Не той, что режет, как бритва. Не той, что он надевает, как маску, перед миром. Нет, это улыбка другая — грустная, усталая, почти нежная. Улыбка человека, который наконец-то понял, что притворяться больше не нужно. Улыбка человека, который устал от войны.
— Мы никогда не были нормальными, Кира, — говорит он тихо. — И это, пожалуй, единственное, что во мне не изменилось.
Я смеюсь. Горько. Безрадостно. Потому что он прав. Мы никогда не были нормальными. Мы всегда были слишком... интенсивными. Слишком страстными. Слишком опасными друг для друга. Мы всегда были как огонь и бензин — достаточно одной искры, и всё вспыхивает, сгорает дотла, оставляя после себя только пепел и руины.
— Но мы пытаемся, — говорю я, и мой голос звучит почти умоляюще, как будто я пытаюсь убедить в этом не только его, но и саму себя. — Мы пытаемся быть нормальными. Мы пытаемся не воевать. Мы пытаемся просто... быть.
Он ставит чашку на блюдце. Звук фарфора кажется оглушительным в этой тишине. Как выстрел. Как первый удар в новой войне. Он протягивает руку через стол и касается моей ладони — лёгким, почти невесомым прикосновением, как будто боится, что я отдерну руку. Или что его прикосновение сожжёт меня дотла.
— Мы пытаемся, — соглашается он. — Но это не значит, что у нас не получится.
Я смотрю на его руку на моей ладони. Его пальцы — длинные, сильные, с едва заметными шрамами. Пальцы, которые могли бы сломать меня, но которые сейчас так нежно, так осторожно касаются моей кожи, как будто я — хрупкая, как стекло. Пальцы, которые писали мне те сообщения, которые ранили больше, чем любые ножи. Пальцы, которые касались меня в те редкие моменты, когда мы забывали о войне и просто... были.
— А если не получится? — спрашиваю я, и мой голос дрожит, как лист на ветру. Потому что я знаю ответ. Я знаю, что будет, если не получится. Мы снова начнём воевать. Мы снова начнём ранить друг друга. Мы снова превратимся в тех монстров, которыми были раньше. И я не знаю, переживу ли я это.
— Тогда мы снова начнём, — отвечает он просто. Без драмы. Без театральности. Просто как факт. — Мы всегда начинали заново, Кира. Всегда.
Я закрываю глаза. Потому что он прав. Мы всегда начинали заново. После каждой ссоры. После каждого разрыва. После каждой битвы. Мы всегда возвращались друг к другу, как два магнита, которые не могут не притягиваться, сколько бы их ни разрывали. Мы всегда были обречены друг на друга. Как проклятие. Как судьба. Как та самая любовь, которая разрушает, но не даёт уйти.
— Я не хочу снова начинать, — шепчу я, и слёзы подступают к горлу, как предатели. Потому что я знаю, что мы сделаем это. Мы снова начнём. Мы снова разрушим друг друга. Мы снова превратим любовь в поле боя. Потому что мы не умеем иначе.
— Тогда не будем, — говорит он, и его голос звучит так твёрдо, так уверенно, что я почти ему верю. Почти. — На этот раз мы будем пытаться. На этот раз мы не будем сдаваться при первом же признаке шторма. На этот раз мы будем сражаться не друг с другом, а друг за друга. — Его пальцы сжимают мою руку, как будто он пытается вдавить эти слова в мою кожу, заставить их проникнуть в кровь, в кости, в самую душу. — Потому что я устал, Кира. Я чертовски устал от этой войны. От этой боли. От этого чувства, что я теряю тебя с каждым днём, с каждой ссорой, с каждым невысказанным словом. Я не хочу больше так жить. Эти ссоры сводят меня с ума.
Я открываю глаза и смотрю на него. На его тёмные, пронзительные глаза, в которых столько боли, столько усталости, столько надежды. На его сжатые челюсти, которые выдают напряжение, которое он пытается скрыть. На его руки, которые дрожат, несмотря на всю его силу. И я знаю — он говорит правду. Он действительно устал. Устал так же, как и я. Устал от этой войны, которая не приносит побед, только раны. Устал от этой ненависти, которая на самом деле всегда была любовью, просто слишком страшной, чтобы её признать.
— Я тоже, — шепчу я, и мои пальцы переплетаются с его, как будто пытаются удержать этот момент, этот шанс, эту хрупкую надежду, что на этот раз всё будет по-другому. — Я тоже устала. Устала до костей. Устала до того, что иногда просыпаюсь по утрам и не знаю, кто я без этой войны. Без этой боли. Без тебя.
Он встаёт и обходит стол. Его шаги громкие в тишине кухни, как удары сердца. Он останавливается передо мной, и я вижу, как его грудь поднимается и опускается в быстром, неровном ритме. Он боится. Боится так же, как и я. Боится, что этот шанс — всего лишь мираж. Боится, что я снова оттолкну его. Боится, что мы снова начнём воевать.
Но на этот раз я не отталкиваю его. На этот раз я поднимаюсь и обнимаю его так крепко, как будто пытаюсь вдавить его в себя, сделать частью себя, чтобы больше никогда не потерять. Его руки обхватывают меня в ответ, и я чувствую, как он дрожит — не от холода, не от слабости, а от эмоций, которые он так долго пытался скрыть. От страха. От надежды. От любви, которая всегда была между нами, даже когда мы называли её ненавистью.
— Тогда давай не будем, — говорит он, и его голос звучит хрипло, сдавленно, как будто он пытается сдержать слёзы. — Давай на этот раз просто будем. Просто попробуем. Без войн. Без игр. Без всего этого дерьма, которое мы нагородили между собой.
Я улыбаюсь сквозь слёзы, которые наконец-то могут свободно течь, не стыдясь, не прячась. Потому что на этот раз я ему верю. На этот раз я готова рискнуть. На этот раз я готова сдаться — не ему, не войне, не ненависти, а этой хрупкой, дрожащей надежде, что мы можем быть больше, чем наши ошибки. Что мы можем быть больше, чем наша боль. Что мы можем, наконец, быть просто... нами.
— Давай, — соглашаюсь я, и мои губы находят его губы в долгом, нежном поцелуе, который говорит больше, чем любые слова. В этом поцелуе — всё. Всё, что мы не могли сказать друг другу месяцами. Всё, что мы прятали за сарказмом, за яростью, за гордостью. Всё, что мы боялись признать даже самим себе.
— Знаешь, что самое смешное? — спрашиваю я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Мы потратили столько времени на то, чтобы уничтожить друг друга. А могли бы просто... быть счастливыми.
— Да, — соглашается он, и его голос звучит грубо от эмоций. — Мы идиоты.
— Да, — смеюсь я, и этот смех звучит свободно, легко, как будто я наконец-то сбросила с плеч невидимый груз, который несла слишком долго. — Но теперь мы идиоты вместе.
Он целует меня снова, и на этот раз в этом поцелуе есть обещание. Обещание, что на этот раз мы не сдадимся. Обещание, что на этот раз мы будем сражаться друг за друга. Обещание, что на этот раз мы, наконец-то дадим себе шанс.
И когда мы отстраняемся, я знаю — это не конец. Это не счастливый финал, где всё решается одним поцелуем. Нет. Это только начало. Начало чего-то нового. Начало чего-то неизведанного. Начало чего-то прекрасного. Начало нас — настоящих, без масок, без войн, без всего того дерьма, которое мы так долго строили между собой.
И пусть это будет трудно. Пусть мы снова поссоримся. Пусть снова раним друг друга. Но на этот раз мы не уйдём. На этот раз мы останемся. На этот раз мы будем сражаться за это. За нас. За наш шанс. За нашу любовь, которая всегда была между нами, даже когда мы называли её ненавистью.
Потому что иногда сдаться — это самый храбрый поступок из всех возможных. А иногда признать, что ты устал от войны — это не слабость. Это сила. Это наше спасение.
— Кира, — снова говорит он.
— Да?
— Я боюсь.
Я смотрю на него. Он не отводит глаз.
— Чего?
— Что ты передумаешь, — говорит он. — Что проснёшься и поймёшь, что я не стою этого. Что я слишком сломан. Слишком поврежден.
Я кладу руку на его.
— Макар, — говорю я. — Я не идеальна. Я тоже сломана. Но мы можем быть сломанными вместе.
Он сжимает мою руку.
— Обещай, что не уйдёшь, — говорит он. — Обещай, что если будет тяжело, ты скажешь мне, а не убежишь.
— Обещаю, — говорю я. — Если ты обещаешь то же самое.
— Обещаю, — кивает он.
Мы снова молчим. Но это уже не та тяжёлая тишина, что была между нами раньше. Это тишина двух людей, которые наконец-то перестали воевать.
— Знаешь, что я хочу сделать? — спрашивает он внезапно.
— Что?
— Я хочу приготовить завтрак, — говорит он. — Вместе.
Я улыбаюсь.
— Ты умеешь готовить?
— Нет, — честно признаётся он. — Но я хочу научиться. С тобой.
— Хорошо, — соглашаюсь я. — Давай.
Мы идём к холодильнику. Он открывает его, смотрит внутрь, как будто видит там что-то невероятное.
— Что у нас есть? — спрашивает он.
— Яйца, — говорю я. — Овощи. Сыр. Хлеб.
— Омлет? — предлагает он.
— Омлет, — соглашаюсь я.
Он берёт сковороду, ставит на плиту. Я режу помидоры, перец, лук. Он бьёт яйца, и я замечаю, что он делает это левой рукой — опять эта деталь. Он замечает мой взгляд, улыбается.
— Да, я левша, — говорит он. — Ты уже знаешь это.
— Знаю, — киваю я. — Но сейчас это кажется... важным.
— Почему?
— Потому что это часть тебя, — говорю я. — И я хочу знать все части тебя.
Он смотрит на меня, и в его глазах что-то мелькает — удивление? радость? — но он ничего не говорит. Просто продолжает готовить.
Мы работаем молча, но это не неловкое молчание. Это молчание двух людей, которые наконец-то нашли общий язык. Я кладу овощи в сковороду, он наливает взбитые яйца. Запах жареных овощей и яиц наполняет кухню.
— Ты знаешь, — говорит он, — я никогда не готовил омлет.
— Серьёзно? — удивляюсь я.
— Серьёзно, — кивает он. — Всегда заказывал в ресторанах или ел что-то простое.
— Почему?
Он пожимает плечами.
— Не было причины. Не было... — он делает паузу, — человека, для которого стоило бы учиться.
Я смотрю на него, и сердце сжимается. Он никогда не делал этого для кого-то. А сейчас делает для меня.
— Ну, — говорю я, — теперь она есть.
Он улыбается.
— Да, — соглашается он. — Теперь есть.
Омлет получается не идеальным — немного подгорелым по краям, но вкусным. Мы садимся за стол, едим прямо со сковороды, потому что так быстрее. Он смеётся, когда я обжигаюсь, и протягивает мне стакан воды.
— Ты всегда такая нетерпеливая? — спрашивает он.
— Всегда, — отвечаю я. — А ты всегда такой аккуратный?
— Всегда, — улыбается он. — Но, кажется, с тобой я становлюсь менее аккуратным.
— Это хорошо, — говорю я. — Аккуратность — это скучно.
— Тогда я буду неаккуратным, — обещает он.
Мы доедаем омлет, пьём чай. Солнце поднимается выше, свет заливает кухню. Я смотрю на него и думаю: Мы действительно здесь. Мы действительно вместе.
— Кира, — говорит он, отложив вилку.
— Да?
— Я хочу кое-что сказать.
Я смотрю на него, ожидая. Он берёт мою руку.
— Я люблю тебя, — говорит он. — Не как врага. Не как соперника. Не как объект ненависти. Я люблю тебя просто потому, что ты — это ты. Со всеми твоими колкостями, упрямством, страхами. Со всем, что делает тебя тобой.
Я чувствую, как горло сжимается. Я пытаюсь сказать что-то, но слова застревают.
— Я тоже, — наконец выдыхаю я. — Я тоже люблю тебя. Даже когда ненавидела, я любила. Просто не могла признаться.
Он сжимает мою руку.
— Больше не надо прятаться, — говорит он. — Ни от себя, ни друг от друга.
— Обещаю, — шепчу я.
Мы сидим молча, но теперь это молчание наполнено чем-то новым — надеждой. Надеждой на то, что мы сможем. На то, что война действительно закончилась.
Внезапно раздаётся звонок в дверь. Мы оба вздрагиваем. Макар хмурится.
— Кто это может быть? — спрашивает он.
— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Может, курьер?
— В субботу утром? — скептически спрашивает он.
— Или Дарья, — говорю я, вставая. — Она иногда приходит без предупреждения.
Я иду открывать. Макар следует за мной, его лицо снова становится напряжённым — привычка защищать и защищаться. Я открываю дверь — и замираю.
На пороге стоит Ева, как призрак из прошлого. Её волосы идеально уложены, губы подкрашены, но глаза — холодные, как лёд. Она смотрит на меня, потом на Макара, который встаёт за моей спиной. Я чувствую, как его тело напрягается, как будто он готов к бою.
— Доброе утро, — говорит Ева, улыбаясь. Её улыбка не доходит до глаз. — Надеюсь, я не помешала?
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, не пытаясь скрыть раздражение.
— Просто решила навестить старого друга, — отвечает она, переводя взгляд на Макара. — Или ты уже не друг, Макар?
Макар не отвечает. Его челюсти сжаты, руки сжаты в кулаки. Я знаю, что он хочет сказать, но сдерживается. Он не хочет, чтобы она разрушила этот хрупкий мир между нами.
— Тебе не место здесь, — говорю я, блокируя дверной проём. — Уходи.
Ева смеётся — короткий, резкий звук.
— Ой, Кира, не будь такой драматичной, — говорит она. — Я просто хотела поговорить. По-взрослому.
— О чём? — спрашивает Макар, его голос низкий и опасный.
— О том, что ты забыл кое-что важное, — отвечает Ева, доставая из сумки конверт. Она протягивает его Макару. — Вот. Твоё письмо. То, которое ты написал мне, но так и не отправил.
Макар замирает. Его лицо бледнеет.
— Откуда у тебя это? — спрашивает он.
— Я нашла его в твоём офисе, — пожимает плечами Ева. — Когда ты был так занят Кирой, что забыл закрыть ящик стола.
Макар смотрит на конверт, потом на меня. Я вижу, как его глаза наполняются болью.
— Это не то, что ты думаешь, — говорит он мне.
— А что я должна думать? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Что ты писал ей письма о любви, пока мы воевали?
— Нет, — резко отвечает Макар. — Это было давно. До тебя.
— Но ты написал его, — говорит Ева, наслаждаясь моментом. — Ты написал его мне.
Макар сжимает конверт в руке.
— Кира, — говорит он, — пожалуйста, поверь мне. Это не имеет значения.
— Конечно, имеет, — вмешивается Ева. — Это доказывает, что ты никогда не переставал любить меня. Даже когда был с ней.
— Заткнись, — рычит Макар, поворачиваясь к ней. — Ты пришла сюда, чтобы разрушить всё? Опять?
— Я пришла, чтобы напомнить тебе, кто ты на самом деле, — отвечает Ева, её голос становится жёстким. — Ты не тот, кто может быть счастлив с этой... девочкой. Ты слишком сложный для неё. Ты всегда будешь возвращаться ко мне, Макар. Потому что я понимаю тебя. Я знаю, кто ты.
— Ты не знаешь меня, — говорит Макар, его голос дрожит от гнева. — Ты никогда не знала.
— Тогда почему ты написал мне это письмо? — бросает Ева. — Почему ты хранил его?
Макар молчит. Я вижу, как он борется с собой. Он не хочет лгать, но и не хочет ранить меня.
— Кира, — говорит он, наконец, поворачиваясь ко мне. — Это было до тебя. Это было, когда я ещё верил, что могу любить. Но это было не настоящей любовью. Это было... отчаянием.
— Отчаянием? — повторяю я, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Да, — кивает он. — Я думал, что если буду с тобой, я разрушу тебя. Я боялся, что не заслуживаю тебя. Поэтому я цеплялся за прошлое. За Еву. За то, что было знакомо. Но это было ошибкой.
— Как мило, — говорит Ева, саркастически хлопая в ладоши. — Ты действительно веришь в эту сказку, Кира? Он никогда не изменится. Он всегда будет выбирать войну. Он всегда будет выбирать боль.
— Уходи, — говорю я Еве, не отводя глаз от Макара. — Сейчас же.
Ева пожимает плечами.
— Хорошо, — говорит она. — Но помни, Кира. Он всегда будет возвращаться ко мне. Потому что я его настоящая половинка. А ты — просто ещё одна битва, которую он хочет выиграть.
— Мы никогда не были нормальными, Кира, — говорит он тихо. — И это, пожалуй, единственное, что во мне не изменилось.
Я смеюсь. Горько. Безрадостно. Потому что он прав. Мы никогда не были нормальными. Мы всегда были слишком... интенсивными. Слишком страстными. Слишком опасными друг для друга. Мы всегда были как огонь и бензин — достаточно одной искры, и всё вспыхивает, сгорает дотла, оставляя после себя только пепел и руины.
— Но мы пытаемся, — говорю я, и мой голос звучит почти умоляюще, как будто я пытаюсь убедить в этом не только его, но и саму себя. — Мы пытаемся быть нормальными. Мы пытаемся не воевать. Мы пытаемся просто... быть.
Он ставит чашку на блюдце. Звук фарфора кажется оглушительным в этой тишине. Как выстрел. Как первый удар в новой войне. Он протягивает руку через стол и касается моей ладони — лёгким, почти невесомым прикосновением, как будто боится, что я отдерну руку. Или что его прикосновение сожжёт меня дотла.
— Мы пытаемся, — соглашается он. — Но это не значит, что у нас не получится.
Я смотрю на его руку на моей ладони. Его пальцы — длинные, сильные, с едва заметными шрамами. Пальцы, которые могли бы сломать меня, но которые сейчас так нежно, так осторожно касаются моей кожи, как будто я — хрупкая, как стекло. Пальцы, которые писали мне те сообщения, которые ранили больше, чем любые ножи. Пальцы, которые касались меня в те редкие моменты, когда мы забывали о войне и просто... были.
— А если не получится? — спрашиваю я, и мой голос дрожит, как лист на ветру. Потому что я знаю ответ. Я знаю, что будет, если не получится. Мы снова начнём воевать. Мы снова начнём ранить друг друга. Мы снова превратимся в тех монстров, которыми были раньше. И я не знаю, переживу ли я это.
— Тогда мы снова начнём, — отвечает он просто. Без драмы. Без театральности. Просто как факт. — Мы всегда начинали заново, Кира. Всегда.
Я закрываю глаза. Потому что он прав. Мы всегда начинали заново. После каждой ссоры. После каждого разрыва. После каждой битвы. Мы всегда возвращались друг к другу, как два магнита, которые не могут не притягиваться, сколько бы их ни разрывали. Мы всегда были обречены друг на друга. Как проклятие. Как судьба. Как та самая любовь, которая разрушает, но не даёт уйти.
— Я не хочу снова начинать, — шепчу я, и слёзы подступают к горлу, как предатели. Потому что я знаю, что мы сделаем это. Мы снова начнём. Мы снова разрушим друг друга. Мы снова превратим любовь в поле боя. Потому что мы не умеем иначе.
— Тогда не будем, — говорит он, и его голос звучит так твёрдо, так уверенно, что я почти ему верю. Почти. — На этот раз мы будем пытаться. На этот раз мы не будем сдаваться при первом же признаке шторма. На этот раз мы будем сражаться не друг с другом, а друг за друга. — Его пальцы сжимают мою руку, как будто он пытается вдавить эти слова в мою кожу, заставить их проникнуть в кровь, в кости, в самую душу. — Потому что я устал, Кира. Я чертовски устал от этой войны. От этой боли. От этого чувства, что я теряю тебя с каждым днём, с каждой ссорой, с каждым невысказанным словом. Я не хочу больше так жить. Эти ссоры сводят меня с ума.
Я открываю глаза и смотрю на него. На его тёмные, пронзительные глаза, в которых столько боли, столько усталости, столько надежды. На его сжатые челюсти, которые выдают напряжение, которое он пытается скрыть. На его руки, которые дрожат, несмотря на всю его силу. И я знаю — он говорит правду. Он действительно устал. Устал так же, как и я. Устал от этой войны, которая не приносит побед, только раны. Устал от этой ненависти, которая на самом деле всегда была любовью, просто слишком страшной, чтобы её признать.
— Я тоже, — шепчу я, и мои пальцы переплетаются с его, как будто пытаются удержать этот момент, этот шанс, эту хрупкую надежду, что на этот раз всё будет по-другому. — Я тоже устала. Устала до костей. Устала до того, что иногда просыпаюсь по утрам и не знаю, кто я без этой войны. Без этой боли. Без тебя.
Он встаёт и обходит стол. Его шаги громкие в тишине кухни, как удары сердца. Он останавливается передо мной, и я вижу, как его грудь поднимается и опускается в быстром, неровном ритме. Он боится. Боится так же, как и я. Боится, что этот шанс — всего лишь мираж. Боится, что я снова оттолкну его. Боится, что мы снова начнём воевать.
Но на этот раз я не отталкиваю его. На этот раз я поднимаюсь и обнимаю его так крепко, как будто пытаюсь вдавить его в себя, сделать частью себя, чтобы больше никогда не потерять. Его руки обхватывают меня в ответ, и я чувствую, как он дрожит — не от холода, не от слабости, а от эмоций, которые он так долго пытался скрыть. От страха. От надежды. От любви, которая всегда была между нами, даже когда мы называли её ненавистью.
— Тогда давай не будем, — говорит он, и его голос звучит хрипло, сдавленно, как будто он пытается сдержать слёзы. — Давай на этот раз просто будем. Просто попробуем. Без войн. Без игр. Без всего этого дерьма, которое мы нагородили между собой.
Я улыбаюсь сквозь слёзы, которые наконец-то могут свободно течь, не стыдясь, не прячась. Потому что на этот раз я ему верю. На этот раз я готова рискнуть. На этот раз я готова сдаться — не ему, не войне, не ненависти, а этой хрупкой, дрожащей надежде, что мы можем быть больше, чем наши ошибки. Что мы можем быть больше, чем наша боль. Что мы можем, наконец, быть просто... нами.
— Давай, — соглашаюсь я, и мои губы находят его губы в долгом, нежном поцелуе, который говорит больше, чем любые слова. В этом поцелуе — всё. Всё, что мы не могли сказать друг другу месяцами. Всё, что мы прятали за сарказмом, за яростью, за гордостью. Всё, что мы боялись признать даже самим себе.
— Знаешь, что самое смешное? — спрашиваю я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Мы потратили столько времени на то, чтобы уничтожить друг друга. А могли бы просто... быть счастливыми.
— Да, — соглашается он, и его голос звучит грубо от эмоций. — Мы идиоты.
— Да, — смеюсь я, и этот смех звучит свободно, легко, как будто я наконец-то сбросила с плеч невидимый груз, который несла слишком долго. — Но теперь мы идиоты вместе.
Он целует меня снова, и на этот раз в этом поцелуе есть обещание. Обещание, что на этот раз мы не сдадимся. Обещание, что на этот раз мы будем сражаться друг за друга. Обещание, что на этот раз мы, наконец-то дадим себе шанс.
И когда мы отстраняемся, я знаю — это не конец. Это не счастливый финал, где всё решается одним поцелуем. Нет. Это только начало. Начало чего-то нового. Начало чего-то неизведанного. Начало чего-то прекрасного. Начало нас — настоящих, без масок, без войн, без всего того дерьма, которое мы так долго строили между собой.
И пусть это будет трудно. Пусть мы снова поссоримся. Пусть снова раним друг друга. Но на этот раз мы не уйдём. На этот раз мы останемся. На этот раз мы будем сражаться за это. За нас. За наш шанс. За нашу любовь, которая всегда была между нами, даже когда мы называли её ненавистью.
Потому что иногда сдаться — это самый храбрый поступок из всех возможных. А иногда признать, что ты устал от войны — это не слабость. Это сила. Это наше спасение.
— Кира, — снова говорит он.
— Да?
— Я боюсь.
Я смотрю на него. Он не отводит глаз.
— Чего?
— Что ты передумаешь, — говорит он. — Что проснёшься и поймёшь, что я не стою этого. Что я слишком сломан. Слишком поврежден.
Я кладу руку на его.
— Макар, — говорю я. — Я не идеальна. Я тоже сломана. Но мы можем быть сломанными вместе.
Он сжимает мою руку.
— Обещай, что не уйдёшь, — говорит он. — Обещай, что если будет тяжело, ты скажешь мне, а не убежишь.
— Обещаю, — говорю я. — Если ты обещаешь то же самое.
— Обещаю, — кивает он.
Мы снова молчим. Но это уже не та тяжёлая тишина, что была между нами раньше. Это тишина двух людей, которые наконец-то перестали воевать.
— Знаешь, что я хочу сделать? — спрашивает он внезапно.
— Что?
— Я хочу приготовить завтрак, — говорит он. — Вместе.
Я улыбаюсь.
— Ты умеешь готовить?
— Нет, — честно признаётся он. — Но я хочу научиться. С тобой.
— Хорошо, — соглашаюсь я. — Давай.
Мы идём к холодильнику. Он открывает его, смотрит внутрь, как будто видит там что-то невероятное.
— Что у нас есть? — спрашивает он.
— Яйца, — говорю я. — Овощи. Сыр. Хлеб.
— Омлет? — предлагает он.
— Омлет, — соглашаюсь я.
Он берёт сковороду, ставит на плиту. Я режу помидоры, перец, лук. Он бьёт яйца, и я замечаю, что он делает это левой рукой — опять эта деталь. Он замечает мой взгляд, улыбается.
— Да, я левша, — говорит он. — Ты уже знаешь это.
— Знаю, — киваю я. — Но сейчас это кажется... важным.
— Почему?
— Потому что это часть тебя, — говорю я. — И я хочу знать все части тебя.
Он смотрит на меня, и в его глазах что-то мелькает — удивление? радость? — но он ничего не говорит. Просто продолжает готовить.
Мы работаем молча, но это не неловкое молчание. Это молчание двух людей, которые наконец-то нашли общий язык. Я кладу овощи в сковороду, он наливает взбитые яйца. Запах жареных овощей и яиц наполняет кухню.
— Ты знаешь, — говорит он, — я никогда не готовил омлет.
— Серьёзно? — удивляюсь я.
— Серьёзно, — кивает он. — Всегда заказывал в ресторанах или ел что-то простое.
— Почему?
Он пожимает плечами.
— Не было причины. Не было... — он делает паузу, — человека, для которого стоило бы учиться.
Я смотрю на него, и сердце сжимается. Он никогда не делал этого для кого-то. А сейчас делает для меня.
— Ну, — говорю я, — теперь она есть.
Он улыбается.
— Да, — соглашается он. — Теперь есть.
Омлет получается не идеальным — немного подгорелым по краям, но вкусным. Мы садимся за стол, едим прямо со сковороды, потому что так быстрее. Он смеётся, когда я обжигаюсь, и протягивает мне стакан воды.
— Ты всегда такая нетерпеливая? — спрашивает он.
— Всегда, — отвечаю я. — А ты всегда такой аккуратный?
— Всегда, — улыбается он. — Но, кажется, с тобой я становлюсь менее аккуратным.
— Это хорошо, — говорю я. — Аккуратность — это скучно.
— Тогда я буду неаккуратным, — обещает он.
Мы доедаем омлет, пьём чай. Солнце поднимается выше, свет заливает кухню. Я смотрю на него и думаю: Мы действительно здесь. Мы действительно вместе.
— Кира, — говорит он, отложив вилку.
— Да?
— Я хочу кое-что сказать.
Я смотрю на него, ожидая. Он берёт мою руку.
— Я люблю тебя, — говорит он. — Не как врага. Не как соперника. Не как объект ненависти. Я люблю тебя просто потому, что ты — это ты. Со всеми твоими колкостями, упрямством, страхами. Со всем, что делает тебя тобой.
Я чувствую, как горло сжимается. Я пытаюсь сказать что-то, но слова застревают.
— Я тоже, — наконец выдыхаю я. — Я тоже люблю тебя. Даже когда ненавидела, я любила. Просто не могла признаться.
Он сжимает мою руку.
— Больше не надо прятаться, — говорит он. — Ни от себя, ни друг от друга.
— Обещаю, — шепчу я.
Мы сидим молча, но теперь это молчание наполнено чем-то новым — надеждой. Надеждой на то, что мы сможем. На то, что война действительно закончилась.
Внезапно раздаётся звонок в дверь. Мы оба вздрагиваем. Макар хмурится.
— Кто это может быть? — спрашивает он.
— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Может, курьер?
— В субботу утром? — скептически спрашивает он.
— Или Дарья, — говорю я, вставая. — Она иногда приходит без предупреждения.
Я иду открывать. Макар следует за мной, его лицо снова становится напряжённым — привычка защищать и защищаться. Я открываю дверь — и замираю.
На пороге стоит Ева, как призрак из прошлого. Её волосы идеально уложены, губы подкрашены, но глаза — холодные, как лёд. Она смотрит на меня, потом на Макара, который встаёт за моей спиной. Я чувствую, как его тело напрягается, как будто он готов к бою.
— Доброе утро, — говорит Ева, улыбаясь. Её улыбка не доходит до глаз. — Надеюсь, я не помешала?
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, не пытаясь скрыть раздражение.
— Просто решила навестить старого друга, — отвечает она, переводя взгляд на Макара. — Или ты уже не друг, Макар?
Макар не отвечает. Его челюсти сжаты, руки сжаты в кулаки. Я знаю, что он хочет сказать, но сдерживается. Он не хочет, чтобы она разрушила этот хрупкий мир между нами.
— Тебе не место здесь, — говорю я, блокируя дверной проём. — Уходи.
Ева смеётся — короткий, резкий звук.
— Ой, Кира, не будь такой драматичной, — говорит она. — Я просто хотела поговорить. По-взрослому.
— О чём? — спрашивает Макар, его голос низкий и опасный.
— О том, что ты забыл кое-что важное, — отвечает Ева, доставая из сумки конверт. Она протягивает его Макару. — Вот. Твоё письмо. То, которое ты написал мне, но так и не отправил.
Макар замирает. Его лицо бледнеет.
— Откуда у тебя это? — спрашивает он.
— Я нашла его в твоём офисе, — пожимает плечами Ева. — Когда ты был так занят Кирой, что забыл закрыть ящик стола.
Макар смотрит на конверт, потом на меня. Я вижу, как его глаза наполняются болью.
— Это не то, что ты думаешь, — говорит он мне.
— А что я должна думать? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Что ты писал ей письма о любви, пока мы воевали?
— Нет, — резко отвечает Макар. — Это было давно. До тебя.
— Но ты написал его, — говорит Ева, наслаждаясь моментом. — Ты написал его мне.
Макар сжимает конверт в руке.
— Кира, — говорит он, — пожалуйста, поверь мне. Это не имеет значения.
— Конечно, имеет, — вмешивается Ева. — Это доказывает, что ты никогда не переставал любить меня. Даже когда был с ней.
— Заткнись, — рычит Макар, поворачиваясь к ней. — Ты пришла сюда, чтобы разрушить всё? Опять?
— Я пришла, чтобы напомнить тебе, кто ты на самом деле, — отвечает Ева, её голос становится жёстким. — Ты не тот, кто может быть счастлив с этой... девочкой. Ты слишком сложный для неё. Ты всегда будешь возвращаться ко мне, Макар. Потому что я понимаю тебя. Я знаю, кто ты.
— Ты не знаешь меня, — говорит Макар, его голос дрожит от гнева. — Ты никогда не знала.
— Тогда почему ты написал мне это письмо? — бросает Ева. — Почему ты хранил его?
Макар молчит. Я вижу, как он борется с собой. Он не хочет лгать, но и не хочет ранить меня.
— Кира, — говорит он, наконец, поворачиваясь ко мне. — Это было до тебя. Это было, когда я ещё верил, что могу любить. Но это было не настоящей любовью. Это было... отчаянием.
— Отчаянием? — повторяю я, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Да, — кивает он. — Я думал, что если буду с тобой, я разрушу тебя. Я боялся, что не заслуживаю тебя. Поэтому я цеплялся за прошлое. За Еву. За то, что было знакомо. Но это было ошибкой.
— Как мило, — говорит Ева, саркастически хлопая в ладоши. — Ты действительно веришь в эту сказку, Кира? Он никогда не изменится. Он всегда будет выбирать войну. Он всегда будет выбирать боль.
— Уходи, — говорю я Еве, не отводя глаз от Макара. — Сейчас же.
Ева пожимает плечами.
— Хорошо, — говорит она. — Но помни, Кира. Он всегда будет возвращаться ко мне. Потому что я его настоящая половинка. А ты — просто ещё одна битва, которую он хочет выиграть.
