— Спасибо, — пробормотала я.
Он пожал плечами и уткнулся в свои карточки собственности.
Мама переглянулась с папой Крисом. Они ничего не сказали. Но тишина стала другой.
— Ладно, так и быть, — вдруг добавил Нейт. — Но в следующей игре я тебя обыграю.
Я подняла глаза. Это была шутка. Не злая. Обычная. Как раньше. Но через секунду он осёкся. Как будто испугался того, что сказал. Его лицо снова стало жёстким.
— Давай дальше, — бросил он.
Никто ничего не сказал. Но я запомнила этот момент. Он — может. Он ещё может.
А Лорел появилась во вторник.
До того вторника прошло ещё несколько дней. Серых, пустых. Нейт снова молчал, и я снова не знала, что делать. Я сидела на качелях во дворе одна. Качели скрипели. Ветер гнал по земле сухие листья.
— Привет.
Я подняла голову. Рыжие кудряшки, две заколки-крабика — одна синяя, одна зелёная, — веснушки на носу. Она стояла передо мной и прижимала к груди альбом с наклейками.
— Ты чего одна?
— Ничего.
— У тебя вид, как будто у тебя кто-то умер.
Я вздрогнула.
— Нет. Просто... плохое настроение.
— У меня тоже бывает. Особенно когда дождь. Но сегодня солнце. — Она села на соседние качели. Не качалась. Просто сидела. — Я Лорел. Из твоего класса. Сижу у окна. Ты мне один раз дала списать домашку, помнишь?
— Я не давала. Ты попросила, а я сказала «делай сама».
— А, точно, — она улыбнулась. — Ты тогда очень серьёзная была. Я подумала: «Вот это характер».
— Что?
— Характер. Моя бабушка так говорит.
Она накрутила кудряшку на палец. Одну, потом другую.
— У тебя брат есть? — спросила я.
— Есть. Старший. Бесит.
— В смысле?
— Ну, он моих кукол в унитаз топил. Говорил, что они должны плавать. А потом делал вид, что не виноват. Мама до сих пор думает, что куклы сами утонули.
Я невольно улыбнулась.
— Мой кукол не топит, — сказала я. — Но он больше со мной не играет.
— Почему?
— Не знаю. Он говорит, что я его достаю.
Лорел покрутила кудряшку.
— Может, он просто не умеет играть. Мой тоже разучился, когда вырос. Теперь сидит в телефоне целыми днями.
— Мой тоже.
— Вот видишь.
— Но я же не виновата, что он разучился.
— Конечно, не виновата, — Лорел посмотрела на меня серьёзно. — Это его проблемы. Ты классная. Я тебя сразу запомнила. Ты на физкультуре быстрее всех бегаешь.
— Ты заметила?
— Ага. Я на физкультуре всегда последняя. Мне бегать лень.
— А мне нравится. Когда бежишь, ветер в ушах. Как будто летишь.
— Как на качелях, — сказала Лорел.
— Ага. Как на качелях.
Мы замолчали. Качались. Солнце садилось за кроны.
— Хочешь посмотреть наклейки? — спросила она.
— Давай.
Она открыла альбом. Там были наклейки с единорогами, принцессами, космосом, животными. Я листала и разглядывала.
— Вот эту могу подарить, — сказала она и указала на маленькую звезду.
— Правда?
— Правда. Ты классная. А классным людям надо дарить звёзды.
Я взяла наклейку-звезду и приклеила на обложку своего дневника. Лорел улыбнулась. У неё была щель между передними зубами, и это делало улыбку какой-то особенно тёплой. Как будто солнце пробивается сквозь забор.
— Будешь моей подругой? — спросила я.
Лорел замерла на секунду. Потом сдёрнула с кудряшки заколку-крабик — зелёную — и протянула мне.
— Держи. Это тебе. Типа талисман.
— А ты как же?
— У меня ещё синяя осталась, — она тряхнула головой, и оставшаяся заколка подпрыгнула. — Тем более у тебя волосы длиннее. Тебе нужнее.
Я повертела крабик в руке. У него была треснутая лапка, но держал он крепко.
— Я буду носить, — сказала я.
— Ну конечно, — сказала Лорел. — Для этого и дала.
И мы засмеялись.
Той ночью я лежала в кровати и прижимала мишку к щеке. За окном стрекотали сверчки.
«Дело не в ней. Во мне».
«Ты классная».
«Держи. Это тебе».
Я закрыла глаза. Где-то наверху хлопнула дверь — Нейт ушёл в свою комнату. Я слышала его шаги. Раньше они были тяжёлыми, как у папы Криса. Теперь — другие. Подростковые. Чужие.
Если дело в нём — может, я могу что-то исправить? Может, если я буду стараться ещё больше, он снова станет тем Нейтом, который говорил мне: «Ты единственная, с кем не скучно»?
Я ещё не знала, что стараться ради того, кто сам не хочет, — это как запускать воздушного змея без ветра.
Но я узнаю. Скоро.
Глава 3.
11 лет назад.
Мне было четырнадцать, когда я перестала носить мишку с собой, но всё ещё прижимала его к щеке перед сном. Он сидел на полке у кровати — потёртый, с заштопанным ухом, с болтающейся пуговицей-глазом. Иногда мне казалось, что он единственный, кто не изменился.
Всё остальное изменилось.
Я больше не пряталась за мамину юбку. Не забиралась с ногами на диван, когда приходили гости. Не плакала из-за разбитой коленки — просто заклеивала пластырем и шла дальше. Черты лица стали резче, взгляд — тяжелее. Я смотрела в зеркало и видела кого-то нового. Ещё не взрослого, но уже не ребёнка.
Натаниэлю было семнадцать. Он вытянулся так, что мне приходилось задирать голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Плечи раздались, голос стал низким, грудным. Он больше не был угловатым подростком — он становился мужчиной. И это чувствовалось во всём: в том, как он двигался, как говорил, как смотрел.
Особенно — как смотрел.
Раньше его взгляд был снисходительным, по-братски терпеливым. Теперь — другим. Тяжёлым. Пристальным. Он смотрел дольше, чем нужно, а потом резко отводил глаза, будто обжигался. Мне казалось, что он злится на меня за что-то. За что — я не понимала.
В то лето он стал чаще оказываться рядом.
Когда я возвращалась из школы — он стоял у ворот, будто случайно. Когда я собиралась к Лорел — он спрашивал, куда и с кем, и на сколько. Когда я задерживалась — его телефон звонил первым.
— Ты где? — голос в трубке напряжённый.
— У Лорел. Мы уроки делаем.
— Почему не дома?
— Потому что здесь учебник, которого у нас нет.
— Ладно. Возвращайся до темноты.
— Нейт, ещё шесть вечера.
— До темноты, — повторял он и вешал трубку.
Я злилась. Что за допрос? Кто он мне — начальник?
Однажды я вышла из школы, а он стоял у ворот. Руки в карманах, спина прямая. Без рюкзака, без друзей. Один.
— Ты чего здесь?
— Домой идём.
— Я хотела с Лорел...
— Домой идём, Виви.
Я пошла. Он — рядом. Молча. Я смотрела под ноги и чувствовала: это не забота. Это что-то другое. Что — я не понимала.
Первый большой конфликт случился в начале лета.
Мама купила мне новое платье — лёгкое, летнее, на тонких бретельках, с юбкой чуть выше колена. Голубое, в мелкий цветочек. Я надела его и спустилась вниз, чтобы показаться.
— Ну как? — я покружилась перед мамой.
— Прекрасно, — Грейс улыбнулась. — Очень тебе идёт. Правда, Крис?
Папа Крис поднял глаза от газеты.
— Красавица, — сказал он. — Вся в маму.
Я засмеялась и вышла на террасу. Солнце припекало. Я подставила лицо ветру и закрыла глаза. Хорошо. Так хорошо, что хотелось петь.
— Что это на тебе?
Я вздрогнула и обернулась. На террасе стоял Нейт. Волосы взъерошены, челюсть сжата. Он смотрел на платье.
— Платье. Мама купила. Нравится?
— Нет.
— А мне нравится.
— Оно слишком... — он осёкся. Кадык дёрнулся.
— Слишком — что?
— Короткое. И бретельки эти дурацкие. Переоденься.
— Ты серьёзно?
— Вполне.
— Нейт, это просто платье.
— Я сказал — переоденься.
— А я сказала — нет. Это мой дом, моя одежда, моё тело. Ты мне не указ.
Он шагнул ближе. Теперь я чувствовала запах — его запах, резкий, с нотками хвои и ещё чего-то неуловимого.
— Виви.
— Что — Виви? Ты мне угрожаешь?
— Я прошу.
— Нет.
Он смотрел на меня ещё секунду. Потом резко выдохнул, развернулся и ушёл в дом. Дверь хлопнула так, что задребезжало стекло.
Я осталась на террасе. Руки дрожали. И я не знала от чего: от злости или от чего-то ещё.
Через пару дней я увидела его с девушкой.
Я возвращалась из школы. Сумка оттягивала плечо, солнце пекло затылок. У поворота к нашему дому, под старым дубом, стояли двое. Он и она. Девушка была старше меня — может, его ровесница. Тёмные волосы, красная помада, короткая юбка. Она смеялась и трогала его за плечо.
А потом он её поцеловал.
Я замерла. Он целовал её по-настоящему, как целуют в кино. Его рука лежала на её талии. Её пальцы запутались в его волосах.
Я развернулась и ушла. Не побежала — пошла. За угол, подальше от этого дуба, от этого поцелуя, от этой картинки, которая врезалась в память.
Вечером за ужином я молчала.
— Ты чего грустная? — спросила мама.
— Голова болит.
Я поднялась из-за стола и ушла к себе. Села на кровать и достала с полки старого мишку. Прижала к щеке. Он пах пылью и воспоминаниями. И я сидела так долго, глядя в стену.
Прошло несколько дней. Нейт стал ещё более отстранённым. Пропадал вечерами, возвращался поздно. Иногда от него пахло сигаретами. Иногда — чем-то покрепче. Папа Крис хмурился, мама качала головой.
За ужином мы сидели вчетвером — редкий случай в последнее время. Нейт ковырял вилкой котлету и молчал. Папа Крис поглядывал на него поверх газеты.
— Ты вчера поздно вернулся, — сказал он наконец.
— Ну и что.
— Ничего. Просто интересно — где ты был.
— Гулял.
— С кем?
— С друзьями.
— Джаспер заходил днём. Сказал, что ты ушёл один.
Нейт бросил вилку. Она звякнула о тарелку.
— Ты что, следишь за мной?
— Я не слежу. Я спрашиваю.
— Это одно и то же! — он встал. — Ты всё время спрашиваешь! Где, с кем, почему. Я не ребёнок!
— Ты мой сын. Веди себя соответственно.
— Я не просил тебя быть моим отцом! — выкрикнул Нейт и осёкся.
Тишина. У мамы задрожали губы. Я замерла с вилкой в руке.
Папа Крис отложил салфетку. Медленно. Спокойно. Только желваки на скулах заиграли.
— Сядь.
— Я не хочу.
— Сядь.
Нейт сел. Но взгляд был волчий — загнанный и злой одновременно.
— Завтра поговорим. Когда остынешь.
Нейт ничего не сказал. Встал и вышел. Хлопнула дверь.
А потом он пришёл домой пьяный.
Было около часа ночи. Я не спала — лежала и слушала сверчков за окном. В горле пересохло. Я встала, накинула халат поверх пижамы и спустилась на кухню.
На кухне горел свет.
Он стоял у стола, опершись на него руками. Бутылка, стакан. Рубашка расстёгнута. Когда я вошла, он поднял голову и посмотрел на меня — мутно, тяжело.
— Какого чёрта ты не спишь? — вместо «привет».
— Пить захотела.
Я прошла к столу. Халат накинула кое-как, он сползал с одного плеча. Под ним — пижама: короткие шорты, топ на тонких бретельках. Я собиралась спать, а не устраивать ночные дебаты.
— Пьёшь? — спросила я.
— А что, нельзя?
— Можно. Только обычно люди пьют, когда есть повод.
— У меня есть.
— Какой?
— Не твоё дело.
Я открыла шкаф, достала стакан. Он следил за мной. Я чувствовала его взгляд на затылке, на шее, на голых плечах.
— Хватит на меня так смотреть, — сказала я, не оборачиваясь.
— Как — так?
— Как будто я тебе мешаю.
— А ты и мешаешь.
Я повернулась.
— Чем? Тем, что существую?
Он не ответил. Взял стакан, отпил. Кадык дёрнулся.
— Ты пьян, — сказала я.
— И что?
— Тебе надо спать.
— Я сам разберусь.
— Ага, я вижу. Стоишь посреди кухни в час ночи и огрызаешься на всех подряд.
— Только на тебя.
— Что?
— Только на тебя, — повторил он. — Потому что ты вечно. Вечно рядом. Вечно лезешь. Вечно смотришь.
— Я смотрю? — я шагнула ближе, не думая. — Это ты на меня смотришь! Постоянно! На платье моё смотрел, на пижаму смотришь, как будто я...
— Что — ты? — он шагнул ко мне. Глаза блестели — не от слёз, от злости. Или от алкоголя. Или от того, что сильнее и того, и другого. — Договаривай. Как будто ты — что?
Я замолчала. Он стоял слишком близко. Я чувствовала запах — виски, мята и тот самый, его собственный, от которого всегда перехватывало горло.
Халат сполз с плеча. Он посмотрел вниз — на бретельку, на голую кожу. И его лицо изменилось. Не смягчилось. Стало жёстче. Как будто я была не человеком, а проблемой, которую он не мог решить.
— Вот поэтому, — сказал он тихо. Голос низкий, грудной.
— Что — поэтому?
Он смотрел на меня. Долго. Потом резко выдохнул и отступил. Взял бутылку, налил ещё.
— Иди спать, Виви.
— Нейт...
— Я сказал — иди.
Я развернулась и вышла. Поднималась по лестнице — ноги дрожали. В комнате закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Я не понимала, что сейчас случилось. Но это было не просто «он пьяный и злой». Это было что-то другое. И от этого «другого» мне хотелось то ли плакать, то ли вернуться на кухню. Я не вернулась.
Прошло ещё несколько дней. Нейт перестал появляться за ужином. Мама ставила тарелку в холодильник, но тарелка так и стояла нетронутой. Папа Крис всё больше хмурился, но ничего не говорил. Я видела, как он провожает Нейта взглядом, когда тот проходит мимо.
А потом я услышала их разговор.
Я сидела в своей комнате. Дверь была приоткрыта, и голос Кристофера донёсся снизу — не громкий, но какой-то надтреснутый. Я вышла на лестницу.
— Натаниэль, подожди. — Голос отца звучал устало. — Нам нужно поговорить.
— Я устал. Давай завтра.
— Завтра ты опять уйдёшь. А я хочу понять, что происходит.
— Ничего не происходит.
— Ничего? Ты приходишь пьяным. Джаспер сказал, что ты ввязался в драку у клуба. Ты не ночуешь дома. Это «ничего»?
Пауза. Я стояла на ступеньке, вцепившись в перила.
— Это моё дело, — голос Нейта был глухим.
— Ты мой сын. Твои дела — мои дела.
— Я не просил тебя...
— Знаю. Не просил. Но я всё равно твой отец. И я волнуюсь. Мы все волнуемся. Грейс не спит. Эви...
— При чём здесь она? — голос Нейта резко изменился. Стал выше, острее. Как будто я была болевой точкой, на которую надавили.
— При том, что она видит, как ты себя ведёшь. Ты думаешь, ей всё равно?
— Мне плевать, — бросил Нейт. Слишком быстро. Слишком громко. Как человек, который врёт и знает, что врёт плохо.
— Неправда. Тебе не плевать. Ты просто...
— Что — просто? — перебил он. — Что ты хочешь услышать? Что я устал? Что мне тесно в этом доме? Что я не знаю, как быть? Вот, я сказал. Теперь ты доволен?
Тишина. Я слышала, как Кристофер вздохнул — тяжело, протяжно.
— Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы ты остался. Остался и поговорил со мной. Не как с отцом — как с человеком. Просто расскажи, что с тобой.
— Я не знаю, что со мной! — почти выкрикнул Нейт. — Я не знаю, понимаешь?! Я хожу и не понимаю, что я чувствую, что я делаю, почему я... — он осёкся. Я услышала его дыхание — частое, сбитое. Как у человека, который пробежал стометровку и остановился у края.
— Почему ты — что? — спросил Кристофер.
Молчание. Долгое.
— Ничего, — сказал Нейт. Голос стал глухим. — Просто ничего. Я в порядке.
— Ты не в порядке.
— Пап, пожалуйста. Я правда устал.
И что-то в его голосе — не злость, не агрессия, а просьба, — заставило Кристофера замолчать.
— Ладно, — сказал он наконец. — Иди. Но знай: я здесь. Когда будешь готов — я здесь.
Я услышала шаги. Нейт вышел из кабинета и увидел меня на лестнице. Наши глаза встретились.
