Басов эту тенденцию решительно переломил. Первое, что он сделал, это уничтожил очаги на кухнях, а память о них вытоптал. Теперь Зиаис в городе, а Ефимия в усадьбе готовили пищу на печках по характеристикам максимально приближенным к русской. Они даже обзавелись таким полезными приспособлениями как ухват и чапельник. Ну и еда, конечно, получалась не в пример сготовленной на очаге. Домашние разницу сразу почувствовали.
Но на достигнутом Басов останавливаться не собирался. Те же горшечники, которые уже освоили кирпич нужного размера, получили заказ еще на несколько сотен. Басов решительно изменил архитектуру, как городского дома, так и усадьбы, внедрив в нее голландские печи. Крыши украсились несколькими трубами, из которых красивыми завитками пошел дым. Так как налог с дыма Басов платить не собирался, понятно, что количество труб его мало смущало. В комнатах сразу стало можно жить.
Проблема встала перед ним, когда назрел вопрос горячей воды. Народу в усадьбе уже было много и Серега, особо не заморачиваясь, предложил построить баню, тем более, что особой проблемы для здешних плотников это не представляло. Правда, когда Басов увидел, как они рубят угол, он едва всех не уволил при помощи своих воинов. Но обошлось, пришла Златка, отвлекла, а потом Басов и сам успокоился и показал, как надо. Правда, знал он в основном теоретически, но на этот случай хватило. А вот печку в бане он сложил сам, вмазав туда большой бак, присланный через портал. И опробовал баню сам, допустив только Серегу.
Когда они вышли оттуда, обмотав полотенца вокруг бедер, красные, распаренные с прилипшими дубовыми листьями (веники пришлось применять дубовые в связи с отсутствием березы), к ним с плачем бросились Златка и Дригиса. На недоуменный вопрос, мол, а в чем дело, девчонки рассказали, что, когда из бани стали доноситься страшные вопли, а из продухов повалил пар, они жутко испугались и позвали воинов, потому что думали, что на их мужчин напали демоны. Воины действительно присутствовали и были очень обеспокоены. Но когда Басов прочитал собравшимся краткий курс о принципах русской бани, беспокойство несколько спало, но никто почему-то воодушевляющему примеру не последовал.
Но баня баней, а не станешь же ее топить с утра до вечера. Нужно было сделать что-то простое на каждый день. Напрашивался дровяной титан. То есть еще одна печка. Да ну ее совсем, подумал Басов и пошел по другому пути. Он разломал с таким трудом сделанную печь на кухне, оставив Ефимию временно без работы, а все население усадьбы переведя на сухомятку.
После этого Басов с Серегой, мешая друг другу, ударяясь локтями и коленками и ругаясь по-своему, притащили и водрузили на место разломанной трубы высокий бак. Бак представлял собой доработанный огнетрубный котел, изготовленный по конфигурации печной трубы. Басову он встал в метретес оливкового масла или в сорок драхм. Так что ребята на заводе радовались деньгам, а Басов возможности всегда иметь под рукой горячую воду. Новшество первой оценила вернувшаяся Ефимия. Сначала она, конечно, ворчала по поводу изменившегося не в лучшую сторону внешнего вида ее драгоценной печки. Зато потом, когда надо было помыть посуду, а из крана над раковиной пошла горячая вода, бедная тетка сначала испугалась, призывая всех богов, а потом увидела хитро улыбающегося Басова и гналась за ним с тряпкой по всему первому этажу, пока он не скрылся в таблинуме, где и заперся. А Ефимия гордо прошествовала на кухню, где радовалась уже в одиночестве.
Пока Басов священнодействовал с печами, Серега закупил у лесоторговца некондиционные стволы, разделал их при помощи двуручной пилы и двух тружеников на чурбаки, потом таким же манером поколол, и образовавшуюся кучу дров сложил в высокие поленницы уже самостоятельно, потому что никто этим искусством не владел.
Подготовившись к зиме, так сказать, технически, Басов задумался над индивидуальным утеплением каждого члена своего маленького общества. Когда люди находились под крышей – проблем не возникало, можно было ходить в чем хочешь. А вот на улице, да еще и в городе общественная мораль запросто могла причислить того, кто нетрадиционно утеплялся к презренным варварам. Пока было относительно тепло, Басов общественных норм и местной моды старался придерживаться, но когда простыла и заболела младшая дочь Никитоса, решил плюнуть и на то, и на другое. Майю вылечили и поставили на ноги народными средствами плюс тем, что Юрка закупил в тамошней аптеке. На всякий пожарный Басов попросил его создать приличный запас самых ходовых лекарств и аптека, похоже, сделала на этом хорошую выручку.
Плевать на моду Басов решил постепенно. Сперва он одел всех женщин, как наиболее ценных и уязвимых, в теплое белье. Это было целой революцией, вернее, бунтом, потому что он был жестоко подавлен. Дольше всех почему-то сопротивлялась Ефимия, хотя уж она-то гречанкой никак не была и делала это исключительно из вредности. Да и на улицу она выходила реже всех, потому что к этому времени она даже на базар перестала ездить. Другие люди нашлись. Она сдалась только тогда, когда Басов пригрозил продать ее скифам в качестве наложницы.
С другими женщинами было проще. При этом не надо думать, что Басов, пользуясь служебным положением и собственным статусом, лично занимался раздеванием и одеванием женщин. Нет, у него для этого дела были надежные помощницы.
Начал он, что естественно, с Златки. Тщательно ее обмерив, он заказал Юрке целый набор одежды, да еще в двух экземплярах. Дело было в конце сентября, и нырять в переход еще можно было без гидрокостюма. Полученную партию одежды он принес в спальню и призвал к себе Златку. Принуждать ее не пришлось. Как настоящая женщина она набросилась на груду тряпок и перемерила все по нескольку раз. Особый пиетет у нее вызвал толстый свитер. Ничего похожего в городе и окрестностях не было, и Басов подозревал, что не будет еще несколько веков. А пока он полюбовался стройной девчонкой в теплых колготках, теплой длинной юбке, свитере и пуховике и сказал:
- Ну теперь я за зиму спокоен.
Приходящий столяр тут же получил заказ на изготовление нескольких платяных шкафов.
После испытаний на Златке, Басов вызвал Дригису, а чтобы Серега не обиделся, то и его. Когда Дригиса увидела подругу в новой одежде, она сначала впала в заторможенное состояние, а потом набросилась на Серегу с воплем «я тоже хочу!» Серега беспомощно посмотрел на Басова. Тот загадочно усмехнулся и передал ему таблицу замеров и определения размеров. Обрадованный Серега, схватив подмышку Дригису, удалился.
Ну а дальше пошло как по накатанной. Девчонки взяли в оборот всех теток усадьбы. Причем приходящих поденщиц строго предупреждали, чтобы одежду в городе не демонстрировали. Таким выдавали суконные пеплосы, которые скрывали фигуру не хуже паранджи. А вот теплые платки было не скрыть и пришлось запустить их в оборот, начав продавать в лавке Никитоса как эксклюзивный восточный товар. Странно, конечно, выглядели богатые женщины Херсонеса, шествуя по улице в пеплосе и павловском цветастом платке.
Проблему с обувью решили еще проще. Юрка закупил сразу три десятка пар теплых кожаных полусапожек и все Басовские дамы оказались обуты. Правда, для мелких девчонок пришлось-таки покупать нечто эксклюзивное, потому что во взрослые размеры они не вписывались.
Покончив с утеплением женщин, Басов взялся за мужчин. С этими было намного проще. Он одел их без особых изысков в турецкие джинсы, свитера крупной вязки и теплые куртки. На ноги пошли грубые ботинки, а на головы вязаные шапочки. Что интересно, молва погуляла-погуляла и как-то быстро сошла на нет. Мало того, в городе стали появляться подражатели и к Никитосу, у которого очень вовремя появились в продаже и шапочки, и носки, и даже ботинки пошли покупатели. Причем не только розничные, но и оптовые, потому что товаром заинтересовались и Керкинитида и Калос-Лимен. Поговаривали, что и Пантикапей пытался закупить партию, но у Никитоса, как назло, кончился товар. Кстати, в самом городе и окрестностях держали прорву овец. Конечно это были далеко не мериносы, но шерсть от них была вполне себе ничего, и грубая пряжа из нее отлично получалась.
Пока Басов развлекался с примерками, предприимчивый Никитос взялся скупать по окрестностям шерсть, благо было на что, и отдавать в обработку нескольким городским женщинам, которые с радостью взялись за подработку. У них, конечно, получалась далеко не фабричная нитка, но зато своя и практически даром. А уж, как и что из этой нитки вязать и крючком, и спицами Басов по настоянию Никитоса выяснил по своей литературе. Сначала задействовали Элину с девчонками и, когда дело пошло, опять наняли поденщиц. Вот тут-то пантикапейские купцы и оторвались, забрав все шапки, носки и шарфы.
Где-то в середине октября в усадьбу перебрался главный мореход. Первые несколько дней он приходил в себя, и даже город не посещал. Ему вполне хватало общения с Ефимией и Прошкой. Ефимия его кормила и поила, а Прошка рассказывал все про город. Прошка за прошедшее время уже сносно выучился говорить на смешанном греко-русском диалекте, который прекрасно понимали все в усадьбе. А вот Златка с Дригисой хоть и с жутким акцентом, но говорили только по-русски и считали себя усадебной аристократией, и не без основания. Так что Вовану по части языкознания особо напрягаться как бы и не стоило.
Однако, определив по Вованову выражению глаз, что он уже частично пришел в себя, Басов все-таки настоял, чтобы он греческий подучил, потому что в Гераклее русский не знают почему-то вообще. Вован заявил, что он хоть сейчас и отправился на берег инспектировать корабль. А примерно через неделю, овладев несколькими десятками слов, набив трюмы, как местным, так и неместным товаром и взяв в команду в качестве юнг двоих Прошкиных знакомцев, а также Никитоса в качестве главкупца, Вован отчалил в направлении Гераклеи.
Никитоса его родные провожали, как будто Вован был Хароном, а плыть собирался через Лету. Никитосу только что обол в рот не положили. Жена причитала как по покойнику, дочки, еще ничего не понимая, тем не менее, вторили матери. Даже новая рабыня, заменившая Дригису, и та слезу пустила. Чем-то ее Никитос, видно, задел. Впрочем, Басов предпочитал в такие подробности не вдаваться. В лавке на подмене остался Петрос, и Никитос надеялся на него словно на самого себя. Пацан был не чета безалаберному Прошке (ну, якобы безалаберному). Прошка, кстати, тоже болтался в числе провожающих, но несколько по другой причине – его друзья уходили в первое в жизни плаванье, и он им даже немного завидовал. Но не потому, что пацаны уходили в плаванье, стоило только пожелать и дядька Александрос моментально пристроит его на корабль, а потому, что пацаны становились на свою дорогу. Сам-то он давно, как считал Прошка, и прочно на нее встал. А вот тем, кто только-только, он завидовал.
Вован уводил корабль от пристани усадьбы, поэтому посторонних при провожании не было – только свои. Толстый Алкеон был не в счет. Он заехал по делу, ну а уж коли выпала такая возможность, решил и проводить. Алкеон прочно сел на торговлю со скифами. Другие купцы, которые скупали у них зерно, шкуры и разные ремесленные поделки, были ему не конкуренты, потому что хитрый Алкеон сумел дать взятку паре первых лиц в царском окружении. Причем взятку не драхмами, а коньяком. Здесь у него конкурентов не было. Пришедшие в себя царедворцы столь бурно приветствовали желание Алкеона немного поторговать, что ему стало страшновато. Но Басов снабдил его еще одной партией бутылок, и повторная взятка вывела Алкеона на богатый и обширный скифский рынок.
Так что, Вованов корабль, названный без затей, но с дальним прицелом «Громовержец», нес толику Алкеонова товара, упакованного в новомодную бочкотару, изделия Серегиного бондарного заводика.
С той поры Вован сделал уже пару рейсов. Установка шлюпочного компаса, снятого с бота, себя полностью оправдала. Вован откопал на барахолке старый секстан и, починив его на коленке, приспособил к делу. Правда, в обоих рейсах он использовался больше для понтов. Но само наличие его на борту придавало капитану уверенности, а уверенный в себе капитан, это наполовину благополучный рейс.
Первый же Вованов рейс принес неплохую прибыль. Мало того, что Никитос открыл там типа филиала своей лавки, для розничной торговли разными диковинами и этими диковинами ее снабдил, правда, в ограниченном количестве. Но никто не мог ожидать (кроме Басова, но тот был не совсем уверен) что самым большим спросом будет пользоваться Алкеоновское скифское зерно, расфасованное в бочки, хотя буквально рядом стояло то же зерно в пифосах. И Вован, и Никитос дружно подозревали, что это в основном из-за бочек.
Серега схватился за голову, у него не была еще толком отработана технология, и бочки пока делались только одного типоразмера и по одной штуке в день. А Вован собирался в следующий рейс уже через три дня. А надо сказать, что при благоприятном ветре с вестовых румбов где-то баллов в пять, он добежал до Гераклеи за пару суток. А так как ветер практически не поменялся, то обратный путь занял столько же времени. Для построенной Басовым шхуны сто шестьдесят миль, как выяснилось, это семечки.
Вован ходил по усадьбе гоголем. Он даже пить бросил. Он опять почувствовал себя моряком, опять понял, что нужен, и нужен всем, и он здесь не Вован, а Владимир Александрович. Двое Прошкиных корешей, ходивших с ним юнгами, сопровождали его везде, держась почтительным хвостом в паре шагов сзади. Вован моментально приобрел в городе широкую известность. Приморский город очень уважал знаменитых капитанов, а Вован своим рейсом сразу вошел в круг самых знаменитых. И ничего, как выяснилось, что он был варваром. В среде моряков не происхождение ценилось, а умение и удача. А Вован своим рейсом через Понт доказал всем, что обладает и тем и другим.
После первого удачного рейса по городу стали ходить смутные слухи, которые оформились в конкретику только, когда Вован благополучно вернулся из третьего. При этом ни сам Вован, ни кто-либо из усадьбы не приложили к этому ни малейшего усилия, все сделали отпущенные по домам матросы и двое юнг. Четверо матросов умудрились за двое суток поставить на уши не такой уж маленький город. Во-первых, они закатили в портовой таверне такой симпосион, что на звуки его сбежался весь порт. И каждый из сбежавшихся захотел узнать, по какому поводу выпивка. И тогда наступил черед, во-вторых. Рассказ моряков просто потряс окружающих. Потряс настолько, что ему не поверил буквально никто. Обиженные обвинением во лжи, моряки полезли в драку и успели доказать свою невиновность всего-то двум из нескольких десятков, прежде чем были погребены под телами.
Выбравшись из свалки сильно потрепанными, они плюнули на продолжающую шевелиться кучу-малу, и, обнявшись, отправились домой, сильно качаясь, словно на штормовой палубе. Нет, не зря они долго общались со своим капитаном. Он, как выяснилось, выучил их не только шкоты тянуть, и ночной город услышал:
Oh, my name is Captain Kidd…
Буквально на следующий день к Басову явилась представительная делегация купцов. Из их витиеватых речей Басов понял, купцы желают зафрахтовать его корабль для перевозки своих товаров в Гераклею.
Но на достигнутом Басов останавливаться не собирался. Те же горшечники, которые уже освоили кирпич нужного размера, получили заказ еще на несколько сотен. Басов решительно изменил архитектуру, как городского дома, так и усадьбы, внедрив в нее голландские печи. Крыши украсились несколькими трубами, из которых красивыми завитками пошел дым. Так как налог с дыма Басов платить не собирался, понятно, что количество труб его мало смущало. В комнатах сразу стало можно жить.
Проблема встала перед ним, когда назрел вопрос горячей воды. Народу в усадьбе уже было много и Серега, особо не заморачиваясь, предложил построить баню, тем более, что особой проблемы для здешних плотников это не представляло. Правда, когда Басов увидел, как они рубят угол, он едва всех не уволил при помощи своих воинов. Но обошлось, пришла Златка, отвлекла, а потом Басов и сам успокоился и показал, как надо. Правда, знал он в основном теоретически, но на этот случай хватило. А вот печку в бане он сложил сам, вмазав туда большой бак, присланный через портал. И опробовал баню сам, допустив только Серегу.
Когда они вышли оттуда, обмотав полотенца вокруг бедер, красные, распаренные с прилипшими дубовыми листьями (веники пришлось применять дубовые в связи с отсутствием березы), к ним с плачем бросились Златка и Дригиса. На недоуменный вопрос, мол, а в чем дело, девчонки рассказали, что, когда из бани стали доноситься страшные вопли, а из продухов повалил пар, они жутко испугались и позвали воинов, потому что думали, что на их мужчин напали демоны. Воины действительно присутствовали и были очень обеспокоены. Но когда Басов прочитал собравшимся краткий курс о принципах русской бани, беспокойство несколько спало, но никто почему-то воодушевляющему примеру не последовал.
Но баня баней, а не станешь же ее топить с утра до вечера. Нужно было сделать что-то простое на каждый день. Напрашивался дровяной титан. То есть еще одна печка. Да ну ее совсем, подумал Басов и пошел по другому пути. Он разломал с таким трудом сделанную печь на кухне, оставив Ефимию временно без работы, а все население усадьбы переведя на сухомятку.
После этого Басов с Серегой, мешая друг другу, ударяясь локтями и коленками и ругаясь по-своему, притащили и водрузили на место разломанной трубы высокий бак. Бак представлял собой доработанный огнетрубный котел, изготовленный по конфигурации печной трубы. Басову он встал в метретес оливкового масла или в сорок драхм. Так что ребята на заводе радовались деньгам, а Басов возможности всегда иметь под рукой горячую воду. Новшество первой оценила вернувшаяся Ефимия. Сначала она, конечно, ворчала по поводу изменившегося не в лучшую сторону внешнего вида ее драгоценной печки. Зато потом, когда надо было помыть посуду, а из крана над раковиной пошла горячая вода, бедная тетка сначала испугалась, призывая всех богов, а потом увидела хитро улыбающегося Басова и гналась за ним с тряпкой по всему первому этажу, пока он не скрылся в таблинуме, где и заперся. А Ефимия гордо прошествовала на кухню, где радовалась уже в одиночестве.
Пока Басов священнодействовал с печами, Серега закупил у лесоторговца некондиционные стволы, разделал их при помощи двуручной пилы и двух тружеников на чурбаки, потом таким же манером поколол, и образовавшуюся кучу дров сложил в высокие поленницы уже самостоятельно, потому что никто этим искусством не владел.
Подготовившись к зиме, так сказать, технически, Басов задумался над индивидуальным утеплением каждого члена своего маленького общества. Когда люди находились под крышей – проблем не возникало, можно было ходить в чем хочешь. А вот на улице, да еще и в городе общественная мораль запросто могла причислить того, кто нетрадиционно утеплялся к презренным варварам. Пока было относительно тепло, Басов общественных норм и местной моды старался придерживаться, но когда простыла и заболела младшая дочь Никитоса, решил плюнуть и на то, и на другое. Майю вылечили и поставили на ноги народными средствами плюс тем, что Юрка закупил в тамошней аптеке. На всякий пожарный Басов попросил его создать приличный запас самых ходовых лекарств и аптека, похоже, сделала на этом хорошую выручку.
Плевать на моду Басов решил постепенно. Сперва он одел всех женщин, как наиболее ценных и уязвимых, в теплое белье. Это было целой революцией, вернее, бунтом, потому что он был жестоко подавлен. Дольше всех почему-то сопротивлялась Ефимия, хотя уж она-то гречанкой никак не была и делала это исключительно из вредности. Да и на улицу она выходила реже всех, потому что к этому времени она даже на базар перестала ездить. Другие люди нашлись. Она сдалась только тогда, когда Басов пригрозил продать ее скифам в качестве наложницы.
С другими женщинами было проще. При этом не надо думать, что Басов, пользуясь служебным положением и собственным статусом, лично занимался раздеванием и одеванием женщин. Нет, у него для этого дела были надежные помощницы.
Начал он, что естественно, с Златки. Тщательно ее обмерив, он заказал Юрке целый набор одежды, да еще в двух экземплярах. Дело было в конце сентября, и нырять в переход еще можно было без гидрокостюма. Полученную партию одежды он принес в спальню и призвал к себе Златку. Принуждать ее не пришлось. Как настоящая женщина она набросилась на груду тряпок и перемерила все по нескольку раз. Особый пиетет у нее вызвал толстый свитер. Ничего похожего в городе и окрестностях не было, и Басов подозревал, что не будет еще несколько веков. А пока он полюбовался стройной девчонкой в теплых колготках, теплой длинной юбке, свитере и пуховике и сказал:
- Ну теперь я за зиму спокоен.
Приходящий столяр тут же получил заказ на изготовление нескольких платяных шкафов.
После испытаний на Златке, Басов вызвал Дригису, а чтобы Серега не обиделся, то и его. Когда Дригиса увидела подругу в новой одежде, она сначала впала в заторможенное состояние, а потом набросилась на Серегу с воплем «я тоже хочу!» Серега беспомощно посмотрел на Басова. Тот загадочно усмехнулся и передал ему таблицу замеров и определения размеров. Обрадованный Серега, схватив подмышку Дригису, удалился.
Ну а дальше пошло как по накатанной. Девчонки взяли в оборот всех теток усадьбы. Причем приходящих поденщиц строго предупреждали, чтобы одежду в городе не демонстрировали. Таким выдавали суконные пеплосы, которые скрывали фигуру не хуже паранджи. А вот теплые платки было не скрыть и пришлось запустить их в оборот, начав продавать в лавке Никитоса как эксклюзивный восточный товар. Странно, конечно, выглядели богатые женщины Херсонеса, шествуя по улице в пеплосе и павловском цветастом платке.
Проблему с обувью решили еще проще. Юрка закупил сразу три десятка пар теплых кожаных полусапожек и все Басовские дамы оказались обуты. Правда, для мелких девчонок пришлось-таки покупать нечто эксклюзивное, потому что во взрослые размеры они не вписывались.
Покончив с утеплением женщин, Басов взялся за мужчин. С этими было намного проще. Он одел их без особых изысков в турецкие джинсы, свитера крупной вязки и теплые куртки. На ноги пошли грубые ботинки, а на головы вязаные шапочки. Что интересно, молва погуляла-погуляла и как-то быстро сошла на нет. Мало того, в городе стали появляться подражатели и к Никитосу, у которого очень вовремя появились в продаже и шапочки, и носки, и даже ботинки пошли покупатели. Причем не только розничные, но и оптовые, потому что товаром заинтересовались и Керкинитида и Калос-Лимен. Поговаривали, что и Пантикапей пытался закупить партию, но у Никитоса, как назло, кончился товар. Кстати, в самом городе и окрестностях держали прорву овец. Конечно это были далеко не мериносы, но шерсть от них была вполне себе ничего, и грубая пряжа из нее отлично получалась.
Пока Басов развлекался с примерками, предприимчивый Никитос взялся скупать по окрестностям шерсть, благо было на что, и отдавать в обработку нескольким городским женщинам, которые с радостью взялись за подработку. У них, конечно, получалась далеко не фабричная нитка, но зато своя и практически даром. А уж, как и что из этой нитки вязать и крючком, и спицами Басов по настоянию Никитоса выяснил по своей литературе. Сначала задействовали Элину с девчонками и, когда дело пошло, опять наняли поденщиц. Вот тут-то пантикапейские купцы и оторвались, забрав все шапки, носки и шарфы.
Где-то в середине октября в усадьбу перебрался главный мореход. Первые несколько дней он приходил в себя, и даже город не посещал. Ему вполне хватало общения с Ефимией и Прошкой. Ефимия его кормила и поила, а Прошка рассказывал все про город. Прошка за прошедшее время уже сносно выучился говорить на смешанном греко-русском диалекте, который прекрасно понимали все в усадьбе. А вот Златка с Дригисой хоть и с жутким акцентом, но говорили только по-русски и считали себя усадебной аристократией, и не без основания. Так что Вовану по части языкознания особо напрягаться как бы и не стоило.
Однако, определив по Вованову выражению глаз, что он уже частично пришел в себя, Басов все-таки настоял, чтобы он греческий подучил, потому что в Гераклее русский не знают почему-то вообще. Вован заявил, что он хоть сейчас и отправился на берег инспектировать корабль. А примерно через неделю, овладев несколькими десятками слов, набив трюмы, как местным, так и неместным товаром и взяв в команду в качестве юнг двоих Прошкиных знакомцев, а также Никитоса в качестве главкупца, Вован отчалил в направлении Гераклеи.
Никитоса его родные провожали, как будто Вован был Хароном, а плыть собирался через Лету. Никитосу только что обол в рот не положили. Жена причитала как по покойнику, дочки, еще ничего не понимая, тем не менее, вторили матери. Даже новая рабыня, заменившая Дригису, и та слезу пустила. Чем-то ее Никитос, видно, задел. Впрочем, Басов предпочитал в такие подробности не вдаваться. В лавке на подмене остался Петрос, и Никитос надеялся на него словно на самого себя. Пацан был не чета безалаберному Прошке (ну, якобы безалаберному). Прошка, кстати, тоже болтался в числе провожающих, но несколько по другой причине – его друзья уходили в первое в жизни плаванье, и он им даже немного завидовал. Но не потому, что пацаны уходили в плаванье, стоило только пожелать и дядька Александрос моментально пристроит его на корабль, а потому, что пацаны становились на свою дорогу. Сам-то он давно, как считал Прошка, и прочно на нее встал. А вот тем, кто только-только, он завидовал.
Вован уводил корабль от пристани усадьбы, поэтому посторонних при провожании не было – только свои. Толстый Алкеон был не в счет. Он заехал по делу, ну а уж коли выпала такая возможность, решил и проводить. Алкеон прочно сел на торговлю со скифами. Другие купцы, которые скупали у них зерно, шкуры и разные ремесленные поделки, были ему не конкуренты, потому что хитрый Алкеон сумел дать взятку паре первых лиц в царском окружении. Причем взятку не драхмами, а коньяком. Здесь у него конкурентов не было. Пришедшие в себя царедворцы столь бурно приветствовали желание Алкеона немного поторговать, что ему стало страшновато. Но Басов снабдил его еще одной партией бутылок, и повторная взятка вывела Алкеона на богатый и обширный скифский рынок.
Так что, Вованов корабль, названный без затей, но с дальним прицелом «Громовержец», нес толику Алкеонова товара, упакованного в новомодную бочкотару, изделия Серегиного бондарного заводика.
С той поры Вован сделал уже пару рейсов. Установка шлюпочного компаса, снятого с бота, себя полностью оправдала. Вован откопал на барахолке старый секстан и, починив его на коленке, приспособил к делу. Правда, в обоих рейсах он использовался больше для понтов. Но само наличие его на борту придавало капитану уверенности, а уверенный в себе капитан, это наполовину благополучный рейс.
Первый же Вованов рейс принес неплохую прибыль. Мало того, что Никитос открыл там типа филиала своей лавки, для розничной торговли разными диковинами и этими диковинами ее снабдил, правда, в ограниченном количестве. Но никто не мог ожидать (кроме Басова, но тот был не совсем уверен) что самым большим спросом будет пользоваться Алкеоновское скифское зерно, расфасованное в бочки, хотя буквально рядом стояло то же зерно в пифосах. И Вован, и Никитос дружно подозревали, что это в основном из-за бочек.
Серега схватился за голову, у него не была еще толком отработана технология, и бочки пока делались только одного типоразмера и по одной штуке в день. А Вован собирался в следующий рейс уже через три дня. А надо сказать, что при благоприятном ветре с вестовых румбов где-то баллов в пять, он добежал до Гераклеи за пару суток. А так как ветер практически не поменялся, то обратный путь занял столько же времени. Для построенной Басовым шхуны сто шестьдесят миль, как выяснилось, это семечки.
Вован ходил по усадьбе гоголем. Он даже пить бросил. Он опять почувствовал себя моряком, опять понял, что нужен, и нужен всем, и он здесь не Вован, а Владимир Александрович. Двое Прошкиных корешей, ходивших с ним юнгами, сопровождали его везде, держась почтительным хвостом в паре шагов сзади. Вован моментально приобрел в городе широкую известность. Приморский город очень уважал знаменитых капитанов, а Вован своим рейсом сразу вошел в круг самых знаменитых. И ничего, как выяснилось, что он был варваром. В среде моряков не происхождение ценилось, а умение и удача. А Вован своим рейсом через Понт доказал всем, что обладает и тем и другим.
После первого удачного рейса по городу стали ходить смутные слухи, которые оформились в конкретику только, когда Вован благополучно вернулся из третьего. При этом ни сам Вован, ни кто-либо из усадьбы не приложили к этому ни малейшего усилия, все сделали отпущенные по домам матросы и двое юнг. Четверо матросов умудрились за двое суток поставить на уши не такой уж маленький город. Во-первых, они закатили в портовой таверне такой симпосион, что на звуки его сбежался весь порт. И каждый из сбежавшихся захотел узнать, по какому поводу выпивка. И тогда наступил черед, во-вторых. Рассказ моряков просто потряс окружающих. Потряс настолько, что ему не поверил буквально никто. Обиженные обвинением во лжи, моряки полезли в драку и успели доказать свою невиновность всего-то двум из нескольких десятков, прежде чем были погребены под телами.
Выбравшись из свалки сильно потрепанными, они плюнули на продолжающую шевелиться кучу-малу, и, обнявшись, отправились домой, сильно качаясь, словно на штормовой палубе. Нет, не зря они долго общались со своим капитаном. Он, как выяснилось, выучил их не только шкоты тянуть, и ночной город услышал:
Oh, my name is Captain Kidd…
Буквально на следующий день к Басову явилась представительная делегация купцов. Из их витиеватых речей Басов понял, купцы желают зафрахтовать его корабль для перевозки своих товаров в Гераклею.
