Два раза из лагеря направлялись группы бойцов с целью выдавить Белого, однако наёмник вгрызся намертво в каждый дом и результате, к следующему вторнику выдохлись по обе стороны. Всё больший антагонизм нарастал между парнями из «Долга» и бойцами «Свободы». Более-менее держались лишь сталкеры. Припасы также истощались у обеих сторон, а помимо этого, на тонкую бандитскую душу самым негативным образом воздействовал плач грудничковых младенцев.
Никогда ещё Белый не уставал настолько, что ему было сложно дышать. Держась за сердце, он подошёл к кровати, расстояние до которой не мог определить вплоть до тех пор, пока, споткнувшись, не упал на матрас. Мёрз он всё время. Из-за постоянных похождений у проклятой реки, он уже физически ощущал под штанами те области ног, которые, как не старался наёмник, не согревались. Нос тоже всё время казался холодным.
Повернувшись лицом к входной двери, Белый потянул веки пальцами, чтобы, прижав их книзу резко начать массировать, но где-то на пол пути к этому непроизвольно моргнул, глаза закрылись и на десять минут он попросту выпал из жизни. Примерно вот так в последние три дня он только и спал. Из дома, находившегося через дорогу раздался очередной материнский крик – один из бандитов вновь вымещал на женщине свою злобу за детское хныканье. Прекрасная зная подобных ему людей, наёмник предполагал, что злиться он в первую очередь из-за того, что женщин Белый под угрозой расстрела запретил трахать. Положив под ухо рацию, наёмник снова прикрыл глаза.
Крик настолько отчаянный, что пробрал его спину буквально подбросил его с матраса. Женщин лупили уже не один день и наёмник сумел привыкнуть к их воплям, однако это... Люди так не орут.
Выхватив пистолет, он выскочил прямо в окно и, перебежав дорогу, влетел в прихожую, твёрдо намеренный расстрелять Бадминтона. От увиденного у наёмника помутился рассудок. Озверевший, взъерошенный, не похожий даже сам на себя, у стены со сверкавшими глазами стоял Бадминтон. Правая половина его лица была исцарапана, плащ расстёгнут и под ним виднелся грязный коричневый свитер. В руке Бадминтон держал младенца, голова которого превратилась в красное месиво. Его мать, не помнившая себя от ужаса, сидела под ним, тянув к нему руки. На стене виднелось стекающее пятно. Младенец был уже без движения. Со страхом смотря на наёмника, бандит держал его за пятку.
Неожиданно Белый отшатнулся к стенке. Его затылок сковала острая боль и он вдруг увидел, как бежевые стены дома окрашиваются вдруг в серое, совсем к больнице двадцать лет назад. Он не успел отдать отсчёт себе в этом, но тотчас понял, что у него пропадает зрение и судорожно проморгался, отогнав то, что видел. Несколько секунд он не мог выдохнуть.
Поднявшись, он поднял глаза на бандита. Тот и сам теперь понял, что сотворил и смотрел на наёмника, распираемый страхом. Вместо наказания, Белый вышел из комнаты и застыл в коридоре. Он бы, наверно, сошёл бы с ума, если бы входная дверь не была сорвана. Свежий воздух с улицы придал ему силы.
Вернувшись назад, он поднял пистолет и разрядил в Страуса всю обойму. Затем медленно вышел, приложив к голове горевший пистолет.
Наступившая ночь выдалась самой холодной, во всяком случае так показалось Белому. Сорвав с проёма все ковры и ставни, он целый вечер просидел у окна, не чувствуя холода и думая об Аквилле. Как может он – Белый, оставить его сейчас, когда под стариком разверзалась яма? Однако оставаться здесь он тоже не мог. Столь неудачно убитый ребёнок вырвал его из того рабочего состояния, к которому он возвращался почти два года. Белый долго думал. Он сам себе жаловался на судьбу, рассуждая, что если бы изначально его жизнь началась бы немного иначе, то он сумел бы справиться со всеми проблемами, выпадавшими на его долю. Он прекрасно знал свой потенциал, прекрасно знал о своих возможностях. Но проклятая жизнь наложила цепи на них. Он вспомнил того, кто был сильнее. «Да-а» –– Думал наёмник. –– «Этот бы даже не изменился в лице... Как жизнь вообще создала нечто подобное?». И, подумав об этом, сам себе усмехнулся, повторив: «Подобную тварь смог убить только выброс».
В итоге, он так и не придумал, что скажет Аквилле. Взвалив рюкзак на плечо, он бросил взгляд в ночь. «Да. Решено. Мне здесь не место. Мне изначально его здесь не было». В этот момент сработала рация. Вздрогнув, Белый, однако, включил её. Из трубы раздался голос Шерхана.
–– Приём, приём, Тетерев! Выйди на связь!
Услышав его, Белый собрался.
–– Приём, приём. На связи! Слушаю?
–– Я прибуду к вам завтра, с утра. Как слышишь? Приём.
–– Отлично слышу.
Сказав это, Белый поднёс к рации диктофон.
–– Я сменю тебя, слышишь?
–– Да.
–– Хорошо. Оставайся на месте, понятно? Приём.
На словах «оставайся на месте» Белого по спине ударила интуиция. Тем не менее он постарался не выдать себя.
–– Так точно.
Шерхан замялся, но продолжил почти сразу же:
–– Вот и молодец. Дела приму позже. Можешь пока про сталкеров рассказать в целом? Ну, чтоб не вникать?
Белый изложил ему почти всё, что знал, утаив только про лес с радиацией, а также насколько опасен мост. Шерхана, впрочем, интересовало не это. Он всё время спрашивал, кто главный у сталкеров.
–– Да я не про долг или свободу, я конкретно про сталкеров. Одиночек.
–– Ну, я не знаю.
–– Нет, ну мало ли. Просто у них тоже ж, по любому, должен кто-нибудь быть.
Подумав, Белый рассказал, что видел одного из них на вершине холма, во время штурма.
–– Хорошо. Это уже что-то. До встречи.
Не попрощавшись, Шерхан оборвал связь. Развернувшись, Белый выбросил рацию в окно. «Если что, у Аквиллы вместо меня будет он. А я... Я должен уйти отсюда». Затем он вышел и побрёл к броду с намерением навсегда покинуть ЧЗО.
Помимо уже означенных Воронина и Лукаша, на карту зоны смотрели в двух кабинетах по обе стороны от украино-русской границы. Первый из смотревших находился на военной базе у самого Кордона (он прибыл туда менее часа назад), второй находился за сотни километров, в московском кремле. Первый уже хорошо известен читателю – это тот человек, что также, как Белый считался мёртвым, человек, обладавший невероятной силой, умом, способностями во множестве областей, сметливостью, самовоспитанной ненавистью, цинизмом, обаянием, вкусом и привлекательностью. Ему подчинялся Шерхан, зная его, как начальника, ему подчинялся ирландец Мэтью Хистори Грант, зная его как живую легенду, ему, сам того не ведая, подчинялся Аквилла, считавший его мёртвым, о нём вспоминал час назад Белый, рассуждая: «Подобную тварь смог убить только выброс» и ему в конце концов подчинялась теперь большая часть ЧЗО, т.к., если читатель помнит их встречу с Мэтью в баре, он сам обмолвился, что Куст, Вор и Шуберт – лидеры синдиката, мертвы. Конечно, о том, каким образом они канули в лету, он не рассказывал. Так вот это был тот, кто противостоял одиночкам, «Долгу», свободовцам и всем тем немногим, кто ещё уцелел, сумев укрыться, к примеру, в Тёмной Лощине. А кто же ему противостоял? Кто решил сесть за эту шахматную партию, кто решил вмешаться в то дело, в котором он был непревзойдённым мастером, кто возомнил себя способным сразиться с ним на его же поле? А ведь этот человек действительно был.
Изначально можно было бы подумать, что, поскольку в книгу упоминался Стрелков, к этому времени – активно действовавший, то это мог быть, к примеру, он. Действительно, в теории, Стрелков вполне мог бы предоставить сталкерам вооружение, однако если мы снимем розовые очки и, бросив взгляд сквозь пространство, посмотрим на него в этот момент, то вскоре выясним, что в это время он сам цеплялся за тот клочок донецкой области, который оставался под ополченским контролем. Где ему было вообще думать о сталкерах? К тому же ранее я не просто так написал слово «кремль». Кто же тогда?
Из-за того, что некоторые представители российского руководства уже всплывали по ходу повествования, то читатель может подумать, что противостоящим мог быть один из триады "Путин/Нарышкин/Бортников", однако и это было не так. В то время, помимо прочего, в России готовилась Олимпиада, войну которой объявило ИГИЛ, и потому большая часть внимания руководства была отдана этому, внутреннему направлению. К тому же, после присоединения Крыма необходимо было заняться его безопасностью, так как в те дни случаи, как с Сенцовым, желавшего предать полуостров огню, были отнюдь не единичны. К тому же Донбасс и Луганск – каждая из этих областей была значительно больше всей ЧЗО вместе взятой и потом приоритет оставшегося внимания делили они.
Тут читатель спросит: «–– Но если никто из них, то кто же тогда? Ведь звучало же ранее словосочетание "шахматная партия" и, если так, то разве не Путина называли Гроссмейстер?». Всё так, дорогой читатель, всё так. Но тут, начиная отвечать на твой вопрос, я сам спрошу тебя: «–– А от кого ты слышал про это "Гроссмейстер"?». Да, это слово по отношению к Путину пару раз всплывало в иностранных газетах, да, но. Но кто выступил пылким популяризатором этого и ему подобных синонимов? Кто приволок их к нам, на нашу скупую новостную почву, кто, а точнее, по чьему указанию, в головы граждан внедрялась мысль о том, что Владимир Путин такой и такой-то, что он думает обо всём, что он на шаг впереди, а армия у нас самая мощная, что у нас есть враги и они по ту сторону, при этом они кровожадны, злокозненны, но при этом ничтожны? Кто тот человек, который подпитывал людскую бдительность, кто изо дня в день полировал свой шершавый язык, чтобы чесать начальству... Его самолюбие? Поверь мне, читатель, ты знаешь его, хоть ранее в книге он не встречался. Именно он, среди прочего, внедрил в сознание моих сограждан мысль о так называемом "ХПП" – Хитром Плане Путина, который стоил отечеству чудовищной неосмотрительности, а многим гражданам в дальнейшем – жизни. Десятилетие назад в эту мантру верило полстраны. К слову, веруны эти сегодня нисколько не поумнели, сменились только плоскости приложения их иррационального гомеостаза, который они называют мышлением. Они и сегодня находятся среди нас (точней – среди вас. Я-то, понятно, в чернобыльской зоне): они пишут в интернете язычникам, сражающимся за Украину пожелания смерти, а на головы точно таким же язычникам, сражающимся за Россию, призывают благословение архангелов и божьей матери. Они же убеждены, и не менее свято, что где-то в Африке тусует Пригожина, а некоторые из них даже рассказывают, приходя в подлинный восторг от себя, что какие-то их знакомые что-то там якобы об этом знают. Сознательным психиатрам родного отечества я бы настоятельно рекомендовал обратить на них внимание, причём самое пристальное, вместо того, чтоб лутать бабки с доверчивых женщин и девушек, подверженным разного рода внушениям, как то: ЗЗ, привороты и знаки судьбы. Этих давно уже пора сажать на галоперидол и подвергать тому виду лечения, какой в бессмертном произведении «Бери топор» предлагал «Стольный ГрадЪ» по отношению к наркоманам.
Однако же, вернёмся, пожалуй, к лицу, роль которого в этой истории была затронута буквально абзац назад. Сейчас, читатель, я опишу его.
Это был человек с жиденькой стрижкой, субтильными плечиками и такими же палками рук, удерживаемыми на стрелках богатых брюк. У него были мутные, неопределённого цвета глаза – толи болотные, толи карие, взгляд которых казался всегда чуть хмельным. Его лицо было холодным с подчинёнными, улыбчивым на камеру, никаким на людях и заискивающим в кругу руководства. Как и все заурядные деятели, занимающие свои посты в силу исторического вакуума людей характера, воли и разума, он всерьез считал себя полубогом и, находясь в последних лучах государственной власти, всерьез полагал, что переживает рассвет. Здесь читатель вполне в праве упрекнуть автора, сказав: «–– Да это ведь не совсем корректное описание! У нас во власти таких каждый второй», и будет прав абсолютно, а потому далее я внесу несколько более конкретных штрихов.
Это был человек с отталкивающей харизмой, прославившийся в дальнейшем неприглядными связями с сомнительными людьми и обожавший деловые костюмы. Не обладая государственной головой, он был владельцем зада с исключительно государственными характеристиками: обе его булки имели свойство жвачки, которая, будучи помещена под парту, легко отыскивается в любой средней школе. Другими словами – он прилипал к государственным креслам и должностям. Умело пользуясь жевательными резинками, он, в купе с угодливой мимикой, оставлял по себе скорее приятное, чем не приятное впечатление, а также использовал задумчивый взгляд, которым, по большей части и создал себе образ, т.н. "серого кардинала кремля". Какое-то время назад его часто видели в окружении президента и даже непосредственно с ним, вследствие чего он сам уверовал в своё влияние. Схожую ошибку допускают сегодня люди, на него, рассматривающие схожим взглядом Дугина. Граждане! Дугин – это пациента Кащенко. Но сейчас не о нём, сейчас автор рассказывает про "серого кардинала".
Если взгляд человека, сидевшего в эти минуты в продуваемой комнате бок о бок с уже упоминаемом ранее генералом ВСУ Валерием Фёдоровичем и связным Шрама – Градом из «Правого сектора», читатель примерно представляет себе: холодный, расчётливый, крайне редко – насмешливый, а чаще являющий застывшую злобу, то взгляд описываемого был диаметрально противоположен. Это был ни в чём не разбиравшийся взгляд.
Также указанный гражданин отметился известной фразой о минских соглашениях в интервью WarGonze, произнесённой с театральными паузами: «–– Минские соглашения, кстати, они так сформулированы, что я выгоднее для Донбасса не могу представить себе соглашения... Крайне выгодны. И русскому делу на Украине, и России», на которую другой фразой, известной чуть больше, не плохо ответил Евгений Батиков: «–– Выгодны. Да и Украине, да и западу. Вы попробуйте на улицу выйдите, хоть здесь, хоть там и спросите выгодоприобретателей – обычных граждан... Правда они вам ничего не ответят. Выгоду считают!».
Не он начал эту игру, он не имел к ней ни способностей, ни элементарной наклонности сердца, однако именно он, получив после событий 14-ого года приглашение сыграть на равных с акулами, заварившими всю эту кашу, принял его без задних мыслей, не то, что не зная правил игры, нет. О них он даже не думал спрашивать. Он был в это время вершителем судеб.
Таким он был тогда, таким же остался и спустя время. Сидя в тот день в одиночку над картой, двигая пальцами там, где в скором времени должны были образоваться незаживающие рубцы свежих кладбищ, мысленно жонглируя словом «Русь», он не старался ни во что вникнуть и ждал только одного – благоприятного для себя исхода дела, который, по его мнению, должен был непременно настать (с его-то аналитическими способностями). Главным своим союзником он избрал слово «Авось», не помня о том, что Малороссия – проект, с которым он в то время носился, населена вообще-то живыми людьми. Настроение же его было прекрасным: из приоткрытого ящика стола виднелось горлышко импортного коньяка, приложившись к которому особенно хорошо думается о России. Поёрзывая временами в кресле, он даже не предполагал, какого пинка готовит ему история.
Чего же ещё о нём рассказать? Да собственно всё на этом.
Никогда ещё Белый не уставал настолько, что ему было сложно дышать. Держась за сердце, он подошёл к кровати, расстояние до которой не мог определить вплоть до тех пор, пока, споткнувшись, не упал на матрас. Мёрз он всё время. Из-за постоянных похождений у проклятой реки, он уже физически ощущал под штанами те области ног, которые, как не старался наёмник, не согревались. Нос тоже всё время казался холодным.
Повернувшись лицом к входной двери, Белый потянул веки пальцами, чтобы, прижав их книзу резко начать массировать, но где-то на пол пути к этому непроизвольно моргнул, глаза закрылись и на десять минут он попросту выпал из жизни. Примерно вот так в последние три дня он только и спал. Из дома, находившегося через дорогу раздался очередной материнский крик – один из бандитов вновь вымещал на женщине свою злобу за детское хныканье. Прекрасная зная подобных ему людей, наёмник предполагал, что злиться он в первую очередь из-за того, что женщин Белый под угрозой расстрела запретил трахать. Положив под ухо рацию, наёмник снова прикрыл глаза.
Крик настолько отчаянный, что пробрал его спину буквально подбросил его с матраса. Женщин лупили уже не один день и наёмник сумел привыкнуть к их воплям, однако это... Люди так не орут.
Выхватив пистолет, он выскочил прямо в окно и, перебежав дорогу, влетел в прихожую, твёрдо намеренный расстрелять Бадминтона. От увиденного у наёмника помутился рассудок. Озверевший, взъерошенный, не похожий даже сам на себя, у стены со сверкавшими глазами стоял Бадминтон. Правая половина его лица была исцарапана, плащ расстёгнут и под ним виднелся грязный коричневый свитер. В руке Бадминтон держал младенца, голова которого превратилась в красное месиво. Его мать, не помнившая себя от ужаса, сидела под ним, тянув к нему руки. На стене виднелось стекающее пятно. Младенец был уже без движения. Со страхом смотря на наёмника, бандит держал его за пятку.
Неожиданно Белый отшатнулся к стенке. Его затылок сковала острая боль и он вдруг увидел, как бежевые стены дома окрашиваются вдруг в серое, совсем к больнице двадцать лет назад. Он не успел отдать отсчёт себе в этом, но тотчас понял, что у него пропадает зрение и судорожно проморгался, отогнав то, что видел. Несколько секунд он не мог выдохнуть.
Поднявшись, он поднял глаза на бандита. Тот и сам теперь понял, что сотворил и смотрел на наёмника, распираемый страхом. Вместо наказания, Белый вышел из комнаты и застыл в коридоре. Он бы, наверно, сошёл бы с ума, если бы входная дверь не была сорвана. Свежий воздух с улицы придал ему силы.
Вернувшись назад, он поднял пистолет и разрядил в Страуса всю обойму. Затем медленно вышел, приложив к голове горевший пистолет.
Наступившая ночь выдалась самой холодной, во всяком случае так показалось Белому. Сорвав с проёма все ковры и ставни, он целый вечер просидел у окна, не чувствуя холода и думая об Аквилле. Как может он – Белый, оставить его сейчас, когда под стариком разверзалась яма? Однако оставаться здесь он тоже не мог. Столь неудачно убитый ребёнок вырвал его из того рабочего состояния, к которому он возвращался почти два года. Белый долго думал. Он сам себе жаловался на судьбу, рассуждая, что если бы изначально его жизнь началась бы немного иначе, то он сумел бы справиться со всеми проблемами, выпадавшими на его долю. Он прекрасно знал свой потенциал, прекрасно знал о своих возможностях. Но проклятая жизнь наложила цепи на них. Он вспомнил того, кто был сильнее. «Да-а» –– Думал наёмник. –– «Этот бы даже не изменился в лице... Как жизнь вообще создала нечто подобное?». И, подумав об этом, сам себе усмехнулся, повторив: «Подобную тварь смог убить только выброс».
В итоге, он так и не придумал, что скажет Аквилле. Взвалив рюкзак на плечо, он бросил взгляд в ночь. «Да. Решено. Мне здесь не место. Мне изначально его здесь не было». В этот момент сработала рация. Вздрогнув, Белый, однако, включил её. Из трубы раздался голос Шерхана.
–– Приём, приём, Тетерев! Выйди на связь!
Услышав его, Белый собрался.
–– Приём, приём. На связи! Слушаю?
–– Я прибуду к вам завтра, с утра. Как слышишь? Приём.
–– Отлично слышу.
Сказав это, Белый поднёс к рации диктофон.
–– Я сменю тебя, слышишь?
–– Да.
–– Хорошо. Оставайся на месте, понятно? Приём.
На словах «оставайся на месте» Белого по спине ударила интуиция. Тем не менее он постарался не выдать себя.
–– Так точно.
Шерхан замялся, но продолжил почти сразу же:
–– Вот и молодец. Дела приму позже. Можешь пока про сталкеров рассказать в целом? Ну, чтоб не вникать?
Белый изложил ему почти всё, что знал, утаив только про лес с радиацией, а также насколько опасен мост. Шерхана, впрочем, интересовало не это. Он всё время спрашивал, кто главный у сталкеров.
–– Да я не про долг или свободу, я конкретно про сталкеров. Одиночек.
–– Ну, я не знаю.
–– Нет, ну мало ли. Просто у них тоже ж, по любому, должен кто-нибудь быть.
Подумав, Белый рассказал, что видел одного из них на вершине холма, во время штурма.
–– Хорошо. Это уже что-то. До встречи.
Не попрощавшись, Шерхан оборвал связь. Развернувшись, Белый выбросил рацию в окно. «Если что, у Аквиллы вместо меня будет он. А я... Я должен уйти отсюда». Затем он вышел и побрёл к броду с намерением навсегда покинуть ЧЗО.
***
Помимо уже означенных Воронина и Лукаша, на карту зоны смотрели в двух кабинетах по обе стороны от украино-русской границы. Первый из смотревших находился на военной базе у самого Кордона (он прибыл туда менее часа назад), второй находился за сотни километров, в московском кремле. Первый уже хорошо известен читателю – это тот человек, что также, как Белый считался мёртвым, человек, обладавший невероятной силой, умом, способностями во множестве областей, сметливостью, самовоспитанной ненавистью, цинизмом, обаянием, вкусом и привлекательностью. Ему подчинялся Шерхан, зная его, как начальника, ему подчинялся ирландец Мэтью Хистори Грант, зная его как живую легенду, ему, сам того не ведая, подчинялся Аквилла, считавший его мёртвым, о нём вспоминал час назад Белый, рассуждая: «Подобную тварь смог убить только выброс» и ему в конце концов подчинялась теперь большая часть ЧЗО, т.к., если читатель помнит их встречу с Мэтью в баре, он сам обмолвился, что Куст, Вор и Шуберт – лидеры синдиката, мертвы. Конечно, о том, каким образом они канули в лету, он не рассказывал. Так вот это был тот, кто противостоял одиночкам, «Долгу», свободовцам и всем тем немногим, кто ещё уцелел, сумев укрыться, к примеру, в Тёмной Лощине. А кто же ему противостоял? Кто решил сесть за эту шахматную партию, кто решил вмешаться в то дело, в котором он был непревзойдённым мастером, кто возомнил себя способным сразиться с ним на его же поле? А ведь этот человек действительно был.
Изначально можно было бы подумать, что, поскольку в книгу упоминался Стрелков, к этому времени – активно действовавший, то это мог быть, к примеру, он. Действительно, в теории, Стрелков вполне мог бы предоставить сталкерам вооружение, однако если мы снимем розовые очки и, бросив взгляд сквозь пространство, посмотрим на него в этот момент, то вскоре выясним, что в это время он сам цеплялся за тот клочок донецкой области, который оставался под ополченским контролем. Где ему было вообще думать о сталкерах? К тому же ранее я не просто так написал слово «кремль». Кто же тогда?
Из-за того, что некоторые представители российского руководства уже всплывали по ходу повествования, то читатель может подумать, что противостоящим мог быть один из триады "Путин/Нарышкин/Бортников", однако и это было не так. В то время, помимо прочего, в России готовилась Олимпиада, войну которой объявило ИГИЛ, и потому большая часть внимания руководства была отдана этому, внутреннему направлению. К тому же, после присоединения Крыма необходимо было заняться его безопасностью, так как в те дни случаи, как с Сенцовым, желавшего предать полуостров огню, были отнюдь не единичны. К тому же Донбасс и Луганск – каждая из этих областей была значительно больше всей ЧЗО вместе взятой и потом приоритет оставшегося внимания делили они.
Тут читатель спросит: «–– Но если никто из них, то кто же тогда? Ведь звучало же ранее словосочетание "шахматная партия" и, если так, то разве не Путина называли Гроссмейстер?». Всё так, дорогой читатель, всё так. Но тут, начиная отвечать на твой вопрос, я сам спрошу тебя: «–– А от кого ты слышал про это "Гроссмейстер"?». Да, это слово по отношению к Путину пару раз всплывало в иностранных газетах, да, но. Но кто выступил пылким популяризатором этого и ему подобных синонимов? Кто приволок их к нам, на нашу скупую новостную почву, кто, а точнее, по чьему указанию, в головы граждан внедрялась мысль о том, что Владимир Путин такой и такой-то, что он думает обо всём, что он на шаг впереди, а армия у нас самая мощная, что у нас есть враги и они по ту сторону, при этом они кровожадны, злокозненны, но при этом ничтожны? Кто тот человек, который подпитывал людскую бдительность, кто изо дня в день полировал свой шершавый язык, чтобы чесать начальству... Его самолюбие? Поверь мне, читатель, ты знаешь его, хоть ранее в книге он не встречался. Именно он, среди прочего, внедрил в сознание моих сограждан мысль о так называемом "ХПП" – Хитром Плане Путина, который стоил отечеству чудовищной неосмотрительности, а многим гражданам в дальнейшем – жизни. Десятилетие назад в эту мантру верило полстраны. К слову, веруны эти сегодня нисколько не поумнели, сменились только плоскости приложения их иррационального гомеостаза, который они называют мышлением. Они и сегодня находятся среди нас (точней – среди вас. Я-то, понятно, в чернобыльской зоне): они пишут в интернете язычникам, сражающимся за Украину пожелания смерти, а на головы точно таким же язычникам, сражающимся за Россию, призывают благословение архангелов и божьей матери. Они же убеждены, и не менее свято, что где-то в Африке тусует Пригожина, а некоторые из них даже рассказывают, приходя в подлинный восторг от себя, что какие-то их знакомые что-то там якобы об этом знают. Сознательным психиатрам родного отечества я бы настоятельно рекомендовал обратить на них внимание, причём самое пристальное, вместо того, чтоб лутать бабки с доверчивых женщин и девушек, подверженным разного рода внушениям, как то: ЗЗ, привороты и знаки судьбы. Этих давно уже пора сажать на галоперидол и подвергать тому виду лечения, какой в бессмертном произведении «Бери топор» предлагал «Стольный ГрадЪ» по отношению к наркоманам.
Однако же, вернёмся, пожалуй, к лицу, роль которого в этой истории была затронута буквально абзац назад. Сейчас, читатель, я опишу его.
Это был человек с жиденькой стрижкой, субтильными плечиками и такими же палками рук, удерживаемыми на стрелках богатых брюк. У него были мутные, неопределённого цвета глаза – толи болотные, толи карие, взгляд которых казался всегда чуть хмельным. Его лицо было холодным с подчинёнными, улыбчивым на камеру, никаким на людях и заискивающим в кругу руководства. Как и все заурядные деятели, занимающие свои посты в силу исторического вакуума людей характера, воли и разума, он всерьез считал себя полубогом и, находясь в последних лучах государственной власти, всерьез полагал, что переживает рассвет. Здесь читатель вполне в праве упрекнуть автора, сказав: «–– Да это ведь не совсем корректное описание! У нас во власти таких каждый второй», и будет прав абсолютно, а потому далее я внесу несколько более конкретных штрихов.
Это был человек с отталкивающей харизмой, прославившийся в дальнейшем неприглядными связями с сомнительными людьми и обожавший деловые костюмы. Не обладая государственной головой, он был владельцем зада с исключительно государственными характеристиками: обе его булки имели свойство жвачки, которая, будучи помещена под парту, легко отыскивается в любой средней школе. Другими словами – он прилипал к государственным креслам и должностям. Умело пользуясь жевательными резинками, он, в купе с угодливой мимикой, оставлял по себе скорее приятное, чем не приятное впечатление, а также использовал задумчивый взгляд, которым, по большей части и создал себе образ, т.н. "серого кардинала кремля". Какое-то время назад его часто видели в окружении президента и даже непосредственно с ним, вследствие чего он сам уверовал в своё влияние. Схожую ошибку допускают сегодня люди, на него, рассматривающие схожим взглядом Дугина. Граждане! Дугин – это пациента Кащенко. Но сейчас не о нём, сейчас автор рассказывает про "серого кардинала".
Если взгляд человека, сидевшего в эти минуты в продуваемой комнате бок о бок с уже упоминаемом ранее генералом ВСУ Валерием Фёдоровичем и связным Шрама – Градом из «Правого сектора», читатель примерно представляет себе: холодный, расчётливый, крайне редко – насмешливый, а чаще являющий застывшую злобу, то взгляд описываемого был диаметрально противоположен. Это был ни в чём не разбиравшийся взгляд.
Также указанный гражданин отметился известной фразой о минских соглашениях в интервью WarGonze, произнесённой с театральными паузами: «–– Минские соглашения, кстати, они так сформулированы, что я выгоднее для Донбасса не могу представить себе соглашения... Крайне выгодны. И русскому делу на Украине, и России», на которую другой фразой, известной чуть больше, не плохо ответил Евгений Батиков: «–– Выгодны. Да и Украине, да и западу. Вы попробуйте на улицу выйдите, хоть здесь, хоть там и спросите выгодоприобретателей – обычных граждан... Правда они вам ничего не ответят. Выгоду считают!».
Не он начал эту игру, он не имел к ней ни способностей, ни элементарной наклонности сердца, однако именно он, получив после событий 14-ого года приглашение сыграть на равных с акулами, заварившими всю эту кашу, принял его без задних мыслей, не то, что не зная правил игры, нет. О них он даже не думал спрашивать. Он был в это время вершителем судеб.
Таким он был тогда, таким же остался и спустя время. Сидя в тот день в одиночку над картой, двигая пальцами там, где в скором времени должны были образоваться незаживающие рубцы свежих кладбищ, мысленно жонглируя словом «Русь», он не старался ни во что вникнуть и ждал только одного – благоприятного для себя исхода дела, который, по его мнению, должен был непременно настать (с его-то аналитическими способностями). Главным своим союзником он избрал слово «Авось», не помня о том, что Малороссия – проект, с которым он в то время носился, населена вообще-то живыми людьми. Настроение же его было прекрасным: из приоткрытого ящика стола виднелось горлышко импортного коньяка, приложившись к которому особенно хорошо думается о России. Поёрзывая временами в кресле, он даже не предполагал, какого пинка готовит ему история.
Чего же ещё о нём рассказать? Да собственно всё на этом.
