— Если бы я знала, я бы не сказала "анонимно", гений, — Дарья закатывает глаза так выразительно, что на это почти больно смотреть. — Курьер был обычный. Парень лет двадцати, прыщавый, в мятой футболке. Сказал, что ему заплатили наличными, попросили передать пакет в твою фирму. Никаких имён, никаких координат, никаких контактов. Я пыталась выяснить подробности, но он просто пожал плечами и убежал. Буквально убежал, как будто за ним гнались демоны преисподней.
— Может, и гнались, — бормочу я.
— Что?
— Ничего. — Я качаю головой. — Продолжай.
Дарья вздыхает. Кладёт конверт передо мной. Он лежит на столе, как бомба с часовым механизмом. Тикает. Отсчитывает секунды до взрыва.
— Там документы, Кира. — Голос у неё странный. Взволнованный. Испуганный. Надеющийся. — Очень, очень интересные документы. Я заглянула. Не смогла удержаться. Прости.
— Ты читала мою почту? — возмущаюсь я автоматически.
— Технически это не почта, — парирует Дарья. — Это курьерская доставка. И да, я читала. Потому что я твой друг, а друзья имеют право нарушать личные границы, когда речь идёт о жизни и смерти. А это, Кир, именно тот случай.
Если это от Евы — там будет что-то ужасное. Ещё одно обвинение, ещё одна подстава, ещё одно унижение. Фотографии. Записи. Что-то такое, от чего меня стошнит прямо здесь, на кухне. Если это от Макара — я не знаю, что хуже. Не знаю, готова ли я увидеть его почерк, его подпись, его...
— Открой, — говорит Дарья. Её голос становится мягче. Почти нежный. Почти материнский. — Давай, Кир. Я здесь. Я никуда не уйду. Если там что-то плохое, мы разберёмся. Вместе. Как всегда.
Я смотрю на неё. На её уставшее лицо, на тёмные круги под глазами, на новую морщинку между бровей, которой не было месяц назад. Она переживает. Она боится. За меня. Она, наверное, единственная, кто ещё не отвернулся. Не предал. Не бросил.
— Ты выглядишь ужасно, — говорю я вдруг.
— Спасибо, дорогая, — Дарья кривит губы в подобии улыбки. — Теперь открой уже этот чёртов конверт, пока я не умерла от напряжения!
Я беру конверт. Руки дрожат ещё сильнее. Бумага тяжёлая, дорогая. Клапан запечатан качественно. Кто-то постарался. Кто-то хотел, чтобы это выглядело серьёзно.
Отрываю клапан. Звук кажется оглушительным в тишине кухни. Как выстрел. Как последний удар сердца перед смертью.
Внутри — стопка бумаг. Толстая, тяжёлая. Я вытаскиваю их, раскладываю на столе дрожащими руками. Бумага шелестит. Дарья придвигается ближе, дышит мне в затылок.
Копии документов. Письма. Электронные переписки, распечатанные на хорошей бумаге. Свидетельства. Договоры. Подписи — знакомые, ненавистные. Печати — настоящие и поддельные, отмеченные красным маркером. Даты. Все даты, которые доказывают ложь. Временные метки писем. Геолокации. Свидетельские показания с подписями и печатями нотариуса.
Всё, что нужно, чтобы доказать подлог Евы. Всё, что нужно, чтобы показать, как она подделывала документы, подкупала свидетелей, фабриковала обвинения. Всё, что нужно, чтобы вернуть мою лицензию. Моё имя. Мою жизнь. Мою душу, которую она пыталась раздавить и растоптать.
— Это... это доказательства, — шепчу я, перелистывая страницы дрожащими пальцами. Буквы расплываются перед глазами. Я моргаю, пытаясь сфокусироваться. — Это спасение. Это... всё. Это всё, Даш. Всё!
— Да, — кивает Дарья, придвигаясь ещё ближе и просматривая документы через моё плечо. Её дыхание учащается. — Боже правый, Кира. Это железобетонная улика. С этим ты не просто вернёшь лицензию — ты уничтожишь Еву. Полностью. Окончательно. Безвозвратно. Кто-то очень, очень сильно хочет, чтобы ты выиграла эту войну. Кто-то потратил кучу времени, денег и сил, чтобы собрать всё это.
Я сжимаю документы в руках так сильно, что бумага мнётся, трещит. Кто? Кто мог это сделать? Кто мог рисковать так ради меня? У кого был доступ к такой информации? К внутренним документам Евы, к её переписке, к показаниям её "свидетелей"? Кто...
— Макар, — говорю я тихо. Имя как яд на языке. Как осколок стекла в горле. — Это Макар.
Дарья замирает. Я слышу, как она задерживает дыхание. Потом медленно выдыхает.
— Ты думаешь? — голос осторожный. Как у сапёра, разминирующего бомбу.
— А кто ещё? — я поднимаю глаза, встречаюсь с её взглядом. — Он единственный, у кого есть доступ к такой информации. Он работал с Евой, он знает её методы, её связи, её секреты. Он единственный, кто может войти в её офис без вопросов. Кто может покопаться в её файлах. Кто знает пароли, коды, имена. Кто ещё, Дарья? Дед мороз? Зубная фея? Может, это местный Робин Гуд решил помочь простой девушке?
— Не надо, — морщится Дарья. — Это не смешно.
— А я и не пытаюсь быть смешной! — я хлопаю ладонью по столу. Документы подскакивают. — Это Макар. Это определённо он. Больше некому. И это... это так по его. Сделать что-то важное и спрятаться. Не показать лицо. Не взять ответственность.
— Но почему анонимно? — спрашивает Дарья, нахмурившись. На её лбу появляется та самая складка, которая бывает, когда она думает. — Если он хочет помочь тебе, почему бы не сделать это открыто? Зачем прятаться? Это же он, Макар. Твой Макар. Тот самый Макар, который...
— Которого больше нет, — обрываю я. — Тот Макар умер. Или, может, его никогда и не было. Может, я всё это придумала. Выдумала несуществующего человека, который на самом деле всегда был эгоистичным трусом.
— Кира...
— Что? — я резко встаю и стул с грохотом падает назад. — Что ты хочешь сказать? Что я должна быть благодарна? Что я должна простить его, потому что он, видите ли, рискнул и собрал доказательства? А то, что он вообще привёл Еву в нашу жизнь, это ничего? То, что он вчера не поверил мне, не встал на мою сторону, когда мне это было нужно больше всего, это что, мелочи?
Дарья молчит. Смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом медленно качает головой.
— Ты права, — говорит она тихо. — Ты абсолютно права. Но ты также абсолютно неправа.
— Что за философия? — я смеюсь. Истерично. Безобразно. — Я и права, и неправа? Одновременно?
— Да, — Дарья встаёт, подходит, поднимает упавший стул. — Ты права, что злишься. Ты права, что чувствуешь себя преданной. Но ты неправа, думая, что он трус. Послать документы анонимно — это не трусость, Кир. Это... мудрость. Он знает тебя. Он знает, что если бы пришёл сам, ты бы хлопнула дверью. Или плюнула ему в лицо. Или назло порвала бы эти документы прямо перед ним.
— Я бы не...
— Ты бы, — перебивает Дарья мягко. — Мы обе это знаем. Ты бы. Потому что ты ранена. Потому что ты в ярости. Потому что ты хочешь причинить ему боль так же сильно, как он причинил её тебе.
Я молчу. Потому что она права. Эта чертовка опять права.
— Он не убежал, Кира, — продолжает Дарья, садясь обратно и жестом приглашая меня тоже сесть. Я поднимаю стул и медленно опускаюсь. — Он спас тебя. Он рисковал всем — своей работой, своими связями, своей безопасностью, может быть даже жизнью — чтобы собрать эти документы. Для тебя. Только для тебя.
— Анонимно, — шиплю я, сжимая край стола так сильно, что костяшки белеют. — Как трус. Как чёртов трус, который боится последствий своих действий. Который боится посмотреть мне в глаза после того, что натворил!
— Или как человек, который боится, что ты оттолкнёшь его, — мягко, очень мягко отвечает Дарья. Её глаза полны сочувствия. — Как человек, который любит тебя настолько, что готов потерять тебя навсегда, лишь бы ты была спасена. Как человек, который понял, что натворил, и готов заплатить любую цену за искупление. Даже если эта цена — твоё молчание на всю оставшуюся жизнь. Даже если он никогда, никогда больше не услышит твоего голоса.
Слёзы жгут мне глаза. Я моргаю яростно, отказываясь выпустить их. Не сейчас. Не здесь. Не при Дарье, которая и так слишком много видела моих слёз за последние дни.
— Я не знаю, что делать, — признаюсь я, и голос ломается на середине фразы. — Я не знаю, как жить с этим. Я не знаю, как смотреть на него после этого всего. Как простить. Как забыть. Как дышать, Даш. Как просто дышать, когда он в той же комнате. В том же городе. В том же мире.
Дарья встаёт. Подходит. Обнимает меня. Крепко. По-настоящему. Так, что я чувствую биение её сердца. Я позволяю себе прижаться к её плечу, позволяю себе на мгновение быть слабой. Позволяю себе быть человеком, а не машиной для выживания.
— Поблагодари его, — говорит она мне в волосы. Голос тихий, но твёрдый. — Просто скажи "спасибо". Один раз. Одно слово. Это не значит, что ты простила. Не значит, что всё забыто. Не значит, что ты готова к разговору. Это просто значит, что ты человек. Что ты видишь, что он сделал для тебя. Что ты не забыла, кем он был до того, как всё разрушилось. До Евы. До лжи. До боли.
Я отстраняюсь. Смотрю на неё. Пытаюсь найти в её глазах ответ. Какой-то знак. Что-то.
— А если он не ответит? — спрашиваю я тихо. — А если он просто прочитает и... ничего? А если для него это просто... искупление вины? Галочка в списке? "Спас Киру, могу спать спокойно"?
— Тогда ты будешь знать, — пожимает плечами Дарья. — Тогда ты будешь знать точно, кто он. И сможешь закрыть эту дверь навсегда. Без сомнений. Без "а что если". Разве это не стоит одного сообщения?
Я смеюсь. Горько. Безрадостно. Звук режет воздух, как бритва. Как нож по стеклу.
— Он даже не ответит. Он прячется, помнишь? Великий мастер исчезновений. Да ему, мать его, позавидовал бы сам Гудини.
— Ответит, — Дарья смотрит на меня с такой уверенностью, что я почти верю. Почти. Где-то глубоко внутри, в той части души, которую я стараюсь игнорировать. — Просто не словами. Но ты поймёшь. Ты всегда понимала его без слов. Даже когда вы ссорились. Даже когда он был идиотом.
— Раньше знала, — поправляю я. — Раньше. До этой подставы от Евы. До того, как оказалось, что я совершенно не знаю человека, без которого не могу.
— Люди не меняются так быстро, — возражает Дарья. — Они просто... теряются. Путаются. Делают ошибки. Огромные, непростительные ошибки. Но сути это не меняет.
— Философ хренов, — бормочу я, но без злости. Просто устало. — Откуда у тебя столько мудрости в семь утра?
— В полдень, — поправляет она с усмешкой. — И это не мудрость. Это опыт. У меня семья, помнишь? Я эксперт по мужскому идиотизму и искуплению вины.
Я хмыкаю. Это почти смех. Почти.
Дарья остаётся ещё минут сорок. Заставляет меня съесть ещё один пирожок. Потом ещё один. Потом какой-то йогурт с мюсли, который она тоже притащила. Наполняет мой холодильник едой из гигантской сумки, как мать-наседка.
— Обещай, что будешь есть, — говорит она, стоя уже в дверях. — Обещай, Кир. Не заставляй меня приезжать сюда каждый день и кормить тебя насильно.
— Обещаю, — киваю я. — Буду есть. Как лошадь. Как слон. Как целое стадо бегемотов.
— Вот и отлично, — Дарья целует меня в щёку. — И отправь это чёртово сообщение. Сегодня. Сейчас. Пока не передумала. Пока не начала снова всё себя анализировать и накручивать.
— Может, мне и надо накрутить себя, — бормочу я.
— Нет, — твёрдо говорит Дарья. — Не надо. У тебя и так в голове хаос. Просто сделай это. Один клик. Семь букв. Не надо превращать это в трагедию греческого масштаба.
— Слишком поздно, — усмехаюсь я. — Это уже давно греческая трагедия. С хором, с богами на Олимпе и неизбежным фатумом.
— Королева драмы, — фыркает Дарья. — Позвони мне, когда отправишь. Или когда он ответит. Или когда... просто позвони, ладно? Мне нужно знать, что ты жива и не делаешь глупостей.
— Какие глупости я могу сделать? — пожимаю я плечами. — Я же примерная девочка.
— Именно поэтому я и волнуюсь, — говорит Дарья серьёзно. — Примерные девочки, когда ломаются, ломаются особенно сильно. Обещай, что позвонишь.
— Обещаю.
Она уходит. Я остаюсь одна в слишком тихой квартире с полным холодильником, горой документов и ещё большей горой мыслей.
Я звоню юристу. Руки всё ещё дрожат, но я стараюсь говорить чётко, профессионально. Голос срывается только дважды. Это почти победа.
— Алексей Викторович? Это Кира Ростовцева.
— Госпожа Ростовцева! — в трубке слышится шелест бумаг, стук клавиш. — Я как раз хотел вам позвонить. Есть новости по...
— У меня есть доказательства, — перебиваю я. — Новые доказательства. Неопровержимые. Документы, которые доказывают подлог Евы. Переписки. Свидетельства. Всё.
Пауза. Долгая. Я слышу его дыхание. Частое. Взволнованное.
— Откуда? — наконец спрашивает он. Голос осторожный. Юридически осторожный.
— Анонимный источник, — отвечаю я. — Это важно?
— Зависит от содержания, — медленно говорит он. — Если там действительно то, что вы говорите... Пришлите немедленно. Прямо сейчас. Сканы на почту. Оригиналы курьером в течение часа.
— Хорошо.
— Госпожа Ростовцева, — в его голосе появляется что-то новое. Азарт. Жадность. Запах крови. — Если эти документы настоящие... если там действительно доказательства фальсификации... это меняет всё. Совершенно всё. С такими материалами мы не просто вернём вам лицензию — мы предъявим встречный иск Еве за клевету, подлог, фальсификацию доказательств. Она будет уничтожена. Её карьера. Её репутация. Всё.
— Хорошо, — повторяю я. Слово звучит механически. Как у робота. Как у человека, который забыл, что такое эмоции.
— Кира Даниловна, — его голос становится мягче. Почти человечным. — Я обещаю вам — через неделю, максимум две, лицензия будет восстановлена. Через месяц Ева будет в суде отвечать за свои действия. Всё будет хорошо. Вы победили. Вы слышите меня? Вы победили.
Я кладу трубку. Смотрю на телефон в руке. Он кажется тяжёлым. Слишком тяжёлым для такой маленькой вещи.
Я победила. Я спасена. Моя жизнь вернётся в нормальное русло. Клиенты вернутся. Репутация восстановится. Счета в банке перестанут пугать красными цифрами. Я смогу спать спокойно. Дышать свободно. Жить.
Почему же тогда я чувствую только пустоту? Только боль? Только этот огромный, чёрный, зияющий провал там, где должна быть радость? Где должно быть облегчение? Где должен быть хоть какой-то проблеск света?
Я сижу на диване. Обхватываю колени руками. Смотрю в окно. За стеклом серое небо. Серый город. Серые дома. Серые люди, спешащие по серым улицам. Всё серое. Даже моя жизнь теперь какая-то выцветшая. Как старая фотография, оставленная на солнце.
— Ты должна поговорить с ним, — эхом звучит в голове голос Дарьи.
— Не могу, — говорю я вслух в пустую комнату. Звук голоса пугает. Слишком громкий. Слишком реальный.
Почему? Почему я не могу? Потому что он не хочет со мной говорить. Потому что он убежал. Как всегда. Как он убегал всё это время пока мы вместе. Когда было трудно, когда нужно было сделать выбор, когда нужно было быть рядом — он убегал. От серьёзных разговоров. От конфликтов. От ответственности. И сейчас так же. Он прислал эти чёртовы бумаги и спрятался. Потому что так проще. Потому что так безопаснее. Потому что так не нужно смотреть мне в глаза и видеть боль, которую он причинил.
Телефон лежит рядом. Экран тёмный. Я смотрю на него долго. Слишком долго. Как на змею, которая может укусить в любой момент.
Руки тянутся сами. Разблокировка. Контакты. Его имя. "Макар". Пять букв, которые раньше означали весь мир. Войну. Любовь. А теперь — только боль. Только предательство. Только пустоту.
Я открываю наш чат. Печатаю. Стираю. Печатаю снова.
— Может, и гнались, — бормочу я.
— Что?
— Ничего. — Я качаю головой. — Продолжай.
Дарья вздыхает. Кладёт конверт передо мной. Он лежит на столе, как бомба с часовым механизмом. Тикает. Отсчитывает секунды до взрыва.
— Там документы, Кира. — Голос у неё странный. Взволнованный. Испуганный. Надеющийся. — Очень, очень интересные документы. Я заглянула. Не смогла удержаться. Прости.
— Ты читала мою почту? — возмущаюсь я автоматически.
— Технически это не почта, — парирует Дарья. — Это курьерская доставка. И да, я читала. Потому что я твой друг, а друзья имеют право нарушать личные границы, когда речь идёт о жизни и смерти. А это, Кир, именно тот случай.
Если это от Евы — там будет что-то ужасное. Ещё одно обвинение, ещё одна подстава, ещё одно унижение. Фотографии. Записи. Что-то такое, от чего меня стошнит прямо здесь, на кухне. Если это от Макара — я не знаю, что хуже. Не знаю, готова ли я увидеть его почерк, его подпись, его...
— Открой, — говорит Дарья. Её голос становится мягче. Почти нежный. Почти материнский. — Давай, Кир. Я здесь. Я никуда не уйду. Если там что-то плохое, мы разберёмся. Вместе. Как всегда.
Я смотрю на неё. На её уставшее лицо, на тёмные круги под глазами, на новую морщинку между бровей, которой не было месяц назад. Она переживает. Она боится. За меня. Она, наверное, единственная, кто ещё не отвернулся. Не предал. Не бросил.
— Ты выглядишь ужасно, — говорю я вдруг.
— Спасибо, дорогая, — Дарья кривит губы в подобии улыбки. — Теперь открой уже этот чёртов конверт, пока я не умерла от напряжения!
Я беру конверт. Руки дрожат ещё сильнее. Бумага тяжёлая, дорогая. Клапан запечатан качественно. Кто-то постарался. Кто-то хотел, чтобы это выглядело серьёзно.
Отрываю клапан. Звук кажется оглушительным в тишине кухни. Как выстрел. Как последний удар сердца перед смертью.
Внутри — стопка бумаг. Толстая, тяжёлая. Я вытаскиваю их, раскладываю на столе дрожащими руками. Бумага шелестит. Дарья придвигается ближе, дышит мне в затылок.
Копии документов. Письма. Электронные переписки, распечатанные на хорошей бумаге. Свидетельства. Договоры. Подписи — знакомые, ненавистные. Печати — настоящие и поддельные, отмеченные красным маркером. Даты. Все даты, которые доказывают ложь. Временные метки писем. Геолокации. Свидетельские показания с подписями и печатями нотариуса.
Всё, что нужно, чтобы доказать подлог Евы. Всё, что нужно, чтобы показать, как она подделывала документы, подкупала свидетелей, фабриковала обвинения. Всё, что нужно, чтобы вернуть мою лицензию. Моё имя. Мою жизнь. Мою душу, которую она пыталась раздавить и растоптать.
— Это... это доказательства, — шепчу я, перелистывая страницы дрожащими пальцами. Буквы расплываются перед глазами. Я моргаю, пытаясь сфокусироваться. — Это спасение. Это... всё. Это всё, Даш. Всё!
— Да, — кивает Дарья, придвигаясь ещё ближе и просматривая документы через моё плечо. Её дыхание учащается. — Боже правый, Кира. Это железобетонная улика. С этим ты не просто вернёшь лицензию — ты уничтожишь Еву. Полностью. Окончательно. Безвозвратно. Кто-то очень, очень сильно хочет, чтобы ты выиграла эту войну. Кто-то потратил кучу времени, денег и сил, чтобы собрать всё это.
Я сжимаю документы в руках так сильно, что бумага мнётся, трещит. Кто? Кто мог это сделать? Кто мог рисковать так ради меня? У кого был доступ к такой информации? К внутренним документам Евы, к её переписке, к показаниям её "свидетелей"? Кто...
— Макар, — говорю я тихо. Имя как яд на языке. Как осколок стекла в горле. — Это Макар.
Дарья замирает. Я слышу, как она задерживает дыхание. Потом медленно выдыхает.
— Ты думаешь? — голос осторожный. Как у сапёра, разминирующего бомбу.
— А кто ещё? — я поднимаю глаза, встречаюсь с её взглядом. — Он единственный, у кого есть доступ к такой информации. Он работал с Евой, он знает её методы, её связи, её секреты. Он единственный, кто может войти в её офис без вопросов. Кто может покопаться в её файлах. Кто знает пароли, коды, имена. Кто ещё, Дарья? Дед мороз? Зубная фея? Может, это местный Робин Гуд решил помочь простой девушке?
— Не надо, — морщится Дарья. — Это не смешно.
— А я и не пытаюсь быть смешной! — я хлопаю ладонью по столу. Документы подскакивают. — Это Макар. Это определённо он. Больше некому. И это... это так по его. Сделать что-то важное и спрятаться. Не показать лицо. Не взять ответственность.
— Но почему анонимно? — спрашивает Дарья, нахмурившись. На её лбу появляется та самая складка, которая бывает, когда она думает. — Если он хочет помочь тебе, почему бы не сделать это открыто? Зачем прятаться? Это же он, Макар. Твой Макар. Тот самый Макар, который...
— Которого больше нет, — обрываю я. — Тот Макар умер. Или, может, его никогда и не было. Может, я всё это придумала. Выдумала несуществующего человека, который на самом деле всегда был эгоистичным трусом.
— Кира...
— Что? — я резко встаю и стул с грохотом падает назад. — Что ты хочешь сказать? Что я должна быть благодарна? Что я должна простить его, потому что он, видите ли, рискнул и собрал доказательства? А то, что он вообще привёл Еву в нашу жизнь, это ничего? То, что он вчера не поверил мне, не встал на мою сторону, когда мне это было нужно больше всего, это что, мелочи?
Дарья молчит. Смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом медленно качает головой.
— Ты права, — говорит она тихо. — Ты абсолютно права. Но ты также абсолютно неправа.
— Что за философия? — я смеюсь. Истерично. Безобразно. — Я и права, и неправа? Одновременно?
— Да, — Дарья встаёт, подходит, поднимает упавший стул. — Ты права, что злишься. Ты права, что чувствуешь себя преданной. Но ты неправа, думая, что он трус. Послать документы анонимно — это не трусость, Кир. Это... мудрость. Он знает тебя. Он знает, что если бы пришёл сам, ты бы хлопнула дверью. Или плюнула ему в лицо. Или назло порвала бы эти документы прямо перед ним.
— Я бы не...
— Ты бы, — перебивает Дарья мягко. — Мы обе это знаем. Ты бы. Потому что ты ранена. Потому что ты в ярости. Потому что ты хочешь причинить ему боль так же сильно, как он причинил её тебе.
Я молчу. Потому что она права. Эта чертовка опять права.
— Он не убежал, Кира, — продолжает Дарья, садясь обратно и жестом приглашая меня тоже сесть. Я поднимаю стул и медленно опускаюсь. — Он спас тебя. Он рисковал всем — своей работой, своими связями, своей безопасностью, может быть даже жизнью — чтобы собрать эти документы. Для тебя. Только для тебя.
— Анонимно, — шиплю я, сжимая край стола так сильно, что костяшки белеют. — Как трус. Как чёртов трус, который боится последствий своих действий. Который боится посмотреть мне в глаза после того, что натворил!
— Или как человек, который боится, что ты оттолкнёшь его, — мягко, очень мягко отвечает Дарья. Её глаза полны сочувствия. — Как человек, который любит тебя настолько, что готов потерять тебя навсегда, лишь бы ты была спасена. Как человек, который понял, что натворил, и готов заплатить любую цену за искупление. Даже если эта цена — твоё молчание на всю оставшуюся жизнь. Даже если он никогда, никогда больше не услышит твоего голоса.
Слёзы жгут мне глаза. Я моргаю яростно, отказываясь выпустить их. Не сейчас. Не здесь. Не при Дарье, которая и так слишком много видела моих слёз за последние дни.
— Я не знаю, что делать, — признаюсь я, и голос ломается на середине фразы. — Я не знаю, как жить с этим. Я не знаю, как смотреть на него после этого всего. Как простить. Как забыть. Как дышать, Даш. Как просто дышать, когда он в той же комнате. В том же городе. В том же мире.
Дарья встаёт. Подходит. Обнимает меня. Крепко. По-настоящему. Так, что я чувствую биение её сердца. Я позволяю себе прижаться к её плечу, позволяю себе на мгновение быть слабой. Позволяю себе быть человеком, а не машиной для выживания.
— Поблагодари его, — говорит она мне в волосы. Голос тихий, но твёрдый. — Просто скажи "спасибо". Один раз. Одно слово. Это не значит, что ты простила. Не значит, что всё забыто. Не значит, что ты готова к разговору. Это просто значит, что ты человек. Что ты видишь, что он сделал для тебя. Что ты не забыла, кем он был до того, как всё разрушилось. До Евы. До лжи. До боли.
Я отстраняюсь. Смотрю на неё. Пытаюсь найти в её глазах ответ. Какой-то знак. Что-то.
— А если он не ответит? — спрашиваю я тихо. — А если он просто прочитает и... ничего? А если для него это просто... искупление вины? Галочка в списке? "Спас Киру, могу спать спокойно"?
— Тогда ты будешь знать, — пожимает плечами Дарья. — Тогда ты будешь знать точно, кто он. И сможешь закрыть эту дверь навсегда. Без сомнений. Без "а что если". Разве это не стоит одного сообщения?
Я смеюсь. Горько. Безрадостно. Звук режет воздух, как бритва. Как нож по стеклу.
— Он даже не ответит. Он прячется, помнишь? Великий мастер исчезновений. Да ему, мать его, позавидовал бы сам Гудини.
— Ответит, — Дарья смотрит на меня с такой уверенностью, что я почти верю. Почти. Где-то глубоко внутри, в той части души, которую я стараюсь игнорировать. — Просто не словами. Но ты поймёшь. Ты всегда понимала его без слов. Даже когда вы ссорились. Даже когда он был идиотом.
— Раньше знала, — поправляю я. — Раньше. До этой подставы от Евы. До того, как оказалось, что я совершенно не знаю человека, без которого не могу.
— Люди не меняются так быстро, — возражает Дарья. — Они просто... теряются. Путаются. Делают ошибки. Огромные, непростительные ошибки. Но сути это не меняет.
— Философ хренов, — бормочу я, но без злости. Просто устало. — Откуда у тебя столько мудрости в семь утра?
— В полдень, — поправляет она с усмешкой. — И это не мудрость. Это опыт. У меня семья, помнишь? Я эксперт по мужскому идиотизму и искуплению вины.
Я хмыкаю. Это почти смех. Почти.
Дарья остаётся ещё минут сорок. Заставляет меня съесть ещё один пирожок. Потом ещё один. Потом какой-то йогурт с мюсли, который она тоже притащила. Наполняет мой холодильник едой из гигантской сумки, как мать-наседка.
— Обещай, что будешь есть, — говорит она, стоя уже в дверях. — Обещай, Кир. Не заставляй меня приезжать сюда каждый день и кормить тебя насильно.
— Обещаю, — киваю я. — Буду есть. Как лошадь. Как слон. Как целое стадо бегемотов.
— Вот и отлично, — Дарья целует меня в щёку. — И отправь это чёртово сообщение. Сегодня. Сейчас. Пока не передумала. Пока не начала снова всё себя анализировать и накручивать.
— Может, мне и надо накрутить себя, — бормочу я.
— Нет, — твёрдо говорит Дарья. — Не надо. У тебя и так в голове хаос. Просто сделай это. Один клик. Семь букв. Не надо превращать это в трагедию греческого масштаба.
— Слишком поздно, — усмехаюсь я. — Это уже давно греческая трагедия. С хором, с богами на Олимпе и неизбежным фатумом.
— Королева драмы, — фыркает Дарья. — Позвони мне, когда отправишь. Или когда он ответит. Или когда... просто позвони, ладно? Мне нужно знать, что ты жива и не делаешь глупостей.
— Какие глупости я могу сделать? — пожимаю я плечами. — Я же примерная девочка.
— Именно поэтому я и волнуюсь, — говорит Дарья серьёзно. — Примерные девочки, когда ломаются, ломаются особенно сильно. Обещай, что позвонишь.
— Обещаю.
Она уходит. Я остаюсь одна в слишком тихой квартире с полным холодильником, горой документов и ещё большей горой мыслей.
Я звоню юристу. Руки всё ещё дрожат, но я стараюсь говорить чётко, профессионально. Голос срывается только дважды. Это почти победа.
— Алексей Викторович? Это Кира Ростовцева.
— Госпожа Ростовцева! — в трубке слышится шелест бумаг, стук клавиш. — Я как раз хотел вам позвонить. Есть новости по...
— У меня есть доказательства, — перебиваю я. — Новые доказательства. Неопровержимые. Документы, которые доказывают подлог Евы. Переписки. Свидетельства. Всё.
Пауза. Долгая. Я слышу его дыхание. Частое. Взволнованное.
— Откуда? — наконец спрашивает он. Голос осторожный. Юридически осторожный.
— Анонимный источник, — отвечаю я. — Это важно?
— Зависит от содержания, — медленно говорит он. — Если там действительно то, что вы говорите... Пришлите немедленно. Прямо сейчас. Сканы на почту. Оригиналы курьером в течение часа.
— Хорошо.
— Госпожа Ростовцева, — в его голосе появляется что-то новое. Азарт. Жадность. Запах крови. — Если эти документы настоящие... если там действительно доказательства фальсификации... это меняет всё. Совершенно всё. С такими материалами мы не просто вернём вам лицензию — мы предъявим встречный иск Еве за клевету, подлог, фальсификацию доказательств. Она будет уничтожена. Её карьера. Её репутация. Всё.
— Хорошо, — повторяю я. Слово звучит механически. Как у робота. Как у человека, который забыл, что такое эмоции.
— Кира Даниловна, — его голос становится мягче. Почти человечным. — Я обещаю вам — через неделю, максимум две, лицензия будет восстановлена. Через месяц Ева будет в суде отвечать за свои действия. Всё будет хорошо. Вы победили. Вы слышите меня? Вы победили.
Я кладу трубку. Смотрю на телефон в руке. Он кажется тяжёлым. Слишком тяжёлым для такой маленькой вещи.
Я победила. Я спасена. Моя жизнь вернётся в нормальное русло. Клиенты вернутся. Репутация восстановится. Счета в банке перестанут пугать красными цифрами. Я смогу спать спокойно. Дышать свободно. Жить.
Почему же тогда я чувствую только пустоту? Только боль? Только этот огромный, чёрный, зияющий провал там, где должна быть радость? Где должно быть облегчение? Где должен быть хоть какой-то проблеск света?
Я сижу на диване. Обхватываю колени руками. Смотрю в окно. За стеклом серое небо. Серый город. Серые дома. Серые люди, спешащие по серым улицам. Всё серое. Даже моя жизнь теперь какая-то выцветшая. Как старая фотография, оставленная на солнце.
— Ты должна поговорить с ним, — эхом звучит в голове голос Дарьи.
— Не могу, — говорю я вслух в пустую комнату. Звук голоса пугает. Слишком громкий. Слишком реальный.
Почему? Почему я не могу? Потому что он не хочет со мной говорить. Потому что он убежал. Как всегда. Как он убегал всё это время пока мы вместе. Когда было трудно, когда нужно было сделать выбор, когда нужно было быть рядом — он убегал. От серьёзных разговоров. От конфликтов. От ответственности. И сейчас так же. Он прислал эти чёртовы бумаги и спрятался. Потому что так проще. Потому что так безопаснее. Потому что так не нужно смотреть мне в глаза и видеть боль, которую он причинил.
Телефон лежит рядом. Экран тёмный. Я смотрю на него долго. Слишком долго. Как на змею, которая может укусить в любой момент.
Руки тянутся сами. Разблокировка. Контакты. Его имя. "Макар". Пять букв, которые раньше означали весь мир. Войну. Любовь. А теперь — только боль. Только предательство. Только пустоту.
Я открываю наш чат. Печатаю. Стираю. Печатаю снова.
