачиваются на воде.
Я не простила его. Не забыла. Но я перестала ждать. Это было не облегчение. Просто тишина. И я училась в ней жить.
Глава 5.
8 лет назад.
За три года я научилась жить без него. Сначала был бунт — глупый, подростковый, с прогулами и поддельными подписями. Потом он утих, оставив после себя не разрушения, а что-то новое. Я перестала ждать сообщений. Перестала проверять его профиль. Перестала вздрагивать при его имени.
Я училась. Не отлично, но прилично — так, чтобы мама не волновалась, а папа Крис мог мной гордиться. Дома я была спокойной и любящей: помогала с ужином, смеялась над папиными шутками, подолгу болтала с мамой за чаем. Но за пределами дома я была другой. Громкой. Свободной. Весёлой до упаду.
Лорел теперь была со мной. Не осуждала — потому что осуждать было нечего. Я больше не переходила границ. Просто жила полной жизнью: вечеринки до утра, танцы под открытым небом, поездки за город на старом пикапе с друзьями. Лорел, которая раньше нервничала из-за каждого прогула, теперь смеялась громче всех. Мы обе выросли. Наша компания была шумной, весёлой, безбашенной — но без разрушений. В пределах грани.
И Колин.
Колин был рядом уже несколько лет. Спокойный, с тёплыми руками и привычкой записывать в блокнот смешные фразы, которые он слышал от прохожих. Он иногда зачитывал их мне, и мы смеялись до слёз. С ним было легко. С ним было правильно. Я убедила себя, что это и есть моё «навсегда».
И вот в эту налаженную, уютную, прогретую солнцем жизнь ворвался он.
— Натаниэль написал.
Мама сказала это за ужином. Буднично. Как будто речь шла о погоде. Моя рука с вилкой замерла.
— Что написал?
— Что возьмёт академический отпуск на пару недель. Хочет повидаться.
Вилка звякнула о тарелку.
— Зачем?
— Что значит «зачем»? — мама нахмурилась. — Соскучился.
— За три года? Он ни разу не приехал. Ни разу не позвонил. Ни разу не написал. А теперь вдруг отпуск у него, — я выделила это слово голосом, — и он решил нас осчастливить?
Грейс переглянулась с Кристофером.
— Эви, — мягко начал папа Крис, — давай без этого.
— Без чего? Без правды? Пусть сидит там, где сидел.
— Это его дом. Ты не можешь ему запретить.
— Я и не запрещаю. Пусть приезжает. Только меня здесь не будет.
Мама отодвинула тарелку.
— Что значит «не будет»?
— У меня своя жизнь. Я не собираюсь сидеть и ждать, пока он соизволит провести с нами пару недель.
— Ты будешь дома, — сказала Грейс. Голос стал твёрже.
— Нет.
— Я сказала: будешь. Школа — дом. Никаких прогулок, никаких подруг, никакого Колина.
Я вскочила из-за стола.
— Ты не можешь меня запереть!
— Могу. Я твоя мать. И пока ты живёшь в этом доме, ты будешь делать то, что я скажу.
— Тогда я вообще сбегу! — выпалила я и вылетела из кухни, хлопнув дверью так, что зазвенела посуда.
Вечером в мою дверь постучал Кристофер.
— Можно?
— Заходи.
Он вошёл и сел на стул у стола. Не на кровать — как всегда, соблюдая моё пространство. Помолчал.
— Ты сегодня обидела мать.
— Я знаю.
— Она плакала.
Я поджала губы. В груди стало горячо.
— Я не хотела.
— Знаю. Но слова ранят быстрее, чем мы думаем. Ты сказала ей, что сбежишь. А она потеряла одного ребёнка — он уехал. Теперь ты грозишься.
Я молчала. Он был прав. И от этого было ещё больнее.
— Я не хочу его видеть, — прошептала я. — Не хочу возвращаться в то, что было.
— А никто и не просит возвращаться. Просто будь дома в первый вечер. Один ужин. Ради матери.
— Ты тоже считаешь, что я должна?
— Я считаю, что ты не должна делать больно Грейс. Остальное — твой выбор.
Я вздохнула и пошла вниз. Мама сидела в гостиной. Я села рядом.
— Прости меня. Я не хотела тебя обидеть. Я буду на ужине. Один вечер.
Грейс посмотрела на меня, и её глаза всё ещё блестели.
— Спасибо, — сказала она. — Я не буду заставлять тебя сидеть с ним всё время. Но один вечер — пожалуйста.
— Один вечер.
Я спала плохо. Снилась какая-то чепуха — вокзалы, поезда, чужие лица. А утром — такси у ворот.
Он приехал утром.
Я спускалась по лестнице, когда такси остановилось у ворот. Короткое летнее платье, рюкзак через плечо. Я собиралась в школу. Он вышел из машины — выше, шире, в тёмной рубашке с закатанными рукавами. Взрослый.
Наши глаза встретились.
— Привет, — бросила я, не замедляя шага.
— Эви.
Я прошла мимо. Быстро. К двери, к воротам, к машине Лорел, которая уже ждала.
— Это он? — спросила Лорел.
— Да.
Она высунулась из окна, разглядывая.
— Ничего такой.
— Лорел.
— А что? Я просто констатирую факт. — Она хмыкнула. — Помню его пацаном. Вечно хмурый, руки в карманах. А теперь... — она присвистнула. — Это что с людьми за границей делают?
— Лорел, заводи машину.
— Да ладно тебе. — Она повернула ключ зажигания. — Он на тебя смотрел.
— Как?
— Не знаю. Долго. Как будто ты была не человеком, а... не знаю. Явлением.
— Это ты сейчас утешаешь?
— Нет. Просто говорю. — Она тронулась с места. — Хотя ты ему тоже хороша: «Привет» — и мимо. Ледяная леди.
— Он это заслужил.
— Не сомневаюсь. — Лорел покосилась на меня. — Но ты вся дрожишь.
— Холодно.
— На улице плюс двадцать пять, Эви.
Я отвернулась к окну. Лорел больше ничего не сказала. Забираясь в салон, я обернулась — всего на секунду. Он стоял на пороге и смотрел мне вслед. Взгляд тяжёлый, нечитаемый. Я отвернулась и захлопнула дверцу.
Лорел высадила меня у дома после школы. У ворот я остановилась. Такси уже не было. Он был там, внутри. Я сжала лямку рюкзака и вошла.
Весь день я провела как на иголках. А вечером — ужин.
Ужин длился ровно сорок минут.
Мы сидели за столом вчетвером. Мама пыталась поддерживать разговор — задавала вопросы, рассказывала новости. Папа Крис шутил. Нейт отвечал коротко, вежливо, иногда улыбался краем губ.
Я молчала. Смотрела в тарелку. Чувствовала его взгляд — он касался моего лица, шеи, плеч. Я не поднимала глаз, но знала: он смотрит. И внутри всё звенело от этого беззвучного внимания.
— Эви, расскажи про школу, — попросила мама.
— Хорошо всё.
Пауза. Я набрала воздуха.
— Колин передавал привет, — добавила я, глядя прямо на Нейта.
Его вилка замерла на полпути. Звякнула о тарелку — чуть громче, чем нужно. Он поднял глаза и посмотрел на меня. Долго. Спокойно. Только желваки на скулах заиграли.
— Кто такой Колин? — спросил он ровно.
— Мой молодой человек, — я улыбнулась. — Мы вместе уже 3 года.
Мама замерла с чайником в руке. Папа Крис кашлянул.
— Поздравляю, — сказал Нейт.
Он вернулся к еде, но уже через минуту отодвинул тарелку. Я допила чай, встала и ушла в свою комнату.
Сорок минут. Я выдержала ровно сорок минут за этим столом. А потом ещё четыре дня. Четыре дня я делала вид, что его нет. Четыре дня он делал вид, что ему всё равно. Ни у кого не получалось.
Дни потекли одинаково: школа, вечера с друзьями. Я старалась не пересекаться с ним. Если он был в гостиной — я шла в сад. Если он выходил на террасу — я закрывалась в комнате.
Но в субботу всё пошло не так.
Я решила, что он куда-то ушёл. Дом был тихим. Я надела купальник, взяла полотенце и пошла на задний двор — загорать. Солнце припекало. Я легла на шезлонг, закрыла глаза и подставила лицо небу. Хорошо. Тихо.
— Ты всегда так загораешь?
Я резко села. Он стоял в нескольких шагах. В домашних шортах и старой футболке. Смотрел. Взгляд прошёлся по плечам, по животу, по бёдрам — медленно, как будто он имел право.
— Ты что здесь делаешь?
— Я здесь живу вообще-то.
— Я думала, ты ушёл.
— Очевидно, нет. — Он не двинулся с места. — А ты, я смотрю, времени зря не теряешь.
Я потянулась за полотенцем. Он перехватил его раньше.
— Зачем? Тебе же не холодно.
— Отдай.
— Тебе жарко. Я вижу.
По спине стекла капля. Он проследил за ней взглядом — до поясницы, до резинки купальника. У меня пересохло во рту.
— Ты не мог бы уйти?
— А ты перестать от меня бегать?
— Я не бегаю.
— Бегаешь. — Он шагнул ближе. — С самого моего приезда. Вчера за ужином ты на меня даже не посмотрела. Ни разу. А я смотрел. Постоянно.
— Зачем?
— Хотел понять.
— Что?
— Та ли ты девочка.
— Какая девочка?
— Которая выбежала за мной босиком. — Он стоял уже в шаге от меня. — Которая плакала и просила писать.
— Та девочка выросла.
— Я вижу.
Его взгляд снова скользнул вниз. Я не пошевелилась. Воздух дрожал от жары. Или не от жары.
— Ты так и будешь смотреть? — спросила я.
— А тебе мешает?
— Нет.
— Вот и хорошо.
Я прошла мимо него. Он не отступил. Моё плечо коснулось его груди. Искра — острая, как разряд. Я отдёрнулась, но не ускорила шаг. Спиной чувствовала его взгляд.
После той встречи у бассейна я старалась не оставаться с ним в одном помещении. Но вечером пятницы всё пошло к чёрту.
Я вернулась домой поздно. Снова была вечеринка — на этот раз у Лорел. Я выпила пару коктейлей, и голова приятно кружилась. Дома было темно. Я на цыпочках прокралась на кухню за водой — и застыла.
Он сидел за столом. В темноте. Стакан перед ним.
— Опять ты, — выдохнула я.
Он поднял голову. Глаза блестели в темноте.
— Опять я.
— Чего тебе?
— Ждал.
— Зачем? Чтобы проверить, во сколько я прихожу?
— Чтобы убедиться, что ты вообще приходишь.
Я прошла к столу, налила воды. Он следил за каждым движением.
— Ты пила.
— Пара коктейлей. Не твоё дело.
— Моё.
— С каких пор?
— С тех самых, как ты начала шляться по ночам неизвестно где. — Он встал. Стул отъехал назад. — Где ты была?
— У Лорел.
— И чем вы занимались?
— Пили. Танцевали. Целовались. — Я сделала глоток и посмотрела на него поверх стакана. — А что? Ты хочешь подробности?
Он шагнул ко мне. Близко. Я чувствовала запах — не алкоголь, его собственный. Тяжёлый, тёплый.
— Ты специально это делаешь?
— Что?
— Провоцируешь.
— Я не провоцирую. Я живу.
— Ты играешь. Со мной. — Он замолчал. Желваки заиграли. — Ты возвращаешься пьяной, чтобы я ждал. Чего ты хочешь?
— Ничего.
— Врёшь.
— Это ты врёшь! — я поставила стакан на стол. Звук получился громче, чем я хотела. — Ты уехал на три года. Три! Ты не писал, не звонил, не отвечал. А теперь ты сидишь тут и делаешь вид, что тебе не всё равно.
— Мне не всё равно.
— Тогда почему? Почему ты ни разу не ответил?
Он молчал. Долго. Потом протянул руку и взял прядь моих волос — тех, что выбились из пучка. Провёл сквозь пальцы. Медленно. Я не дышала.
— Потому что не мог, — сказал он тихо.
Я вырвала прядь и ушла. Но на лестнице остановилась. Прислонилась к стене. Сердце колотилось так, что отдавало в горло. «Потому что не мог». Что это значило? Я не знала. И боялась узнать.
На следующий вечер мы столкнулись в городе.
Колин ждал меня у кафе. В белой рубашке, с блокнотом в руке. Мы сидели на веранде. Он читал новую запись — фразу, подслушанную у старушки в автобусе: «Счастье — это когда тебя понимают без слов». Мы смеялись. У него был заразительный смех — искренний, открытый.
И вдруг я увидела Нейта. Он стоял на другой стороне улицы. Смотрел.
— Что случилось? — Колин заметил, как я замерла.
— Ничего.
— Ты побледнела.
— Всё в порядке. Продолжай.
Он продолжил, но я уже не слушала. Нейт всё стоял. Я видела, как он сжал руки в карманах. Видела, как дёрнулся кадык. Он смотрел на Колина — и это был тяжёлый, оценивающий взгляд. Как будто он решал: достоин ли этот парень меня. И, кажется, ответ ему не нравился.
— Подожди, — сказала я Колину.
— Что?
— Поцелуй меня.
— Здесь?
— А что? Ты не хочешь?
Он улыбнулся — немного растерянно, но без вопросов. Колин вообще редко задавал вопросы. Я обвила его шею руками и поцеловала. Медленно. С чувством. Чтобы тот, через дорогу, видел каждую секунду.
Когда я открыла глаза, Нейта уже не было.
— Странная ты сегодня, — сказал Колин. Но без упрёка. Просто заметил.
Я пожала плечами и улыбнулась.
— Настроение такое.
