Лошадь скакала стремительно, почти летела, и добралась до особняка через несколько минут. Один из конюхов вышел встретить ночного всадника - факел, который он принес с собой, был виден издалека. Он что-то сказал, и в ответ послышался женский смех. Ливий выпрямился, прислушиваясь. Женщина миновала ворота и пошла к дому, на ходу снимая перчатки и откидывая капюшон плаща.
Он уловил ее запах - розовое масло и легкая нотка благовоний, смешавшиеся с запахом лошадиного пота и дорожной пыли - и лишь спустя несколько секунд увидел ее лицо.
- Лира?..
Остановившись, жрица обернулась. Не торопливо, а величественно, по-королевски - так, как делала всегда.
- Синьор Ливиан. Я была уверена, что вы давным-давно отправились в постель.
Ливий поднялся на ноги. Апельсин недовольно заворчал и, воспользовавшись моментом, растянулся на скамейке в полный рост.
- Я тоже был уверен, что ты давным-давно видишь девятый сон.
- Порой я выбираюсь на одинокие ночные прогулки.
Под плащом на Лире была мужская одежда. Увидь ее Ливий на улице во Флоренции, принял бы за красивого юношу. По крайней мере, издалека.
- В таком виде?
Жрица изобразила невинное удивление.
- Вам кажется, что я странно выгляжу?
- Ты не похожа на женщину, которая отправилась на верховую прогулку.
- Ах, это. - Она скромно опустила глаза. - Мне не нравятся платья для верховой езды. Они сковывают движения. Предпочитаю ездить верхом так, как это делают мужчины. В этом есть что-то прекрасное и дикое, вы согласны?
Отогнав от себя образ Лиры, скачущей на лошади «по-мужски», Ливий скрестил руки на груди.
- Судя по всему, ты любишь быструю езду.
- О да, - кивнула жрица. - Но не переживайте. Я умею управляться с лошадьми. - Она выдержала паузу. - В том числе, со строптивыми лошадьми.
- Не сомневаюсь. А еще твои прогулки бывают долгими. Последние три дня я был занят подготовкой к переезду, но знаю, что тебя не было в особняке.
Лира задумчиво потрепала волосы пятерней, и на ее губах промелькнула улыбка. Ливий даже при большом желании не смог бы сказать, что с этой улыбкой не так, но мгновенно понял, что ответ ему не понравится.
- Так где ты была?
- В гостях у близкого друга.
- Не знал, что у тебя есть друзья в Тоскане.
- Даже если бы были, близким я продолжала бы называть только одного. Отца вашего доброго приятеля Чезаре. Графа Феличе Сафьярди.
Со стороны оранжереи донеслось приглушенное уханье совы.
Ливий склонил голову на бок, обдумывая услышанное. Лира могла ездить к графу Сафьярди по тысяче причин. Она часто привозила ему масла, мази и лекарственные травы. Порой отправлялась к его соседу доктору Вальдини: помогала врачу принимать роды или беседовала с женщинами о проблемах со здоровьем, которые те не хотели доверять мужчинам.
Но воображение Ливия уже нарисовало все, что следовало. В ярких красках.
- Ты привезла ему травы и задержалась на три дня?
- Я привезла ему вино. Особое вино.
- Мужчина, который был твоим любовником целый год, достоин такого вина. Уместно ли здесь это «был»?
Жрица расхохоталась. Мужская одежда шла ей, и это злило Ливия еще сильнее. Внезапно ему захотелось ударить ее по лицу. Тряхнуть за плечи. Накричать. Сделать хотя бы что-нибудь, но доказать, что у нее над ним нет никакой власти.
- Ревность вам не к лицу, синьор Ливиан. На что вы злитесь? Вы допытывались у меня, где я была. Я сказала правду, хотя могла бы солгать. В чем заключается моя вина?
- Надеюсь, подарок пришелся графу по душе.
- Более чем. Он страсть как любит особенные подарки.
- Это доставляет тебе удовольствие?
Вместо ответа Лира вопросительно изогнула бровь.
- Мучить меня, - пояснил Ливий.
И понял, как глупо и жалко это прозвучало. Еще немного - и он будет ползать перед ней на коленях.
Что за дурак? Надо было слушать Чезаре, когда он разглагольствовал о женщинах, а не затыкать ему рот.
И мотать на ус.
Жрица поправила лежавший на плечах капюшон плаща.
- Вы мучаете сам себя, синьор Ливиан.
- А тебе нравится за этим наблюдать!
- Очень нравится. Но не потому, что вы ревнуете - хотя и поэтому тоже. Вы снимаете маску светских приличий. - Она подошла к Ливию почти вплотную, приподнялась на цыпочки и, приблизив свои губы к его губам, едва слышно выдохнула: - И я могу разглядеть ваше истинное лицо. Видит Великий Бог - я бы многое отдала за то, чтобы смотреть на него почаще. Оно пробуждает во мне желания, о которых не рассказывают священникам на исповедях.
Не дав Ливию опомниться, она отстранилась и, одарив его очередной улыбкой, скрылась в саду.
От мыслей о Лире не смогли отвлечь ни горячая ванна, ни игра на клавикордах, ни рисование. Наконец Ливий сел за стол в своей спальне и, глянув на Апельсина, дремавшего на подоконнике, открыл дневник.
К ежедневным вечерним записям его много лет назад приучил гувернер, объяснив, что «все благовоспитанные синьоры из хороших семей это делают». На первых порах Ливий ненавидел дневник, но позже осознал, что в нем есть что-то успокаивающее. И сам не заметил, как ежедневные записи превратились в привычку, а потом - и в священный ритуал. Помимо прочего, дневник был идеальным собеседником. Он не отвечал, но безропотно принимал любую откровенность и стоически выносил любую чушь.
Ливий открыл чистую страницу и задумался, перебирая в пальцах перо из черного венецианского стекла. Дорогая вещь, давний подарок отца. Произведение искусства с пером из храмового серебра. При письме перо издавало странный звук, что-то среднее между характерным скрипом и вздохом. Храмовое серебро запоминает мысли и чувства своего владельца. И слова, скорее всего, тоже. Ни одна живая душа не знает о Ливии столько, сколько этот крохотный предмет.
Говорят, темные эльфы в древности умели беседовать с храмовым серебром. А следопыты умеют и по сей день. Вот только отвечает металл не словами, а ощущениями. Что бы он ответил на рассказ Ливия о чувствах к Лире? Странные, противоречивые чувства. От ненависти до безумной страсти, от черного отчаяния до надежды, от полного единения умов и душ до бессилия, которое он сейчас и испытывал.
Если так выглядит любовь, пусть будет проклят тот, кто ее придумал.
Страница медленно заполнялась ровными аккуратными строками. Каллиграфия была одним из любимых предметов Ливия, и учитель, присланный из клана, часто ставил его в пример другим. Идеальный почерк - не только атрибут статуса, но и дань памяти предков. Как фехтование парными клинками, знание основ темной медицины и магии. В неспешном письме, больше похожем на рисование, было что-то успокаивающее. Ливий так увлекся этим занятием, что потерял связь с реальностью - и вскинул голову лишь после того, как дверь спальни приоткрылась.
Ночной гость, конечно же, постучал - в личные комнаты особняка без стука не входили даже члены семьи, не говоря уж о слугах - но витавший в облаках хозяин не услышал бы и пушечный выстрел.
Лира тихо затворила за собой дверь. На ней было короткое белое платье с открытыми плечами, которое она надевала в ночь после похорон отца. Ливий совершенно некстати вспомнил, что у его предков, янтарных Жрецов, белый цвет в одежде считался траурным.
- Вы до сих пор не спите, синьор Ливиан. А ведь вам вставать чуть ли не затемно.
В ее тоне было поровну легкого осуждения и заботы. Ливий отложил перо, закрыл тетрадь и посмотрел на жрицу.
- Хочешь спеть мне колыбельную? У Лючии получалось неплохо, а вот твоих я еще не слышал.
- О, я знаю с десяток чудесных колыбельных. На разных языках. У меня много младших братьев и сестер. Жрецы культа сладострастия всегда заводят большие семьи.
- Помню. Кажется, граф Сафьярди мне об этом рассказывал.
Лира одарила его слабой улыбкой, неспешно приблизилась к кровати и села на покрывало.
- Вы до сих пор злитесь на меня?
- Злюсь? - повторил Ливий так, словно забыл значение этого слова. - С чего бы?
- Мне показалось, что моя честность не была оценена вами по достоинству.
- Говоришь как великосветская дама на балу. Великосветская дама, которая из кожи вон лезет, только бы показаться приличной.
Жрица склонила голову на бок, и прядь не собранных в прическу золотисто-каштановых волос упала ей на лицо.
- Мы знакомы не один год, синьор Ливиан. Неужели вы до сих пор думаете, что меня волнуют приличия?
- Нет. Я думаю, что тебя волнуют глупые игры. И в них ты преуспела как никто другой. Ненавижу проклятые игры.
- Но ведь и вы играете со мной.
Ливий поднялся на ноги, отодвинув стул, и сделал пару шагов к кровати.
- Вы то изображаете равнодушие, то краснеете, то ревнуете, - продолжила Лира. - Можете сказать что-то откровенное, пугаетесь собственных слов, и снова возвращаетесь к равнодушию. Вы обвиняете меня в том, что я играю с вами и мучаю вас. Вы думаете только о себе.
- Неправда, - тихо ответил Ливий. - Я думаю о тебе каждую свободную минуту. Думаю, когда засыпаю, когда просыпаюсь. Иногда я вижу тебя во сне.
- Вот это другой разговор. - Жрица подняла руку, предлагая ему приблизиться. - Давайте заключим маленькое соглашение. Больше никаких игр. Говорим все начистоту, даже если хочется умереть от стыда. - Она чуть сощурила глаза, и на ее губах снова появилась улыбка. - Особенно если хочется умереть от стыда. Согласны?
Ливий подошел еще ближе и остановился на расстоянии вытянутой руки от Лиры. Он чувствовал аромат розового масла от ее волос… и другой запах. Тонкий, почти неуловимый, пряный и сладковатый одновременно. Эмоциональный запах, личная печать темного существа - каждый обладает уникальным. И это определенно был эмоциональный запах Лиры, но что-то в нем отличалось от знакомого и привычного. Он обрел новую силу и глубину. Так мог бы пахнуть запретный плод, подумал Ливий. Но щеки, вопреки его ожиданиям, не горели, и ему не хотелось отводить глаза от прелестей жрицы, которые лишь подчеркивались невесомой тканью платья.
- Согласен, - ответил он, наблюдая за тем, как она убирает за ухо упавшие на лицо волосы. - Я не злюсь на тебя. Я в ярости. Я прихожу в ярость всякий раз, когда ты путаешься с конюхами, с садовниками и с другими слугами. И уж тем более когда ты навещаешь графа Сафьярди. Видят боги: порой мне хочется убить их всех. И тогда ты будешь принадлежать только мне.
В свете стоявшей на столе свечи глаза жрицы казались темно-зелеными. Трясина, из которой невозможно выбраться, если ты на свою беду туда ступил. Или просто прошел мимо и задержался мгновением дольше, чем следовало бы.
- Теперь твоя очередь, - поторопил Ливий.
Тишину спальни нарушало только пение сверчков в ночном саду. Молчание Лиры длилось мучительно долго. Казалось, она собирается с духом или подбирает правильные слова. Наконец она улыбнулась.
- Я думаю, ты слишком красив, чтобы так долго оставаться невинным мальчиком. Похоже, все графини и маркизы, которые окружают тебя, слепые. Или просто переигрывают в приличия?
- Я говорил о своих чувствах - и вот что ты мне отвечаешь?
- Есть ли смысл в разговорах о чувствах? Это время можно потратить на более приятные вещи. - Она вновь подняла руку в приглашающем жесте. - Подойди ближе.
Ливий сделал еще один шаг, зачарованный тем, как изменился тон ее голоса. Он стоял так близко, что ощущал тепло ее кожи. И ему мучительно хотелось к ней прикоснуться… но неведомая сила не позволяла это сделать. Всем его существом завладела покорность, полная и абсолютная. Он смиренно ждал, когда сидящая напротив женщина выскажет очередную просьбу. И он выполнит эту просьбу, какой бы дикой она ни была.
Не эту ли магию испытал когда-то граф Сафьярди, впервые оставшись с Лирой наедине?
- Сядь на колени.
Помедлив, Ливий опустился на колени перед кроватью. Жрица чуть подвинулась вперед, сокращая расстояние между ними. Тонкие смуглые пальцы легли на белую ткань платья, поднимая его выше.
- Не строй из себя скромника. Ты тысячу раз читал об этом в анонимных эротических романах. И тысячу раз представлял, как будешь это делать. В том числе, и со мной.
Ливий обнял ее за бедра, и Лира откинулась назад, опершись на локти. От ее запаха у него кружилась голова, и происходящее казалось нереальным – как сон в жаркие предутренние часы в разгар лета. Он понял, что готов простить ей все: и слуг, и графа, и откровенный флирт с Чезаре. Он готов простить ей даже то, чего она до сих пор не совершила. Он принадлежит этой женщине целиком. Эта мысль и ужасала, и восхищала одновременно. Она может приказать ему умереть - и он умрет со счастливой улыбкой на устах.
Пальцы жрицы запутались в его волосах. Она бормотала что-то на незнакомом языке, ее дыхание становилось все более частым. Наконец она выгнула спину и застонала, а потом замерла, блаженно прикрыв глаза. Волосы разметались по покрывалу, щеки и шею заливал нежный румянец. Она стала еще красивее, хотя, казалось, это невозможно.
- Ни за что не поверю, что вы делали это впервые, синьор Ливиан.
Прежний тон - чуть насмешливая вежливость - хлестнул Ливия по лицу невидимой плетью. Он встал, оправляя одежду.
- Какова я на вкус? Вам понравилось?
- Ты восхитительна.
Жрица села и причесала волосы пятерней.
- Так что? Вы делали это впервые? Или меня опередила особо резвая маркиза?
- Ты просто обязана все испортить!
- Я сделала вам комплимент.
Она встала, оправила платье и, приобняв Ливия за талию, поцеловала его в губы. Долго, жарко и страстно - именно так, как он себе представлял, думая о ней перед сном. Но когда он захотел обнять ее в ответ, она отстранилась.
- Если есть слишком много сладкого, вы потеряете к нему интерес.
- Но завтра я…
- … уезжаете, - закончила Лира. - Но вернетесь. И тогда, возможно, мы поговорим о моих чувствах.
- Возможно? Как же наша сделка?
Она в последний раз провела ладонями по бедрам, расправляя платье.
- Женщины часто лгут, синьор Ливиан. Мы готовы солгать, если это помогает нам добиться той или иной цели. Например, соблазнить невинного мальчика.
- Какого черта?!
Палец жрицы уперся ему в грудь.
- И моя работа еще не завершена. Надеюсь, вам будут сниться только хорошие сны.
Ливию снился прекрасный сон - из тех, которые не доверишь даже дневнику, но долго вспоминаешь с ощущением сладкой тоски и неосознанно додумываешь новые детали. Они с Лирой лежали на мягкой траве в заповедном гроте и любили друг друга: медленно, так, словно времени вовсе не существует. Где-то вдалеке невидимый музыкант играл на уде печальную мелодию, в ветвях высоких деревьев пели птицы. Голова Ливия кружилась от аромата кожи жрицы и от осознания того, что именно он, а не какой-нибудь безымянный садовник или конюх обнимает ее и шепчет ей на ухо слова, которые никогда бы не посмел произнести вслух при свете дня.
- Пообещай мне, что мы никогда не расстанемся, - сказал он Лире.
- Не люблю слово «никогда», - поморщилась жрица. - От него веет безнадежностью и тоской.
- Зато я люблю тебя. И не отпущу, что бы ни случилось.
Она тихо рассмеялась и уже в который раз потянулась к его губам.
- Великий Бог наказал нам получать удовольствие сегодня и полностью растворяться в нем. Не будем нарушать его заповедей.
Ливий отстранился.
- Я читал, что до Великой Реформы ваш бог был богиней.
- Это правда. Многие последователи культа до сих пор так считают.
- Я тоже так считаю. Я думаю, что эта богиня - ты.
Он уловил ее запах - розовое масло и легкая нотка благовоний, смешавшиеся с запахом лошадиного пота и дорожной пыли - и лишь спустя несколько секунд увидел ее лицо.
- Лира?..
Остановившись, жрица обернулась. Не торопливо, а величественно, по-королевски - так, как делала всегда.
- Синьор Ливиан. Я была уверена, что вы давным-давно отправились в постель.
Ливий поднялся на ноги. Апельсин недовольно заворчал и, воспользовавшись моментом, растянулся на скамейке в полный рост.
- Я тоже был уверен, что ты давным-давно видишь девятый сон.
- Порой я выбираюсь на одинокие ночные прогулки.
Под плащом на Лире была мужская одежда. Увидь ее Ливий на улице во Флоренции, принял бы за красивого юношу. По крайней мере, издалека.
- В таком виде?
Жрица изобразила невинное удивление.
- Вам кажется, что я странно выгляжу?
- Ты не похожа на женщину, которая отправилась на верховую прогулку.
- Ах, это. - Она скромно опустила глаза. - Мне не нравятся платья для верховой езды. Они сковывают движения. Предпочитаю ездить верхом так, как это делают мужчины. В этом есть что-то прекрасное и дикое, вы согласны?
Отогнав от себя образ Лиры, скачущей на лошади «по-мужски», Ливий скрестил руки на груди.
- Судя по всему, ты любишь быструю езду.
- О да, - кивнула жрица. - Но не переживайте. Я умею управляться с лошадьми. - Она выдержала паузу. - В том числе, со строптивыми лошадьми.
- Не сомневаюсь. А еще твои прогулки бывают долгими. Последние три дня я был занят подготовкой к переезду, но знаю, что тебя не было в особняке.
Лира задумчиво потрепала волосы пятерней, и на ее губах промелькнула улыбка. Ливий даже при большом желании не смог бы сказать, что с этой улыбкой не так, но мгновенно понял, что ответ ему не понравится.
- Так где ты была?
- В гостях у близкого друга.
- Не знал, что у тебя есть друзья в Тоскане.
- Даже если бы были, близким я продолжала бы называть только одного. Отца вашего доброго приятеля Чезаре. Графа Феличе Сафьярди.
Со стороны оранжереи донеслось приглушенное уханье совы.
Ливий склонил голову на бок, обдумывая услышанное. Лира могла ездить к графу Сафьярди по тысяче причин. Она часто привозила ему масла, мази и лекарственные травы. Порой отправлялась к его соседу доктору Вальдини: помогала врачу принимать роды или беседовала с женщинами о проблемах со здоровьем, которые те не хотели доверять мужчинам.
Но воображение Ливия уже нарисовало все, что следовало. В ярких красках.
- Ты привезла ему травы и задержалась на три дня?
- Я привезла ему вино. Особое вино.
- Мужчина, который был твоим любовником целый год, достоин такого вина. Уместно ли здесь это «был»?
Жрица расхохоталась. Мужская одежда шла ей, и это злило Ливия еще сильнее. Внезапно ему захотелось ударить ее по лицу. Тряхнуть за плечи. Накричать. Сделать хотя бы что-нибудь, но доказать, что у нее над ним нет никакой власти.
- Ревность вам не к лицу, синьор Ливиан. На что вы злитесь? Вы допытывались у меня, где я была. Я сказала правду, хотя могла бы солгать. В чем заключается моя вина?
- Надеюсь, подарок пришелся графу по душе.
- Более чем. Он страсть как любит особенные подарки.
- Это доставляет тебе удовольствие?
Вместо ответа Лира вопросительно изогнула бровь.
- Мучить меня, - пояснил Ливий.
И понял, как глупо и жалко это прозвучало. Еще немного - и он будет ползать перед ней на коленях.
Что за дурак? Надо было слушать Чезаре, когда он разглагольствовал о женщинах, а не затыкать ему рот.
И мотать на ус.
Жрица поправила лежавший на плечах капюшон плаща.
- Вы мучаете сам себя, синьор Ливиан.
- А тебе нравится за этим наблюдать!
- Очень нравится. Но не потому, что вы ревнуете - хотя и поэтому тоже. Вы снимаете маску светских приличий. - Она подошла к Ливию почти вплотную, приподнялась на цыпочки и, приблизив свои губы к его губам, едва слышно выдохнула: - И я могу разглядеть ваше истинное лицо. Видит Великий Бог - я бы многое отдала за то, чтобы смотреть на него почаще. Оно пробуждает во мне желания, о которых не рассказывают священникам на исповедях.
Не дав Ливию опомниться, она отстранилась и, одарив его очередной улыбкой, скрылась в саду.
***
От мыслей о Лире не смогли отвлечь ни горячая ванна, ни игра на клавикордах, ни рисование. Наконец Ливий сел за стол в своей спальне и, глянув на Апельсина, дремавшего на подоконнике, открыл дневник.
К ежедневным вечерним записям его много лет назад приучил гувернер, объяснив, что «все благовоспитанные синьоры из хороших семей это делают». На первых порах Ливий ненавидел дневник, но позже осознал, что в нем есть что-то успокаивающее. И сам не заметил, как ежедневные записи превратились в привычку, а потом - и в священный ритуал. Помимо прочего, дневник был идеальным собеседником. Он не отвечал, но безропотно принимал любую откровенность и стоически выносил любую чушь.
Ливий открыл чистую страницу и задумался, перебирая в пальцах перо из черного венецианского стекла. Дорогая вещь, давний подарок отца. Произведение искусства с пером из храмового серебра. При письме перо издавало странный звук, что-то среднее между характерным скрипом и вздохом. Храмовое серебро запоминает мысли и чувства своего владельца. И слова, скорее всего, тоже. Ни одна живая душа не знает о Ливии столько, сколько этот крохотный предмет.
Говорят, темные эльфы в древности умели беседовать с храмовым серебром. А следопыты умеют и по сей день. Вот только отвечает металл не словами, а ощущениями. Что бы он ответил на рассказ Ливия о чувствах к Лире? Странные, противоречивые чувства. От ненависти до безумной страсти, от черного отчаяния до надежды, от полного единения умов и душ до бессилия, которое он сейчас и испытывал.
Если так выглядит любовь, пусть будет проклят тот, кто ее придумал.
Страница медленно заполнялась ровными аккуратными строками. Каллиграфия была одним из любимых предметов Ливия, и учитель, присланный из клана, часто ставил его в пример другим. Идеальный почерк - не только атрибут статуса, но и дань памяти предков. Как фехтование парными клинками, знание основ темной медицины и магии. В неспешном письме, больше похожем на рисование, было что-то успокаивающее. Ливий так увлекся этим занятием, что потерял связь с реальностью - и вскинул голову лишь после того, как дверь спальни приоткрылась.
Ночной гость, конечно же, постучал - в личные комнаты особняка без стука не входили даже члены семьи, не говоря уж о слугах - но витавший в облаках хозяин не услышал бы и пушечный выстрел.
Лира тихо затворила за собой дверь. На ней было короткое белое платье с открытыми плечами, которое она надевала в ночь после похорон отца. Ливий совершенно некстати вспомнил, что у его предков, янтарных Жрецов, белый цвет в одежде считался траурным.
- Вы до сих пор не спите, синьор Ливиан. А ведь вам вставать чуть ли не затемно.
В ее тоне было поровну легкого осуждения и заботы. Ливий отложил перо, закрыл тетрадь и посмотрел на жрицу.
- Хочешь спеть мне колыбельную? У Лючии получалось неплохо, а вот твоих я еще не слышал.
- О, я знаю с десяток чудесных колыбельных. На разных языках. У меня много младших братьев и сестер. Жрецы культа сладострастия всегда заводят большие семьи.
- Помню. Кажется, граф Сафьярди мне об этом рассказывал.
Лира одарила его слабой улыбкой, неспешно приблизилась к кровати и села на покрывало.
- Вы до сих пор злитесь на меня?
- Злюсь? - повторил Ливий так, словно забыл значение этого слова. - С чего бы?
- Мне показалось, что моя честность не была оценена вами по достоинству.
- Говоришь как великосветская дама на балу. Великосветская дама, которая из кожи вон лезет, только бы показаться приличной.
Жрица склонила голову на бок, и прядь не собранных в прическу золотисто-каштановых волос упала ей на лицо.
- Мы знакомы не один год, синьор Ливиан. Неужели вы до сих пор думаете, что меня волнуют приличия?
- Нет. Я думаю, что тебя волнуют глупые игры. И в них ты преуспела как никто другой. Ненавижу проклятые игры.
- Но ведь и вы играете со мной.
Ливий поднялся на ноги, отодвинув стул, и сделал пару шагов к кровати.
- Вы то изображаете равнодушие, то краснеете, то ревнуете, - продолжила Лира. - Можете сказать что-то откровенное, пугаетесь собственных слов, и снова возвращаетесь к равнодушию. Вы обвиняете меня в том, что я играю с вами и мучаю вас. Вы думаете только о себе.
- Неправда, - тихо ответил Ливий. - Я думаю о тебе каждую свободную минуту. Думаю, когда засыпаю, когда просыпаюсь. Иногда я вижу тебя во сне.
- Вот это другой разговор. - Жрица подняла руку, предлагая ему приблизиться. - Давайте заключим маленькое соглашение. Больше никаких игр. Говорим все начистоту, даже если хочется умереть от стыда. - Она чуть сощурила глаза, и на ее губах снова появилась улыбка. - Особенно если хочется умереть от стыда. Согласны?
Ливий подошел еще ближе и остановился на расстоянии вытянутой руки от Лиры. Он чувствовал аромат розового масла от ее волос… и другой запах. Тонкий, почти неуловимый, пряный и сладковатый одновременно. Эмоциональный запах, личная печать темного существа - каждый обладает уникальным. И это определенно был эмоциональный запах Лиры, но что-то в нем отличалось от знакомого и привычного. Он обрел новую силу и глубину. Так мог бы пахнуть запретный плод, подумал Ливий. Но щеки, вопреки его ожиданиям, не горели, и ему не хотелось отводить глаза от прелестей жрицы, которые лишь подчеркивались невесомой тканью платья.
- Согласен, - ответил он, наблюдая за тем, как она убирает за ухо упавшие на лицо волосы. - Я не злюсь на тебя. Я в ярости. Я прихожу в ярость всякий раз, когда ты путаешься с конюхами, с садовниками и с другими слугами. И уж тем более когда ты навещаешь графа Сафьярди. Видят боги: порой мне хочется убить их всех. И тогда ты будешь принадлежать только мне.
В свете стоявшей на столе свечи глаза жрицы казались темно-зелеными. Трясина, из которой невозможно выбраться, если ты на свою беду туда ступил. Или просто прошел мимо и задержался мгновением дольше, чем следовало бы.
- Теперь твоя очередь, - поторопил Ливий.
Тишину спальни нарушало только пение сверчков в ночном саду. Молчание Лиры длилось мучительно долго. Казалось, она собирается с духом или подбирает правильные слова. Наконец она улыбнулась.
- Я думаю, ты слишком красив, чтобы так долго оставаться невинным мальчиком. Похоже, все графини и маркизы, которые окружают тебя, слепые. Или просто переигрывают в приличия?
- Я говорил о своих чувствах - и вот что ты мне отвечаешь?
- Есть ли смысл в разговорах о чувствах? Это время можно потратить на более приятные вещи. - Она вновь подняла руку в приглашающем жесте. - Подойди ближе.
Ливий сделал еще один шаг, зачарованный тем, как изменился тон ее голоса. Он стоял так близко, что ощущал тепло ее кожи. И ему мучительно хотелось к ней прикоснуться… но неведомая сила не позволяла это сделать. Всем его существом завладела покорность, полная и абсолютная. Он смиренно ждал, когда сидящая напротив женщина выскажет очередную просьбу. И он выполнит эту просьбу, какой бы дикой она ни была.
Не эту ли магию испытал когда-то граф Сафьярди, впервые оставшись с Лирой наедине?
- Сядь на колени.
Помедлив, Ливий опустился на колени перед кроватью. Жрица чуть подвинулась вперед, сокращая расстояние между ними. Тонкие смуглые пальцы легли на белую ткань платья, поднимая его выше.
- Не строй из себя скромника. Ты тысячу раз читал об этом в анонимных эротических романах. И тысячу раз представлял, как будешь это делать. В том числе, и со мной.
Ливий обнял ее за бедра, и Лира откинулась назад, опершись на локти. От ее запаха у него кружилась голова, и происходящее казалось нереальным – как сон в жаркие предутренние часы в разгар лета. Он понял, что готов простить ей все: и слуг, и графа, и откровенный флирт с Чезаре. Он готов простить ей даже то, чего она до сих пор не совершила. Он принадлежит этой женщине целиком. Эта мысль и ужасала, и восхищала одновременно. Она может приказать ему умереть - и он умрет со счастливой улыбкой на устах.
Пальцы жрицы запутались в его волосах. Она бормотала что-то на незнакомом языке, ее дыхание становилось все более частым. Наконец она выгнула спину и застонала, а потом замерла, блаженно прикрыв глаза. Волосы разметались по покрывалу, щеки и шею заливал нежный румянец. Она стала еще красивее, хотя, казалось, это невозможно.
- Ни за что не поверю, что вы делали это впервые, синьор Ливиан.
Прежний тон - чуть насмешливая вежливость - хлестнул Ливия по лицу невидимой плетью. Он встал, оправляя одежду.
- Какова я на вкус? Вам понравилось?
- Ты восхитительна.
Жрица села и причесала волосы пятерней.
- Так что? Вы делали это впервые? Или меня опередила особо резвая маркиза?
- Ты просто обязана все испортить!
- Я сделала вам комплимент.
Она встала, оправила платье и, приобняв Ливия за талию, поцеловала его в губы. Долго, жарко и страстно - именно так, как он себе представлял, думая о ней перед сном. Но когда он захотел обнять ее в ответ, она отстранилась.
- Если есть слишком много сладкого, вы потеряете к нему интерес.
- Но завтра я…
- … уезжаете, - закончила Лира. - Но вернетесь. И тогда, возможно, мы поговорим о моих чувствах.
- Возможно? Как же наша сделка?
Она в последний раз провела ладонями по бедрам, расправляя платье.
- Женщины часто лгут, синьор Ливиан. Мы готовы солгать, если это помогает нам добиться той или иной цели. Например, соблазнить невинного мальчика.
- Какого черта?!
Палец жрицы уперся ему в грудь.
- И моя работа еще не завершена. Надеюсь, вам будут сниться только хорошие сны.
Глава одиннадцатая
Ливию снился прекрасный сон - из тех, которые не доверишь даже дневнику, но долго вспоминаешь с ощущением сладкой тоски и неосознанно додумываешь новые детали. Они с Лирой лежали на мягкой траве в заповедном гроте и любили друг друга: медленно, так, словно времени вовсе не существует. Где-то вдалеке невидимый музыкант играл на уде печальную мелодию, в ветвях высоких деревьев пели птицы. Голова Ливия кружилась от аромата кожи жрицы и от осознания того, что именно он, а не какой-нибудь безымянный садовник или конюх обнимает ее и шепчет ей на ухо слова, которые никогда бы не посмел произнести вслух при свете дня.
- Пообещай мне, что мы никогда не расстанемся, - сказал он Лире.
- Не люблю слово «никогда», - поморщилась жрица. - От него веет безнадежностью и тоской.
- Зато я люблю тебя. И не отпущу, что бы ни случилось.
Она тихо рассмеялась и уже в который раз потянулась к его губам.
- Великий Бог наказал нам получать удовольствие сегодня и полностью растворяться в нем. Не будем нарушать его заповедей.
Ливий отстранился.
- Я читал, что до Великой Реформы ваш бог был богиней.
- Это правда. Многие последователи культа до сих пор так считают.
- Я тоже так считаю. Я думаю, что эта богиня - ты.
