Чудеса, так называемая магия - это лишь действие неизвестных доселе законов натуры, будь то физические или психические!
Все, хватит раздумывать.
Если она будет думать, то ни на что не решится. Тина вскочила со стула и забежала за ширму. Она достала из сундука деревянный ящичек с выдвижной расписной крышкой, где лежали солдатики.
Тина остро сознавала, что распоряжаться прадедушкиным наследством не имеет права, - никто ей не разрешал его разбазаривать! Но что делать, если уже третий месяц ничего не меняется и становится только хуже?..
«Отец обещал сделать все, что в его силах, - холодно подумала Тина, глядя на ящичек с игрушками. - Похоже, он все сделал и на большее не способен. Да и Макс не лучше: мужчины, называется! Я совершенно одна!»
Она подхватила ящичек, на цыпочках перебежала гостиную и вышла в прихожую. Лиза возилась на кухне, что-то громко и фальшиво напевая, и на барышню даже не оглянулась; мать была у себя... Тина быстро оделась и ушла.
Когда она вернулась на то же место на Литейном, лавка опять оказалась там. Мальчика-попрошайки не было: похоже, он сыграл свою роль (в чем бы та ни заключалась).
Тина вошла. Продавец, стоявший за прилавком, радостно и призывно улыбнулся ей.
- Принесли? Давайте сюда!
Тина глубоко вздохнула и приблизилась. Тяжелую коробку она из рук не выпускала.
- Сперва давайте мне товар.
Она перехватила расписной ящичек, взяв под мышку, и протянула свободную руку. Продавец помедлил, улыбка увяла - это ему не понравилось; но потом он открыл шкатулку и извлек оттуда одну черную переливчатую бусину. Опустил ее в ладонь Тины.
- Держите ваше! Отдавайте мне мое!
Тина сжала бусину в кулаке, чувствуя, какая она холодная. Потом поставила ящичек с солдатиками на прилавок.
- Получите.
- Благодарю.
Приказчик хищным жестом схватил его и тут же спрятал.
- Угодно ли что-нибудь еще?
Тина убрала бусину в кошелек, застегнула его и только тогда осмотрелась по сторонам.
- Нет... я, пожалуй, пойду...
В лавке, кроме стеклянных витрин, имелись и полки на стенах, где была не только галантерея, а всякая всячина. Игрушки... да, и детские игрушки.
Взгляд Тины остановился на деревянном барабанщике с палочками, с жестяным барабаном. И вдруг она вспомнила историю, услышанную в Англии: от бедной миссис Смит, сестры извозчика, которая через Лотерею лишилась сына... Он выиграл заводного барабанщика! Уж не этого ли самого?..
- Боже мой! - воскликнула Тина шепотом.
- Что с вами, вам нехорошо? - спросил приказчик. Конечно, он отлично видел, что с ней происходит.
Тина помотала головой и быстро направилась к двери; она распахнула ее и вышла на улицу.
«Так вот откуда берутся товары для Лотереи! Туда же они и возвращаются, круговоротом! Выгоднейший бизнес во всех отношениях!..»
Не оглядываясь, Тина побежала домой.
Снова оказавшись в своей комнате, она первым делом открыла кошелек и вынула купленную бусину. Она еще и лампу зажгла, чтобы рассмотреть ее как следует.
Бусина была круглая, совершенно гладкая и без единого отверстия - а ведь у Тины на глазах продавец снял бусы с нитки! Но точно ли она та самая?.. Тина сжала руку в кулак и подержала бусину: она оставалась все такой же холодной. И упругой, как каучук.
Тина бросила ее на стол: бусина покатилась и остановилась. Но Тине показалось, что черный шарик на секунду увеличился - и тут же снова ужался. А потом начал пульсировать, будто дышал. Секунд через пять пульсация прекратилась.
«А что, если это вообще не предмет? Поезд нарушает законы природы... то есть существует по собственным законам; и мир духов тоже... Если это никакой не бисер, а громадная область пространства, свернутая в крошечный шарик?.. Пространства Поезда? Ведь лавка делась куда-то, вместе с продавцом и со всем содержимым, - если здесь то же самое?»
Тину залихорадило от столь смелой догадки. А ведь это может быть правдой! Она единственная способна добраться до сути, до зачинщика всего; а торговец, всучивший ей бусину, рассчитывает, что правнучка великого прадеда пойдет выручать заложников Поезда и сгинет сама.
Тина сжала губы и бросила взгляд на наручные часы. Она приняла решение.
На другое утро она вскочила ни свет ни заря - даже служанка еще спала. Тина умылась, не зажигая света, и надела теплый английский костюм; затем открыла чемодан, который тайком собрала с вечера. Немного подумав, она запихнула туда свой ридикюль с дамскими принадлежностями и неизменным лотерейным билетом. А еще положила открытку Вики и прадедушкину книгу сказок. На всякий случай...
Тина прокралась в отцовский кабинет. Так рано мама туда не сунется... Она положила на стол письмо, которое написала вчера, и придавила стеклянным пресс-папье. Вот так - отец должен все понять; а если не поймет, она не виновата!..
- Что же я творю, - прошептала девушка, застыв на несколько секунд. Но потом встряхнулась и заставила себя двигаться дальше.
На темной кухне Тина сделала себе несколько бутербродов. Смешно... чем это поможет, если она попадется? И она уходит, даже не позавтракав: если кто-нибудь в доме проснется, ее никуда не выпустят. Поезд там или не Поезд!
Подхватив чемодан, Тина выбежала в прихожую и оделась. Она вынула бусину из кошелька, чтобы переложить в карман пальто. Та все так же леденила ей руку... и она стала больше с вечера, определенно больше!
И она опять пульсировала!
«А что, если она... развернется в пространстве прямо сейчас? Если она вроде бомбы, с часовым механизмом?»
В ужасе от этой мысли Тина выскочила из квартиры и торопливо заперла дверь. Она сбежала по лестнице, больше не задумываясь о последствиях. Кажется, у нее не было другого выбора: оставалось только вынести эту штуку из дома, пока ничего не рвануло. Это, конечно, не бомба, но...
Тина выбежала из парадной*. На улице едва рассвело. Девушка зашла в подворотню, под кирпичную арку. Там полусонный дворник шаркал метлой; Тина подождала, пока тот скроется.
Она посмотрела направо, налево. Никого.
Тина быстро вытащила пульсирующий шарик из кармана и, зажмурившись, бросила его себе под ноги.
Не было ни грохота, ни вспышки... но все разом преобразилось: как будто кто-то махнул гигантским черным покрывалом и стер ее город с лица земли.
* Т.е. из подъезда (петербургская традиция).
Уинстон Хоупвелл сидел в своем кабинете, глубоко задумавшись над пустым листом бумаги. Он всегда предпочитал писать от руки, когда сочинял, - хотя тут же в углу стояла отличная пишущая машинка. Но он считал, что работа на машинке слишком «механизирует» творческий процесс и прерывается интимная связь между рукой и духом, рождающим идеи.
Машинка существовала для редакторской работы и всего того, что требовало автоматизма и готовых мнений. А может, это было суеверие. Во всяком случае, сегодня с утра в воскресенье вдохновение напрочь ему отказало и новый рассказ никак не выходил.
Вот уже месяц как писательство совершенно застопорилось.
- Проклятье, - ругнулся Уинстон.
Он рывком отодвинул стул, поднялся и принялся расхаживать по комнате. Он подумал, что еще в прошлое воскресенье в это самое время был в церкви - а сегодня поленился и не пошел, посчитав это пустой тратой времени. Посещение церкви для него давно превратилось в формальность, которую он соблюдал только ради сына. Но Джонатан уже месяц как уехал в школу...
Мысли Уинстона перескочили к тем августовским событиям, которые надолго лишили его спокойствия и вдохновения и чуть было не разрушили всю жизнь.
«Вики, - подумал он, - бедная девочка... А может, она не жертва, а героиня? Может быть, участь пленников Поезда напрямую зависит от их собственной позиции, покорной или активной? Ведь Вики Стоддард сама выбрала свою судьбу, даже накликала ее, чтобы вступить в борьбу со злом!»
Но он может только гадать об этом. Как и об участи своих родителей, которых он никогда не знал. И своей бедной жены и младшего мальчика - которые замолчали для него навсегда после того, как Уинстон лишился их.
- Жизнь жестока, такова природа вещей, - прошептал он. - Это я всегда знал. Но хуже всего молчание... молчание о самом главном для нас, о смерти!
Хотя быть медиумом, наверное, тоже ужасно. Быть постоянным проводником неведомых идей и бесцеремонных зловещих сущностей, которые пользуются твоим разумом и телом как угодно... Уинстон содрогнулся: он ни за что не пожелал бы себе такого.
Он и Джонатан - совершенно нормальные люди. И его сын в безопасности, Уинстон улыбнулся при этой мысли. А потом вдруг ощутил мощный порыв сесть за стол: он сел и схватил карандаш вместо ручки. Почему - он даже подумать не успел. Уинстон принялся рисовать.
Художник из него был так себе, он иногда рисовал только в блокнотах от скуки. Он нарисовал две скалы, а между ними, в ущелье, - железную дорогу. Поезда не было; но тот появится, непременно появится!
Уинстон изобразил на вершине одной скалы мужчину в строгом костюме, а на вершине другой - светловолосую женщину, которая простирала руки к мужчине. Но железная дорога разделила их.
Вышло схематично и криво, так мог бы нарисовать ребенок... а потом Уинстон внезапно понял, что это значит.
«Папа и мама, - подумал он с тоской и ужасом. - Мне всегда представлялось, что они навеки вместе и нерушимо верны друг другу. Они мне даже снились вместе, постоянно, - все мое детство... Я был маленьким идеалистом и фантазером, как все такие сироты. Но может ли существовать на Поезде нерушимая верность?..
И кто из них изменил другому первый - мать или отец? Отец, почти несомненно. Может быть, только помыслами, а не делом; но такова страстная мужская природа, что нам удержаться куда труднее...
Почему-то все легко прощают эти слабости себе, а от родителей - тем паче покойных - требуют совершенства!»
Уинстон горько усмехнулся. Он взглянул на портрет молодых и счастливых Хоупвеллов, который висел у него над столом, как икона. Потом сделал над собой огромное усилие и заставил себя забыть об этой догадке.
Он сам рано остался вдовцом и испытал множество искушений, но ему было легче, чем отцу. Творчество поглощает безудержную энергию пола, в нем можно найти законный выход всем страстям. Уинстон опять схватил карандаш.
И опять начал рисовать. Внизу, под железной дорогой, он изобразил высокую фигуру в черной рясе. Лицо этого священника или монаха скрывал капюшон, из-под одеяния виднелись только бескровные длиннопалые руки, державшие четки.
Черные бусы. Уинстон очень тщательно закрасил странные четки - знать бы, из чего они сделаны. И какой во всем этом смысл?..
Он бросил карандаш и схватил ручку. Пододвинул к себе чистый лист бумаги и написал вверху:
«Вечный монах».
- Чушь какая, - прошептал Уинстон. А потом бросил анализировать, просто продолжил записывать.
«Давным-давно в Германии жил благородный рыцарь. Был он всем одарен - храбр, и честен, и умен, и красив. Только богатства он не унаследовал, фамильный замок и все земли достались старшему брату; ну а младшему - лишь удары судьбы. Но он не роптал, верно служа своему князю, проливая за него кровь и мечтая о награде. И он был влюблен в прекрасную девицу, посвящая ей свои подвиги, - это скрашивало его существование.
Рыцарь возроптал и возмутился всей душой, когда его любимую выдали замуж за старшего брата, сочтя того более удачной партией, - хотя старший уступал ему во всем, он был богат и влиятелен, а это решило дело... Что ж, так устроен мир. Рыцарь долго скорбел и негодовал, но смирился со своей утратой. Он решил забыть о супружестве и о мирских радостях, вознамерившись посвятить себя Богу. Рыцарь постригся в монахи и еще много лет усмирял свою плоть и возвышал душу. Он возносил молитвы за старшего брата, прося Господа даровать счастье и процветание его семейству. И старший благоденствовал.
А спустя годы, истощив себя молитвой и постом, совершив множество духовных подвигов, монах вдруг понял, что прожил жизнь напрасно. Это пришло к нему как откровение. Он не хотел более небесного блаженства, он не верил в него; он отвратился от Бога, который дарует лучшее худшим и требует от человека полного самоотречения ради каких-то жалких призраков! «Все лучшее на земле, а не на небе, - понял монах. - Я был последним глупцом, как тысячи других глупцов до меня, но теперь поумнел! Еще не слишком поздно!»
И он предложил свою душу тому, кто всегда готов к такой сделке.
Монах неистово возжаждал удовольствий, которые упустил. Он жаждал роскоши, женщин и власти. Более всего - власти над другими душами: нет ничего слаще этого...
Дьявол ухмыльнулся и сказал: «Это удовольствие и будет платой, которую я с тебя возьму. Тебя ждут муки - нас обоих ждут страшные муки в конце времен, и чем больше душ мы уловим, тем хуже нам придется. Но мы можем бесконечно отсрочивать свою расплату и оставим Бога в дураках.
Я вечен; и ты, монах, тоже будешь вечен...»»
Уинстон оторвался от бумаги и с изумлением перечитал написанное. - Нет, это точно не годится для публикации! - пробормотал он.
Он сделал движение, чтобы разорвать лист; но остановился. Уинстон решил сохранить эту странную притчу, столь непохожую на обычные его сочинения. И он опять подумал о Поезде.
«Как там мисс Вики и бедная старая мисс Грабов, все ли в порядке с русской невестой Макса после того, как я ей вернул эту открытку? И чем все закончится? Как жаль, что от меня ничего не зависит, - я бы сделал для них что угодно, вместо того, чтобы заниматься этим бумагомарательством!..»
Он бросил рассказ про монаха в ящик стола и опять попытался сосредоточиться. Но из-под его пера больше ничего не выходило. Уинстон очнулся, только когда заглянула горничная и спросила, что он желает на ланч.
Уинстон сказал, что это безразлично. Он встал из-за стола, чтобы прогуляться и проветрить мозги. Вернувшись, он занялся обычной работой, которой накопилась гора, - разбирать и править сочинения таких же бездарей, как он сам.
Тина Грабова проснулась, сидя на камне посреди чистого поля.
Она далеко не сразу вспомнила, что она Тина Грабова, - и, собственно, мало что помнила, кроме этого... Она куда-то шла и что-то настойчиво искала. Или кого-то. Но зачем?
Тина встала с камня, на котором было жестко и холодно сидеть, и осмотрелась. Вокруг простиралось бескрайнее поле - угрюмая бесплодная равнина, поросшая жухлой редкой травой и колючим кустарником. А от камня во все четыре стороны крестообразно расходились дороги. «Я точно витязь на распутье, - усмехнулась она, - ну, или рыцарь...»
Она вспомнила, что сказочные витязи в таких случаях читали указательные надписи на камнях, и быстро обернулась. И точно: на серой выкрошившейся плите была выбита какая-то надпись, готическим шрифтом. Английский или немецкий? Или вообще латынь?.. Но буквы искривились, превратившись в обычные трещины, и камень на глазах у Тины рассыпался в труху.
Она осела прямо на землю, готовая заплакать. Да что же это?.. Откуда она пришла, почему она здесь? И, кажется, у нее были с собой какие-то вещи... Что-то очень нужное. Тина быстро огляделась, пошарила вокруг себя: ничего.
Она закрыла лицо руками, в полном отчаянии. Тина долго просидела так, ничего не видя и не слыша. Потом встала, утерла слезы и побрела куда глаза глядят - по той дороге, которая лежала перед ней. Не все ли равно?..
Все, хватит раздумывать.
Если она будет думать, то ни на что не решится. Тина вскочила со стула и забежала за ширму. Она достала из сундука деревянный ящичек с выдвижной расписной крышкой, где лежали солдатики.
Тина остро сознавала, что распоряжаться прадедушкиным наследством не имеет права, - никто ей не разрешал его разбазаривать! Но что делать, если уже третий месяц ничего не меняется и становится только хуже?..
«Отец обещал сделать все, что в его силах, - холодно подумала Тина, глядя на ящичек с игрушками. - Похоже, он все сделал и на большее не способен. Да и Макс не лучше: мужчины, называется! Я совершенно одна!»
Она подхватила ящичек, на цыпочках перебежала гостиную и вышла в прихожую. Лиза возилась на кухне, что-то громко и фальшиво напевая, и на барышню даже не оглянулась; мать была у себя... Тина быстро оделась и ушла.
Когда она вернулась на то же место на Литейном, лавка опять оказалась там. Мальчика-попрошайки не было: похоже, он сыграл свою роль (в чем бы та ни заключалась).
Тина вошла. Продавец, стоявший за прилавком, радостно и призывно улыбнулся ей.
- Принесли? Давайте сюда!
Тина глубоко вздохнула и приблизилась. Тяжелую коробку она из рук не выпускала.
- Сперва давайте мне товар.
Она перехватила расписной ящичек, взяв под мышку, и протянула свободную руку. Продавец помедлил, улыбка увяла - это ему не понравилось; но потом он открыл шкатулку и извлек оттуда одну черную переливчатую бусину. Опустил ее в ладонь Тины.
- Держите ваше! Отдавайте мне мое!
Тина сжала бусину в кулаке, чувствуя, какая она холодная. Потом поставила ящичек с солдатиками на прилавок.
- Получите.
- Благодарю.
Приказчик хищным жестом схватил его и тут же спрятал.
- Угодно ли что-нибудь еще?
Тина убрала бусину в кошелек, застегнула его и только тогда осмотрелась по сторонам.
- Нет... я, пожалуй, пойду...
В лавке, кроме стеклянных витрин, имелись и полки на стенах, где была не только галантерея, а всякая всячина. Игрушки... да, и детские игрушки.
Взгляд Тины остановился на деревянном барабанщике с палочками, с жестяным барабаном. И вдруг она вспомнила историю, услышанную в Англии: от бедной миссис Смит, сестры извозчика, которая через Лотерею лишилась сына... Он выиграл заводного барабанщика! Уж не этого ли самого?..
- Боже мой! - воскликнула Тина шепотом.
- Что с вами, вам нехорошо? - спросил приказчик. Конечно, он отлично видел, что с ней происходит.
Тина помотала головой и быстро направилась к двери; она распахнула ее и вышла на улицу.
«Так вот откуда берутся товары для Лотереи! Туда же они и возвращаются, круговоротом! Выгоднейший бизнес во всех отношениях!..»
Не оглядываясь, Тина побежала домой.
Снова оказавшись в своей комнате, она первым делом открыла кошелек и вынула купленную бусину. Она еще и лампу зажгла, чтобы рассмотреть ее как следует.
Бусина была круглая, совершенно гладкая и без единого отверстия - а ведь у Тины на глазах продавец снял бусы с нитки! Но точно ли она та самая?.. Тина сжала руку в кулак и подержала бусину: она оставалась все такой же холодной. И упругой, как каучук.
Тина бросила ее на стол: бусина покатилась и остановилась. Но Тине показалось, что черный шарик на секунду увеличился - и тут же снова ужался. А потом начал пульсировать, будто дышал. Секунд через пять пульсация прекратилась.
«А что, если это вообще не предмет? Поезд нарушает законы природы... то есть существует по собственным законам; и мир духов тоже... Если это никакой не бисер, а громадная область пространства, свернутая в крошечный шарик?.. Пространства Поезда? Ведь лавка делась куда-то, вместе с продавцом и со всем содержимым, - если здесь то же самое?»
Тину залихорадило от столь смелой догадки. А ведь это может быть правдой! Она единственная способна добраться до сути, до зачинщика всего; а торговец, всучивший ей бусину, рассчитывает, что правнучка великого прадеда пойдет выручать заложников Поезда и сгинет сама.
Тина сжала губы и бросила взгляд на наручные часы. Она приняла решение.
На другое утро она вскочила ни свет ни заря - даже служанка еще спала. Тина умылась, не зажигая света, и надела теплый английский костюм; затем открыла чемодан, который тайком собрала с вечера. Немного подумав, она запихнула туда свой ридикюль с дамскими принадлежностями и неизменным лотерейным билетом. А еще положила открытку Вики и прадедушкину книгу сказок. На всякий случай...
Тина прокралась в отцовский кабинет. Так рано мама туда не сунется... Она положила на стол письмо, которое написала вчера, и придавила стеклянным пресс-папье. Вот так - отец должен все понять; а если не поймет, она не виновата!..
- Что же я творю, - прошептала девушка, застыв на несколько секунд. Но потом встряхнулась и заставила себя двигаться дальше.
На темной кухне Тина сделала себе несколько бутербродов. Смешно... чем это поможет, если она попадется? И она уходит, даже не позавтракав: если кто-нибудь в доме проснется, ее никуда не выпустят. Поезд там или не Поезд!
Подхватив чемодан, Тина выбежала в прихожую и оделась. Она вынула бусину из кошелька, чтобы переложить в карман пальто. Та все так же леденила ей руку... и она стала больше с вечера, определенно больше!
И она опять пульсировала!
«А что, если она... развернется в пространстве прямо сейчас? Если она вроде бомбы, с часовым механизмом?»
В ужасе от этой мысли Тина выскочила из квартиры и торопливо заперла дверь. Она сбежала по лестнице, больше не задумываясь о последствиях. Кажется, у нее не было другого выбора: оставалось только вынести эту штуку из дома, пока ничего не рвануло. Это, конечно, не бомба, но...
Тина выбежала из парадной*. На улице едва рассвело. Девушка зашла в подворотню, под кирпичную арку. Там полусонный дворник шаркал метлой; Тина подождала, пока тот скроется.
Она посмотрела направо, налево. Никого.
Тина быстро вытащила пульсирующий шарик из кармана и, зажмурившись, бросила его себе под ноги.
Не было ни грохота, ни вспышки... но все разом преобразилось: как будто кто-то махнул гигантским черным покрывалом и стер ее город с лица земли.
* Т.е. из подъезда (петербургская традиция).
Глава 27
Уинстон Хоупвелл сидел в своем кабинете, глубоко задумавшись над пустым листом бумаги. Он всегда предпочитал писать от руки, когда сочинял, - хотя тут же в углу стояла отличная пишущая машинка. Но он считал, что работа на машинке слишком «механизирует» творческий процесс и прерывается интимная связь между рукой и духом, рождающим идеи.
Машинка существовала для редакторской работы и всего того, что требовало автоматизма и готовых мнений. А может, это было суеверие. Во всяком случае, сегодня с утра в воскресенье вдохновение напрочь ему отказало и новый рассказ никак не выходил.
Вот уже месяц как писательство совершенно застопорилось.
- Проклятье, - ругнулся Уинстон.
Он рывком отодвинул стул, поднялся и принялся расхаживать по комнате. Он подумал, что еще в прошлое воскресенье в это самое время был в церкви - а сегодня поленился и не пошел, посчитав это пустой тратой времени. Посещение церкви для него давно превратилось в формальность, которую он соблюдал только ради сына. Но Джонатан уже месяц как уехал в школу...
Мысли Уинстона перескочили к тем августовским событиям, которые надолго лишили его спокойствия и вдохновения и чуть было не разрушили всю жизнь.
«Вики, - подумал он, - бедная девочка... А может, она не жертва, а героиня? Может быть, участь пленников Поезда напрямую зависит от их собственной позиции, покорной или активной? Ведь Вики Стоддард сама выбрала свою судьбу, даже накликала ее, чтобы вступить в борьбу со злом!»
Но он может только гадать об этом. Как и об участи своих родителей, которых он никогда не знал. И своей бедной жены и младшего мальчика - которые замолчали для него навсегда после того, как Уинстон лишился их.
- Жизнь жестока, такова природа вещей, - прошептал он. - Это я всегда знал. Но хуже всего молчание... молчание о самом главном для нас, о смерти!
Хотя быть медиумом, наверное, тоже ужасно. Быть постоянным проводником неведомых идей и бесцеремонных зловещих сущностей, которые пользуются твоим разумом и телом как угодно... Уинстон содрогнулся: он ни за что не пожелал бы себе такого.
Он и Джонатан - совершенно нормальные люди. И его сын в безопасности, Уинстон улыбнулся при этой мысли. А потом вдруг ощутил мощный порыв сесть за стол: он сел и схватил карандаш вместо ручки. Почему - он даже подумать не успел. Уинстон принялся рисовать.
Художник из него был так себе, он иногда рисовал только в блокнотах от скуки. Он нарисовал две скалы, а между ними, в ущелье, - железную дорогу. Поезда не было; но тот появится, непременно появится!
Уинстон изобразил на вершине одной скалы мужчину в строгом костюме, а на вершине другой - светловолосую женщину, которая простирала руки к мужчине. Но железная дорога разделила их.
Вышло схематично и криво, так мог бы нарисовать ребенок... а потом Уинстон внезапно понял, что это значит.
«Папа и мама, - подумал он с тоской и ужасом. - Мне всегда представлялось, что они навеки вместе и нерушимо верны друг другу. Они мне даже снились вместе, постоянно, - все мое детство... Я был маленьким идеалистом и фантазером, как все такие сироты. Но может ли существовать на Поезде нерушимая верность?..
И кто из них изменил другому первый - мать или отец? Отец, почти несомненно. Может быть, только помыслами, а не делом; но такова страстная мужская природа, что нам удержаться куда труднее...
Почему-то все легко прощают эти слабости себе, а от родителей - тем паче покойных - требуют совершенства!»
Уинстон горько усмехнулся. Он взглянул на портрет молодых и счастливых Хоупвеллов, который висел у него над столом, как икона. Потом сделал над собой огромное усилие и заставил себя забыть об этой догадке.
Он сам рано остался вдовцом и испытал множество искушений, но ему было легче, чем отцу. Творчество поглощает безудержную энергию пола, в нем можно найти законный выход всем страстям. Уинстон опять схватил карандаш.
И опять начал рисовать. Внизу, под железной дорогой, он изобразил высокую фигуру в черной рясе. Лицо этого священника или монаха скрывал капюшон, из-под одеяния виднелись только бескровные длиннопалые руки, державшие четки.
Черные бусы. Уинстон очень тщательно закрасил странные четки - знать бы, из чего они сделаны. И какой во всем этом смысл?..
Он бросил карандаш и схватил ручку. Пододвинул к себе чистый лист бумаги и написал вверху:
«Вечный монах».
- Чушь какая, - прошептал Уинстон. А потом бросил анализировать, просто продолжил записывать.
«Давным-давно в Германии жил благородный рыцарь. Был он всем одарен - храбр, и честен, и умен, и красив. Только богатства он не унаследовал, фамильный замок и все земли достались старшему брату; ну а младшему - лишь удары судьбы. Но он не роптал, верно служа своему князю, проливая за него кровь и мечтая о награде. И он был влюблен в прекрасную девицу, посвящая ей свои подвиги, - это скрашивало его существование.
Рыцарь возроптал и возмутился всей душой, когда его любимую выдали замуж за старшего брата, сочтя того более удачной партией, - хотя старший уступал ему во всем, он был богат и влиятелен, а это решило дело... Что ж, так устроен мир. Рыцарь долго скорбел и негодовал, но смирился со своей утратой. Он решил забыть о супружестве и о мирских радостях, вознамерившись посвятить себя Богу. Рыцарь постригся в монахи и еще много лет усмирял свою плоть и возвышал душу. Он возносил молитвы за старшего брата, прося Господа даровать счастье и процветание его семейству. И старший благоденствовал.
А спустя годы, истощив себя молитвой и постом, совершив множество духовных подвигов, монах вдруг понял, что прожил жизнь напрасно. Это пришло к нему как откровение. Он не хотел более небесного блаженства, он не верил в него; он отвратился от Бога, который дарует лучшее худшим и требует от человека полного самоотречения ради каких-то жалких призраков! «Все лучшее на земле, а не на небе, - понял монах. - Я был последним глупцом, как тысячи других глупцов до меня, но теперь поумнел! Еще не слишком поздно!»
И он предложил свою душу тому, кто всегда готов к такой сделке.
Монах неистово возжаждал удовольствий, которые упустил. Он жаждал роскоши, женщин и власти. Более всего - власти над другими душами: нет ничего слаще этого...
Дьявол ухмыльнулся и сказал: «Это удовольствие и будет платой, которую я с тебя возьму. Тебя ждут муки - нас обоих ждут страшные муки в конце времен, и чем больше душ мы уловим, тем хуже нам придется. Но мы можем бесконечно отсрочивать свою расплату и оставим Бога в дураках.
Я вечен; и ты, монах, тоже будешь вечен...»»
Уинстон оторвался от бумаги и с изумлением перечитал написанное. - Нет, это точно не годится для публикации! - пробормотал он.
Он сделал движение, чтобы разорвать лист; но остановился. Уинстон решил сохранить эту странную притчу, столь непохожую на обычные его сочинения. И он опять подумал о Поезде.
«Как там мисс Вики и бедная старая мисс Грабов, все ли в порядке с русской невестой Макса после того, как я ей вернул эту открытку? И чем все закончится? Как жаль, что от меня ничего не зависит, - я бы сделал для них что угодно, вместо того, чтобы заниматься этим бумагомарательством!..»
Он бросил рассказ про монаха в ящик стола и опять попытался сосредоточиться. Но из-под его пера больше ничего не выходило. Уинстон очнулся, только когда заглянула горничная и спросила, что он желает на ланч.
Уинстон сказал, что это безразлично. Он встал из-за стола, чтобы прогуляться и проветрить мозги. Вернувшись, он занялся обычной работой, которой накопилась гора, - разбирать и править сочинения таких же бездарей, как он сам.
***
Тина Грабова проснулась, сидя на камне посреди чистого поля.
Она далеко не сразу вспомнила, что она Тина Грабова, - и, собственно, мало что помнила, кроме этого... Она куда-то шла и что-то настойчиво искала. Или кого-то. Но зачем?
Тина встала с камня, на котором было жестко и холодно сидеть, и осмотрелась. Вокруг простиралось бескрайнее поле - угрюмая бесплодная равнина, поросшая жухлой редкой травой и колючим кустарником. А от камня во все четыре стороны крестообразно расходились дороги. «Я точно витязь на распутье, - усмехнулась она, - ну, или рыцарь...»
Она вспомнила, что сказочные витязи в таких случаях читали указательные надписи на камнях, и быстро обернулась. И точно: на серой выкрошившейся плите была выбита какая-то надпись, готическим шрифтом. Английский или немецкий? Или вообще латынь?.. Но буквы искривились, превратившись в обычные трещины, и камень на глазах у Тины рассыпался в труху.
Она осела прямо на землю, готовая заплакать. Да что же это?.. Откуда она пришла, почему она здесь? И, кажется, у нее были с собой какие-то вещи... Что-то очень нужное. Тина быстро огляделась, пошарила вокруг себя: ничего.
Она закрыла лицо руками, в полном отчаянии. Тина долго просидела так, ничего не видя и не слыша. Потом встала, утерла слезы и побрела куда глаза глядят - по той дороге, которая лежала перед ней. Не все ли равно?..
