Целый год - такой долгий и такой короткий год - они провели, скитаясь по востоку. Спали на голой земле, в корабельных каютах, в шикарных дворцовых спальнях, в бедуинских шатрах. Вели долгие разговоры за бокалом вина, ели арабские сладости, наблюдали за звездами в пустыне. Граф рассказал ей, что его отец когда-то был главным жрецом храма первых богов в вампирском клане и принял обет безбрачия, как и подобает тамошним жрецам, но встретил женщину, в которую влюбился без памяти, и отказался от должности и от своих обетов. Эта женщина, в отличие от него, была свободной, и глава клана отпустил бывшего священнослужителя. К тому времени она уже носила под сердцем ребенка, который появился на свет холодной ночью в середине декабря и при рождении получил имя Феличе - как дитя, кому посчастливилось сделать первый вдох вне клановых стен.
Дитя странного союза, которого могло бы и не быть, если бы его отец не нашел в себе мужества последовать за собственным сердцем и пойти против правил. Лире всегда казалось, что ее близкий друг и любовник несет в себе отпечаток этого решительного поступка.
Почему их пути разошлись? Возможно, потому, что по возвращении в Тоскану жрица увидела совсем другого графа Сафьярди, и его светская маска показалась ей фальшивой. На смену мужчине, в котором было что-то от философа и одновременно от пирата, пришел аристократ в дорогой одежде, любивший охоту, балы и глупые интриги.
Лира уезжала, но неизменно возвращалась. Порой граф уезжал с ней, но больше он не мог позволить себе беззаботно слоняться по миру и пропадать на долгие месяцы. Когда его родители ушли искать - так в Темном мире называли ритуал, предшествующий смерти - их последним желанием было найти непутевому сыну супругу. О женитьбе граф и не думал, но последнее желание родителей свято для темного эльфа, и пришлось уступить. Его избранницей стала женщина, к которой он не питал ни намека на симпатию. Они жили под одной крышей, но двумя разными жизнями, и обоих это устраивало.
Благодаря Феличе - случайно, намеренно ли - Лира оказалась в доме семьи Винчелли и постепенно привыкла к привычкам и нравам флорентийских аристократов. Она всем сердцем любила графиню Олимпию, ее детей и находила свою прелесть в сдержанном поведении графа. Мужчина, который когда-то сорвал для нее ядовитую розу, воспитывал сына, готовил прекрасное вино, был богат, и его имя в Тоскане упоминали едва ли на чаще, чем имя великого герцога (не в лучшем ключе, так как речь шла о его бесконечных романах и эксцентричных выходках).
Здравый смысл подсказывал Лире, что в эту реку не ступить дважды, но порой она ничего не могла с собой поделать. Граф Феличе Сафьярди был для нее не просто другом и любовником. Они знали друг о друге все, были близки так, как могут быть близки две души, разделившие все радости и горести земного пути. Она могла рассказать ему все, задать любой вопрос - и не бояться осуждения. Порой он просто молчал в ответ на ее слова, и это молчание исцеляло, как мазь, которую она когда-то накладывала на его запястье.
Да, их беседы всегда заканчивались в постели. Но жрица не видела в этом ничего дурного. Если мужчине и женщине предоставляется возможность получить удовольствие, отказываться - смертный грех. Так говорит Великий Бог, и граф, даром что никогда не принимал обеты, был с ним полностью согласен. Он знал тело Лиры лучше нее самой и спустя столько лет умудрялся открывать ей новые оттенки ощущений. Ей нравился его запах, нравилось лениво перебирать его кудри, когда они лежали, не размыкая объятий, и пытались успокоить сбившееся дыхание. В том, как он целовал ее, было что-то дикое, почти первобытное - такого она не испытывала ни с одним мужчиной.
И, конечно же, Лира не забывала, что законная супруга графа находится в одной из соседних комнат. Это добавляло происходящему остроты.
И, конечно же, Лира не забывала, что законная супруга графа находится в одной из соседних комнат. Это добавляло происходящему остроты.
- Сегодня ты молчалива.
- Сожалею, что разочаровала тебя. В следующий раз буду стонать громче.
Мужчина рассмеялся и, приподнявшись, прочертил указательным пальцем видимую только ему линию на обнаженном плече гости.
- Ты невыносима.
- Разве не за это любят женщин?
- Однажды отец сказал мне: ты можешь сотворить все возможные ошибки, но не позволяй женщине завладеть твоим сердцем. Если позволишь, ты пропал.
Лира разглядывала в зеркале его лицо и растрепанные волосы. Несколько влажных прядей прилипли ко лбу и щекам, и на одно долгое мгновение она вернулась в прошлое. В те дни, когда оба они были свободны и дики. Точнее… она была свободна. А он вырвался из плена светских условностей и знал, что рано или поздно вернется, потому что статус не оставлял ему выбора.
- Ты последовал совету мудрого батюшки, Феличе?
- Конечно же, нет. Хотя бы потому, что и он ему в свое время не последовал. Десятилетиями пялился в священные книги, говорил с богами и страшно гордился принятым обетом безбрачия, но в глубине души знал, что ему уготована другая судьба. Для храмовой тишины в нем было слишком много жизни. И никто не замечал этого огня. До тех пор, пока он не встретил мою мать. Она мгновенно разглядела все, что нужно, под каменной жреческой маской, и так же быстро сломала этот лед.
- Кто-нибудь говорил тебе, что ты истинный сын своего отца?
- Я кажусь тебе холодным?
Лира хохотнула и перевернулась на спину.
- Ты тоже носишь маску. У него была каменная маска жреца, а у тебя - маска пресыщенного удовольствиями аристократа, который обожает жить напоказ и шокировать свет скандальными выходками.
- Побойтесь бога, мадонна. Я уже не так молод, по крайней мере, по человеческим меркам, но удовольствиями еще не пресытился. Надеюсь, меня ждут новые открытия и приключения. Мир так велик. Я объездил много стран и многое испытал, но замираю от восторга, как ребенок, при мысли об оставшейся части. Не пойдем далеко: пару дней назад я вернулся из Франции, где гостил у доброго друга. Мы сытно пообедали, отправились на верховую прогулку и так увлеклись беседой, что не заметили, как солнце начало клониться к горизонту. Мой друг предложил переночевать в маленьком монастыре, который находился неподалеку. Я заупрямился, сказав, что святость - не самое желанное блюдо на моем столе, но он настаивал с непривычной для него страстью, и пришлось подчиниться. Всю дорогу до монастыря я внутренне посмеивался: уж не хочет ли он меня чем-то удивить? Я бывал во Франции десяток раз и знаю здешние места вдоль и поперек.
Повернувшись к нему, Лира подперла голову рукой. Граф откинулся на подушки, и на его лице появилось знакомое ей выражение: он погружался в приятные и не совсем пристойные воспоминания.
- В итоге тебе пришлось вкушать скромную монастырскую трапезу и насыщаться святостью?
- Трапеза и вправду была скромной, но вкусной. Что до святости… при более близком знакомстве монастырь оказался совсем не таким скучным. Нам оказали поистине горячий прием.
- Опять будешь каяться падре на исповеди и рассказывать, как соблазнял монахинь?
- У падре случается приступ удушья, когда он видит меня издалека - об исповеди говорить не приходится.
- Монахинь и монахов? - уточнила Лира, проведя языком по губам.
Граф поднял руку в неопределенном жесте.
- Клянусь всеми святыми, дела обстояли с точностью до наоборот. Признаюсь, на первых порах я был слегка разочарован такой легкой добычей… но потом мы увлеклись и забыли про столь скучные детали. Когда-нибудь я напишу об этом.
- Буду рада прочесть. Ты знаешь, как я люблю твой слог. И не только слог.
Не дождавшись ответа, жрица протянула руку и коснулась его щеки.
- Твои мысли далеко отсюда, - сказала она. - Но не с развратными обитателями французского монастыря.
- Я думаю про Ливиана, - после короткой паузы признался граф. - Он гостил у нас вчера. Приехал после визита к дяде. Ни к еде, ни к вину почти не прикоснулся. Только и говорил, что о предстоящем переезде и работе. Даже в те дни, когда у Алонсо шли из рук вон плохо, он приезжал сюда и ни разу не упоминал ни об отце, ни о долгах, ни о том, как устал, пытаясь вытащить семью из этой ямы. С удовольствием ужинал, слушал моих музыкантов, а потом играл дуэтом с Чезаре или читал с ним анонимные эротические рукописи в библиотеке на два голоса и хохотал до слез. А сейчас в нем будто что-то умерло.
- На него слишком много свалилось. Поверь, глубоко внутри он все тот же мальчишка, который изо всех сил пытается казаться серьезным, но смеется над глупыми шутками твоего сына.
- Но надолго ли он останется таковым? Рикардо Винчелли на моей памяти ломал и взрослых мужчин. Что помешает ему сломать своего племянника?
Лира взяла его за руку и начала медленно загибать пальцы один за другим.
- Давай подумаем, - сказала она. - Стремление разрушить любые рамки, в которые его загоняют силой - не важно, нравятся они ему или нет. Острый язык. Ум. Наблюдательность. Обаяние, наконец. - Она отпустила его руку. - Синьор Рикардо недооценивает соперника.
Граф пригладил пятерней растрепавшиеся кудри и снова лег. С минуту он молча разглядывал потолок, а потом потянулся к стоявшему возле кровати столику из красного дерева и взял бокал с вином.
- Он тебе нравится? Я не про Рикардо, разумеется.
Жрица томно опустила ресницы, хотя собеседник на нее не смотрел.
- Великий Бог говорит, что скрывать свои чувства - грех. Он очаровательный юноша. Я помню его ребенком, видела, как он рос… мы так много говорили о путешествиях и других культурах. Меня подкупило не столько его обаяние, сколько любопытство, которое не исчезло и сегодня. Я часто ловила себя на мысли, что он похож на тебя.
Беззаботно рассмеявшись, граф сделал глоток вина и передал бокал Лире.
- Он влюблен в тебя без памяти.
- Прекрати, Феличе.
- Влюблен до безумия, клянусь именем своего отца. И так же безумно ревнует, когда я случайно упоминаю твое имя.
- Случайно ли? - хитро прищурилась жрица, пригубив напиток.
- Я не мучаю влюбленных юношей. Это твоя прерогатива. Не отрицай, Лира. Ведь ты не слепа. Или тебе нравится играть с ним, как кошка играет с мышью?
- Без игры удовольствие будет неполным, разве ты со мной не согласен?
- Ты играешь с огнем. У мальчишки внутри вулкан, и если он взорвется, мало не покажется.
Со смехом отмахнувшись от его слов, Лира сделала еще один глоток вина.
- Я люблю играть с огнем.
- Боги милосердные, - закатил глаза граф. - Кого я пытаюсь вразумить?
Ее палец начал выводить на его груди сложные узоры.
- Женщину из культа, последователей которого на протяжении всей истории называли безумными.
- Вот именно. Делай то, что сочтешь нужным. Но прошу тебя: не разбивай ему сердце. В его жизни было достаточно боли.
- Почему ты так о нем печешься?
- Ты и сама знаешь. Он мне как сын. У Алонсо было много положительных черт, но в отцовстве он не преуспел. Этот дом стал для Ливиана родным с тех пор, как он появился тут впервые. А с Чезаре они не друзья и даже не братья - часть одного целого. Вот только Чезаре справится со всем, перешагнет и пойдет дальше, отшутившись. Ливиан видит и понимает слишком много, чувствует слишком глубоко. Это дар, с которым нужно уметь обходиться. А он для такого чересчур молод.
- Он знает об этом? О том, что ты на самом деле к нему испытываешь?
- Он понимает это без слов. - Граф забрал у Лиры бокал и, тронув ее подбородок двумя пальцами, заставил поднять голову и посмотреть ему в глаза. - Прекрати его мучить.
- Обещаю подумать, - промурлыкала жрица.
Он вернул бокал на столик.
- О, женщины. Я проживу три вечных жизни, но никогда не пойму, что у вас на уме.
- Разве это так важно, ваша милость? Нас не нужно понимать. Мы созданы для восхищения и преклонения. Нас нужно любить.
Для ужина накануне отъезда Ливия повара расстарались вовсю. За супом минестроне на молодой фасоли под сырное ассорти последовали фаршированные хлебной крошкой и травами артишоки, за артишоками - запеченная с лимоном и шалфеем форель и паста с белыми грибами. К рыбе подали молодое белое вино. Небольшой стол на балконе был накрыт новой скатертью: тонкий лен с изящной вышивкой, купленной у знаменитых мастериц из деревни светлых эльфов. Скатерть стоила приличных денег, и еще несколько месяцев назад Ливий не мог и подумать о том, что сможет ее себе позволить. Равно как и фарфор с хрусталем, которые он приобрел там же.
Благодаря дядиной помощи он сохранил деньги, возвращенные работавшими с отцом мастерами - похоже, долги правят миром - и, к своему изумлению, осознал, что сумма вышла немаленькая. Кое-кто из мастеров принес ему украшения из храмового серебра, кое-кто драгоценные камни с уникальной огранкой. В итоге все было продано с помощью друга графа Сафьярди, опытного ювелира, способного при одном взгляде на любое изделие определить его ценность. Вернулся только перстень с зеленым бриллиантом. «Во всем Мире от силы три или четыре таких штуковины, ваша милость, - сказал ювелир Ливию. - Не знаю, сколько задолжал вашему батюшке, да упокоят первые боги его душу, этот мастер, но он безумец. Я бы не расстался с таким перстнем ни за какие деньги».
Ливий, которого украшения не интересовали, решил было подарить перстень Чезаре, но граф, сидевший чуть поодаль в комнате для гостей, вмешался в разговор. «Что там за безделушка, Филиппе?», - поинтересовался он нарочито безразличным тоном. Ювелир хмыкнул. «От такой безделушки не отказался бы и глава вампирского клана!». «Ну так продай ее Гривальду - и дело с концом, - предложил хозяин дома. - Или она ему не по карману?». «Ты же знаешь, у него нет собственных денег, - ответил Филиппе. - Всеми средствами ведает первый советник. А он, скорее, умрет, но не позволит ему столько тратить».
Граф Сафьярди перевернул страницу книги. Собаки, как всегда, дремали по обе стороны от его кресла. «Так о какой же сумме идет речь, мой друг?». Ювелир расхохотался. «Не гневи богов, Феличе. Тебе эта, как ты изволил выразиться, безделушка точно не по карману».
Стрела попала в цель. Для графа Сафьярди не было ничего хуже фразы «это вам не по карману, ваша милость». Слыша ее, он не успокаивался до тех пор, пока не приобретал желаемое. Чезаре шутил, что так отцу можно продать всю Тоскану, а то и всю Италию. Хозяин дома отложил книгу, скрестил руки на груди, совершенно забыв о присутствии Ливия, и битый час пытался выведать у несчастного Филиппе истинную цену перстня с зеленым бриллиантом. И, конечно же, преуспел. Итоговая сумма показалась Ливию чудовищной, но воспитание не позволяло спорить. Помимо прочего, он знал, что граф Сафьярди считает делом чести платить за свои «игрушки» и достаточно богат для подобных глупостей.
Впервые за долгое время Руна, Альвис, Ливий и Анигар сидели за одним столом. Еда была восхитительной, погода - великолепной: теплый вечер, легкий ветерок, приносящий из сада ароматы свежей зелени и цветов, тихие песни сверчков, полная луна и чистое небо, звезды на котором казались вытканными умелой рукой тех самых светлых эльфиек-мастериц. Вот только атмосфера за ужином напоминала то ли поминки, то ли проводы на войну. С учетом армейского прошлого дядюшки, подумал Ливий, скорее, последнее. Пару раз он пытался завести беседу, но неизменно натыкался на стену молчания.
Дитя странного союза, которого могло бы и не быть, если бы его отец не нашел в себе мужества последовать за собственным сердцем и пойти против правил. Лире всегда казалось, что ее близкий друг и любовник несет в себе отпечаток этого решительного поступка.
Почему их пути разошлись? Возможно, потому, что по возвращении в Тоскану жрица увидела совсем другого графа Сафьярди, и его светская маска показалась ей фальшивой. На смену мужчине, в котором было что-то от философа и одновременно от пирата, пришел аристократ в дорогой одежде, любивший охоту, балы и глупые интриги.
Лира уезжала, но неизменно возвращалась. Порой граф уезжал с ней, но больше он не мог позволить себе беззаботно слоняться по миру и пропадать на долгие месяцы. Когда его родители ушли искать - так в Темном мире называли ритуал, предшествующий смерти - их последним желанием было найти непутевому сыну супругу. О женитьбе граф и не думал, но последнее желание родителей свято для темного эльфа, и пришлось уступить. Его избранницей стала женщина, к которой он не питал ни намека на симпатию. Они жили под одной крышей, но двумя разными жизнями, и обоих это устраивало.
Благодаря Феличе - случайно, намеренно ли - Лира оказалась в доме семьи Винчелли и постепенно привыкла к привычкам и нравам флорентийских аристократов. Она всем сердцем любила графиню Олимпию, ее детей и находила свою прелесть в сдержанном поведении графа. Мужчина, который когда-то сорвал для нее ядовитую розу, воспитывал сына, готовил прекрасное вино, был богат, и его имя в Тоскане упоминали едва ли на чаще, чем имя великого герцога (не в лучшем ключе, так как речь шла о его бесконечных романах и эксцентричных выходках).
Здравый смысл подсказывал Лире, что в эту реку не ступить дважды, но порой она ничего не могла с собой поделать. Граф Феличе Сафьярди был для нее не просто другом и любовником. Они знали друг о друге все, были близки так, как могут быть близки две души, разделившие все радости и горести земного пути. Она могла рассказать ему все, задать любой вопрос - и не бояться осуждения. Порой он просто молчал в ответ на ее слова, и это молчание исцеляло, как мазь, которую она когда-то накладывала на его запястье.
Да, их беседы всегда заканчивались в постели. Но жрица не видела в этом ничего дурного. Если мужчине и женщине предоставляется возможность получить удовольствие, отказываться - смертный грех. Так говорит Великий Бог, и граф, даром что никогда не принимал обеты, был с ним полностью согласен. Он знал тело Лиры лучше нее самой и спустя столько лет умудрялся открывать ей новые оттенки ощущений. Ей нравился его запах, нравилось лениво перебирать его кудри, когда они лежали, не размыкая объятий, и пытались успокоить сбившееся дыхание. В том, как он целовал ее, было что-то дикое, почти первобытное - такого она не испытывала ни с одним мужчиной.
И, конечно же, Лира не забывала, что законная супруга графа находится в одной из соседних комнат. Это добавляло происходящему остроты.
И, конечно же, Лира не забывала, что законная супруга графа находится в одной из соседних комнат. Это добавляло происходящему остроты.
- Сегодня ты молчалива.
- Сожалею, что разочаровала тебя. В следующий раз буду стонать громче.
Мужчина рассмеялся и, приподнявшись, прочертил указательным пальцем видимую только ему линию на обнаженном плече гости.
- Ты невыносима.
- Разве не за это любят женщин?
- Однажды отец сказал мне: ты можешь сотворить все возможные ошибки, но не позволяй женщине завладеть твоим сердцем. Если позволишь, ты пропал.
Лира разглядывала в зеркале его лицо и растрепанные волосы. Несколько влажных прядей прилипли ко лбу и щекам, и на одно долгое мгновение она вернулась в прошлое. В те дни, когда оба они были свободны и дики. Точнее… она была свободна. А он вырвался из плена светских условностей и знал, что рано или поздно вернется, потому что статус не оставлял ему выбора.
- Ты последовал совету мудрого батюшки, Феличе?
- Конечно же, нет. Хотя бы потому, что и он ему в свое время не последовал. Десятилетиями пялился в священные книги, говорил с богами и страшно гордился принятым обетом безбрачия, но в глубине души знал, что ему уготована другая судьба. Для храмовой тишины в нем было слишком много жизни. И никто не замечал этого огня. До тех пор, пока он не встретил мою мать. Она мгновенно разглядела все, что нужно, под каменной жреческой маской, и так же быстро сломала этот лед.
- Кто-нибудь говорил тебе, что ты истинный сын своего отца?
- Я кажусь тебе холодным?
Лира хохотнула и перевернулась на спину.
- Ты тоже носишь маску. У него была каменная маска жреца, а у тебя - маска пресыщенного удовольствиями аристократа, который обожает жить напоказ и шокировать свет скандальными выходками.
- Побойтесь бога, мадонна. Я уже не так молод, по крайней мере, по человеческим меркам, но удовольствиями еще не пресытился. Надеюсь, меня ждут новые открытия и приключения. Мир так велик. Я объездил много стран и многое испытал, но замираю от восторга, как ребенок, при мысли об оставшейся части. Не пойдем далеко: пару дней назад я вернулся из Франции, где гостил у доброго друга. Мы сытно пообедали, отправились на верховую прогулку и так увлеклись беседой, что не заметили, как солнце начало клониться к горизонту. Мой друг предложил переночевать в маленьком монастыре, который находился неподалеку. Я заупрямился, сказав, что святость - не самое желанное блюдо на моем столе, но он настаивал с непривычной для него страстью, и пришлось подчиниться. Всю дорогу до монастыря я внутренне посмеивался: уж не хочет ли он меня чем-то удивить? Я бывал во Франции десяток раз и знаю здешние места вдоль и поперек.
Повернувшись к нему, Лира подперла голову рукой. Граф откинулся на подушки, и на его лице появилось знакомое ей выражение: он погружался в приятные и не совсем пристойные воспоминания.
- В итоге тебе пришлось вкушать скромную монастырскую трапезу и насыщаться святостью?
- Трапеза и вправду была скромной, но вкусной. Что до святости… при более близком знакомстве монастырь оказался совсем не таким скучным. Нам оказали поистине горячий прием.
- Опять будешь каяться падре на исповеди и рассказывать, как соблазнял монахинь?
- У падре случается приступ удушья, когда он видит меня издалека - об исповеди говорить не приходится.
- Монахинь и монахов? - уточнила Лира, проведя языком по губам.
Граф поднял руку в неопределенном жесте.
- Клянусь всеми святыми, дела обстояли с точностью до наоборот. Признаюсь, на первых порах я был слегка разочарован такой легкой добычей… но потом мы увлеклись и забыли про столь скучные детали. Когда-нибудь я напишу об этом.
- Буду рада прочесть. Ты знаешь, как я люблю твой слог. И не только слог.
Не дождавшись ответа, жрица протянула руку и коснулась его щеки.
- Твои мысли далеко отсюда, - сказала она. - Но не с развратными обитателями французского монастыря.
- Я думаю про Ливиана, - после короткой паузы признался граф. - Он гостил у нас вчера. Приехал после визита к дяде. Ни к еде, ни к вину почти не прикоснулся. Только и говорил, что о предстоящем переезде и работе. Даже в те дни, когда у Алонсо шли из рук вон плохо, он приезжал сюда и ни разу не упоминал ни об отце, ни о долгах, ни о том, как устал, пытаясь вытащить семью из этой ямы. С удовольствием ужинал, слушал моих музыкантов, а потом играл дуэтом с Чезаре или читал с ним анонимные эротические рукописи в библиотеке на два голоса и хохотал до слез. А сейчас в нем будто что-то умерло.
- На него слишком много свалилось. Поверь, глубоко внутри он все тот же мальчишка, который изо всех сил пытается казаться серьезным, но смеется над глупыми шутками твоего сына.
- Но надолго ли он останется таковым? Рикардо Винчелли на моей памяти ломал и взрослых мужчин. Что помешает ему сломать своего племянника?
Лира взяла его за руку и начала медленно загибать пальцы один за другим.
- Давай подумаем, - сказала она. - Стремление разрушить любые рамки, в которые его загоняют силой - не важно, нравятся они ему или нет. Острый язык. Ум. Наблюдательность. Обаяние, наконец. - Она отпустила его руку. - Синьор Рикардо недооценивает соперника.
Граф пригладил пятерней растрепавшиеся кудри и снова лег. С минуту он молча разглядывал потолок, а потом потянулся к стоявшему возле кровати столику из красного дерева и взял бокал с вином.
- Он тебе нравится? Я не про Рикардо, разумеется.
Жрица томно опустила ресницы, хотя собеседник на нее не смотрел.
- Великий Бог говорит, что скрывать свои чувства - грех. Он очаровательный юноша. Я помню его ребенком, видела, как он рос… мы так много говорили о путешествиях и других культурах. Меня подкупило не столько его обаяние, сколько любопытство, которое не исчезло и сегодня. Я часто ловила себя на мысли, что он похож на тебя.
Беззаботно рассмеявшись, граф сделал глоток вина и передал бокал Лире.
- Он влюблен в тебя без памяти.
- Прекрати, Феличе.
- Влюблен до безумия, клянусь именем своего отца. И так же безумно ревнует, когда я случайно упоминаю твое имя.
- Случайно ли? - хитро прищурилась жрица, пригубив напиток.
- Я не мучаю влюбленных юношей. Это твоя прерогатива. Не отрицай, Лира. Ведь ты не слепа. Или тебе нравится играть с ним, как кошка играет с мышью?
- Без игры удовольствие будет неполным, разве ты со мной не согласен?
- Ты играешь с огнем. У мальчишки внутри вулкан, и если он взорвется, мало не покажется.
Со смехом отмахнувшись от его слов, Лира сделала еще один глоток вина.
- Я люблю играть с огнем.
- Боги милосердные, - закатил глаза граф. - Кого я пытаюсь вразумить?
Ее палец начал выводить на его груди сложные узоры.
- Женщину из культа, последователей которого на протяжении всей истории называли безумными.
- Вот именно. Делай то, что сочтешь нужным. Но прошу тебя: не разбивай ему сердце. В его жизни было достаточно боли.
- Почему ты так о нем печешься?
- Ты и сама знаешь. Он мне как сын. У Алонсо было много положительных черт, но в отцовстве он не преуспел. Этот дом стал для Ливиана родным с тех пор, как он появился тут впервые. А с Чезаре они не друзья и даже не братья - часть одного целого. Вот только Чезаре справится со всем, перешагнет и пойдет дальше, отшутившись. Ливиан видит и понимает слишком много, чувствует слишком глубоко. Это дар, с которым нужно уметь обходиться. А он для такого чересчур молод.
- Он знает об этом? О том, что ты на самом деле к нему испытываешь?
- Он понимает это без слов. - Граф забрал у Лиры бокал и, тронув ее подбородок двумя пальцами, заставил поднять голову и посмотреть ему в глаза. - Прекрати его мучить.
- Обещаю подумать, - промурлыкала жрица.
Он вернул бокал на столик.
- О, женщины. Я проживу три вечных жизни, но никогда не пойму, что у вас на уме.
- Разве это так важно, ваша милость? Нас не нужно понимать. Мы созданы для восхищения и преклонения. Нас нужно любить.
Глава девятая
Для ужина накануне отъезда Ливия повара расстарались вовсю. За супом минестроне на молодой фасоли под сырное ассорти последовали фаршированные хлебной крошкой и травами артишоки, за артишоками - запеченная с лимоном и шалфеем форель и паста с белыми грибами. К рыбе подали молодое белое вино. Небольшой стол на балконе был накрыт новой скатертью: тонкий лен с изящной вышивкой, купленной у знаменитых мастериц из деревни светлых эльфов. Скатерть стоила приличных денег, и еще несколько месяцев назад Ливий не мог и подумать о том, что сможет ее себе позволить. Равно как и фарфор с хрусталем, которые он приобрел там же.
Благодаря дядиной помощи он сохранил деньги, возвращенные работавшими с отцом мастерами - похоже, долги правят миром - и, к своему изумлению, осознал, что сумма вышла немаленькая. Кое-кто из мастеров принес ему украшения из храмового серебра, кое-кто драгоценные камни с уникальной огранкой. В итоге все было продано с помощью друга графа Сафьярди, опытного ювелира, способного при одном взгляде на любое изделие определить его ценность. Вернулся только перстень с зеленым бриллиантом. «Во всем Мире от силы три или четыре таких штуковины, ваша милость, - сказал ювелир Ливию. - Не знаю, сколько задолжал вашему батюшке, да упокоят первые боги его душу, этот мастер, но он безумец. Я бы не расстался с таким перстнем ни за какие деньги».
Ливий, которого украшения не интересовали, решил было подарить перстень Чезаре, но граф, сидевший чуть поодаль в комнате для гостей, вмешался в разговор. «Что там за безделушка, Филиппе?», - поинтересовался он нарочито безразличным тоном. Ювелир хмыкнул. «От такой безделушки не отказался бы и глава вампирского клана!». «Ну так продай ее Гривальду - и дело с концом, - предложил хозяин дома. - Или она ему не по карману?». «Ты же знаешь, у него нет собственных денег, - ответил Филиппе. - Всеми средствами ведает первый советник. А он, скорее, умрет, но не позволит ему столько тратить».
Граф Сафьярди перевернул страницу книги. Собаки, как всегда, дремали по обе стороны от его кресла. «Так о какой же сумме идет речь, мой друг?». Ювелир расхохотался. «Не гневи богов, Феличе. Тебе эта, как ты изволил выразиться, безделушка точно не по карману».
Стрела попала в цель. Для графа Сафьярди не было ничего хуже фразы «это вам не по карману, ваша милость». Слыша ее, он не успокаивался до тех пор, пока не приобретал желаемое. Чезаре шутил, что так отцу можно продать всю Тоскану, а то и всю Италию. Хозяин дома отложил книгу, скрестил руки на груди, совершенно забыв о присутствии Ливия, и битый час пытался выведать у несчастного Филиппе истинную цену перстня с зеленым бриллиантом. И, конечно же, преуспел. Итоговая сумма показалась Ливию чудовищной, но воспитание не позволяло спорить. Помимо прочего, он знал, что граф Сафьярди считает делом чести платить за свои «игрушки» и достаточно богат для подобных глупостей.
Впервые за долгое время Руна, Альвис, Ливий и Анигар сидели за одним столом. Еда была восхитительной, погода - великолепной: теплый вечер, легкий ветерок, приносящий из сада ароматы свежей зелени и цветов, тихие песни сверчков, полная луна и чистое небо, звезды на котором казались вытканными умелой рукой тех самых светлых эльфиек-мастериц. Вот только атмосфера за ужином напоминала то ли поминки, то ли проводы на войну. С учетом армейского прошлого дядюшки, подумал Ливий, скорее, последнее. Пару раз он пытался завести беседу, но неизменно натыкался на стену молчания.
