"Почему? Почему ты выбрал её? Почему ты выбрал не меня?"
Смотрю на слова. Они жалкие. Они слабые. Они кричат о боли, которую я не хочу показывать. Об уязвимости, которую я не могу себе позволить.
Стираю. Медленно. По одной букве. Буква за буквой исчезает, как будто её никогда и не было. Как будто боли никогда не было. Как будто я никогда не задавала этот вопрос в три часа ночи, рыдая в подушку.
Пишу новое. Короткое. Простое. Честное.
"Спасибо".
Семь букв. Одно слово. Которое, но которое стоило мне часа сидения с телефоном в руках. Которое выдавливается из меня, как последняя капля крови.
Палец зависает над кнопкой "отправить". Дрожит. Один миллиметр. Один клик. И всё изменится. Или не изменится. Или станет хуже. Или...
— Просто отправь уже, трусиха, — шиплю я сама себе.
Нажимаю.
Сообщение уходит. Серая галочка появляется почти мгновенно. "Отправлено".
Я смотрю на экран. Жду. Сердце колотится так громко, что я слышу его в ушах. Бум-бум. Бум-бум. Как барабаны перед казнью.
Одна серая галочка становится двойной. "Доставлено".
Потом, через секунду, которая длится вечность, галочки становятся голубыми.
Ответа нет.
Минута.
Ответа нет.
Две минуты.
Экран показывает "печатает...". Три точки появляются. Исчезают. Появляются снова. Исчезают.
Он не знает, что писать. Он думает. Взвешивает слова. Пытается найти правильные. Или пытается найти смелость ответить вообще.
Три минуты.
"Печатает..." исчезает. Больше не появляется.
Четыре минуты.
Пять.
Десять.
Телефон молчит. Экран темнеет от бездействия. Я не двигаюсь. Не моргаю. Просто смотрю. Как идиотка. Как девочка-подросток, ждущая ответа от школьного краша.
Пятнадцать минут.
Ничего.
— Ну конечно, — говорю я вслух. Голос звучит странно в тишине квартиры. Горько. Зло. — Конечно, он не ответит. Трус чёртов.
Я бросаю телефон на диван. Встаю. Начинаю ходить по комнате. Как животное в клетке. Туда-сюда. Туда-сюда. Шаги глухие. Злые.
— Идиот, — шиплю я в пространство. — Я идиотка. Зачем я вообще написала? Зачем? Дарья со своими советами. "Поблагодари его". Да пошла она. Пошли вы все.
Телефон звякает.
Я замираю. Поворачиваюсь так резко, что голова кружится. Смотрю на диван. На телефон. Который лежит экраном вниз.
Звякает снова.
Сердце подскакивает к горлу. Я бросаюсь к дивану. Хватаю телефон. Руки дрожат так сильно, что я почти его роняю.
Разблокирую.
Два новых сообщения. От Макара.
Первое — голосовое.
Второе — текст. Короткое.
Я открываю текстовое. Потому что трус тоже. Потому что боюсь услышать его голос. Боюсь, что сломаюсь окончательно.
"Не за что благодарить. Я должен был сделать это сразу. Прости, что не смог".
Я читаю. Перечитываю. Ещё раз.
"Я должен был сделать это сразу".
Значит, он знал. С самого начала. Когда Ева начала свою игру. Когда она плела свою паутину лжи. Он знал. И молчал. Потому что она была важнее. Её успех был важнее. Чем я. Чем правда. Чем всё.
Ярость вспыхивает. Горячая. Ослепляющая. Я печатаю яростно. Пальцы летают по клавишам.
"Ты знал? С самого начала? И молчал?!"
Отправляю не думая.
"Прочитано" появляется сразу.
"Печатает..."
Я жду. Злая. Обиженная. Готовая взорваться.
Приходит ответ.
"Не знал. Только подозревал. Хотел быть уверенным. Хотел иметь доказательства, прежде чем обвинять. Я облажался. Прости".
— Облажался?! — кричу я в телефон, как будто он может меня услышать. — Облажался?! Это всё, что ты можешь сказать?!
Печатаю снова. Руки трясутся от ярости.
"Ты разрушил мою жизнь из-за своих "подозрений". Из-за того, что хотел быть "уверенным". А как же доверие? Как же я? Я была рядом. Я говорила тебе правду. Но ты выбрал Её".
Жму отправить так сильно, что могу продавить экран насквозь.
Ответ приходит быстро. Слишком быстро.
"Я знаю. Я знаю, Кир. Я просыпаюсь и засыпаю с этим знанием. Я не прошу прощения. Я не заслуживаю прощения. Просто хотел, чтобы ты была спасена. Это всё, что имеет значение".
Слёзы застилают глаза. Я моргаю яростно, размазывая их по щекам.
"Тебе не нужно было прятаться. Мог бы принести документы сам".
"Ты бы порвала их или бросила бы их мне в лицо".
Я смеюсь. Всхлипываю. Что-то среднее.
Печатаю.
"Возможно".
Пауза. Долгая. Я вижу, что он печатает. Стирает. Печатает снова.
Наконец приходит сообщение.
"Послушай голосовое. Пожалуйста".
Я смотрю на иконку голосового сообщения. 00:47 секунд. Меньше минуты. Но эта минута может изменить всё. Или добить окончательно.
"Пожалуйста", приходит ещё одно сообщение.
Я закрываю глаза. Делаю глубокий вдох. Ещё один. Нажимаю на воспроизведение.
Его голос заполняет комнату. Тихий. Хриплый. Усталый. Как будто он тоже не спал. Как будто он тоже страдал.
"Кир..." — начинает он, и я слышу, как он сглатывает. Как будто у него ком в горле. — Я... не знаю, как сказать это правильно. Наверное, и нет правильного способа. Я облажался. Полностью. Окончательно. Я выбрал не тебя, когда должен выбирать тебя всегда. Без вопросов. Без сомнений. И я... я не могу этого изменить. Не могу вернуть время назад. Могу только... попытаться хоть что-то исправить. Эти документы... это не искупление. Это даже не начало искупления. Это просто... всё, что я мог сделать. Прости. За всё. За то, что я не был рядом. За каждый момент, когда ты нуждалась во мне, а меня не было. Просто... прости".
Запись обрывается.
Я сижу. Телефон в руке. Слёзы катятся по щекам. Я не вытираю их. Просто сижу. Слушаю тишину. Слушаю, как бьётся моё сердце. Как дрожат руки.
Он не просит вернуться. Не просит шанса. Не обещает измениться. Просто... извиняется. Признаёт. Берёт ответственность.
Это не то, чего я ожидала. Не знаю, чего я ожидала. Может, оправданий. Может, перекладывания вины. Может, попыток объяснить необъяснимое.
Но не этого. Не просто "прости" без условий.
Я не знаю, что ответить. Не знаю, хочу ли я отвечать вообще.
Но я знаю одно: где-то в другом конце города, в своей квартире или офисе, он сидит с телефоном в руках. Смотрит на экран. Ждёт. Надеется. Боится.
Как и я.
А между нами — километры. Боль. Ложь. Предательство. И одно слово "спасибо". Которое, возможно, только начало. Чего-то. Не знаю чего. Может, исцеления. Может, окончательного разрыва. Может, чего-то среднего.
Но я сделала шаг.
И он ответил.
И это уже что-то.
Может быть, этого достаточно.
Пока.
Я кладу телефон экраном вниз. Встаю. Иду на кухню. Наливаю воды. Медленно пью. Смотрю в окно на серый город.
И впервые за долгое время чувствую что-то кроме боли.
Надежду.
Маленькую. Хрупкую. Как первый росток после зимы.
Но она есть.
И, может быть, пока она есть — не всё потеряно.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Суббота. Я просыпаюсь от того, что телефон вибрирует на прикроватной тумбочке. Не открывая глаз, тянусь к нему, пальцы нащупывают холодный экран. Время — 6:47. Кто звонит в такой час? Сердце сжимается, когда вижу имя: Дарья. Она знает, что я не люблю ранние звонки. Значит, что-то случилось.
— Алло? — голос хриплый, как будто я не спала неделю. Да так оно и есть.
— Кир, ты в порядке? — Дарья не здоровается, сразу к делу. Её голос напряжён.
— А что должно быть не так? — я сажусь, стягиваю с себя одеяло. В комнате прохладно, хотя за окном уже май. Или это я замёрзла изнутри?
— Ты не отвечала на сообщения. Вчера. Сегодня. Я волнуюсь.
Я смотрю на экран телефона. Двадцать три пропущенных вызова. Сорок семь сообщений. От Дарьи, от Глеба, от Артёма. Даже от Макара — одно, отправленное в три ночи: "Ты жива?" Два слова. Шесть букв. Как код.
— Я спала, — вру я. — Батарея села.
— Кира, — Дарья вздыхает так, что я представляю, как она сейчас морщит лоб, — ты врёшь. Ты не спишь. Ты не ешь. Ты не живёшь. Ты просто… существуешь.
Её слова бьют точно в цель. Я сжимаю телефон.
— Я в порядке, Дарь. Просто устала.
— Ты разрушаешь себя.
Я закрываю глаза. Разрушаю. Какое знакомое слово. Я разрушила его. Он разрушил меня. Мы разрушили друг друга. И теперь остались только обломки.
— Я уже разрушена, — говорю я тихо. — Нечего больше ломать.
Дарья молчит. Я слышу, как она дышит. Она хочет сказать что-то ещё, но не знает, как подобрать слова. Мы обе знаем: никакие слова не помогут.
— Ладно, — наконец произносит она. — Я приеду к тебе через час. Приготовь кофе. И не ври, что его нет.
Она вешает трубку. Я бросаю телефон на кровать и встаю. Ноги подкашиваются — я хватаюсь за спинку стула. В голове туман, как будто я не спала не неделю, а месяц. Месяц без него. Без войны. Без ненависти. Без всего, что заставляло меня чувствовать себя живой.
Иду на кухню. Кофеварка стоит нетронутая, пыльная. Я стираю пыль пальцем, оставляя грязный след. Как метка. Как доказательство, что я ещё здесь. Что я ещё дышу.
Включаю машину. Зерна перемалываются с громким скрежетом, как будто кто-то дробит мои последние нервы. Заливаю воду, жду. Смотрю в окно. Город просыпается — машины, люди, жизнь. Всё движется. Всё живёт. Кроме меня.
Кофе готовится. Я открываю холодильник. Пусто. Только йогурт с истекшим сроком годности и бутылка белого вина, которую я открыла три дня назад и так и не допила. Закрываю дверцу. Не хочу есть. Не хочу пить. Не хочу ничего.
Дверной звонок. Я вздрагиваю. Слишком рано. Дарья не могла так быстро доехать. Подхожу к глазку. На лестничной площадке стоит Глеб. В руке у него букет белых лилий.
Мой желудок сжимается. Лилии. Я ненавижу лилии. Они пахнут смертью.
Открываю дверь. Он улыбается. Улыбка не достигает глаз.
— Доброе утро, — говорит он.
— Что ты здесь делаешь, Глеб?
— Я волновался. Ты не отвечала на звонки.
— Я занята.
— Кира, — он протягивает цветы, — давай поговорим.
Я смотрю на лилии. На их идеальные лепестки. На то, как они дрожат в его руке.
— Я аллергик, — говорю я. — На лилии.
Его улыбка спадает.
— Извини, я забыл.
— Ты много чего забыл, — поворачиваюсь и ухожу в квартиру, оставляя его на пороге.
Он не идёт за мной. Я слышу, как он кладёт цветы на столик в прихожей, как уходит, как закрывается дверь. Тишина. Опять тишина.
Я возвращаюсь на кухню. Кофе готов. Наливаю себе чашку. Черный, без сахара. Как моя душа.
Через пять минут дверной звонок звенит снова. На этот раз это Дарья. Открываю. Она входит без приглашения, как всегда. В руках у неё сумка с едой — бутерброды, фрукты, шоколад.
— Ты выглядишь ужасно, — говорит она, проходя мимо меня.
— Спасибо, — я сажусь за стол, беру чашку.
— Ты ела хоть что-нибудь?
— Кофе — это еда.
Она качает головой, достаёт из сумки контейнер с салатом.
— Ешь.
— Не хочу.
— Кира.
— Дарья.
Она смотрит на меня. В её глазах не просто беспокойство. Там страх. Она боится за меня. И это пугает меня больше, чем моё собственное состояние.
— Ладно, — сдаюсь я и беру вилку.
Она наблюдает, как я жую. Каждый глоток даётся с трудом, как будто я глотаю стекло.
— Ты говорила с ним? — спрашивает она, наконец.
Я знаю, о ком она. Всегда о нём.
— Нет.
— Он звонил тебе.
— Один раз.
— И что он сказал?
— "Ты жива?"
Она выдыхает.
— Больше ничего?
— Больше ничего.
Дарья откидывается на спинку стула.
— Кир, ты не можешь так продолжать.
— А как я должна продолжать, Дарья? Улыбаться? Притворяться, что всё хорошо? Что я не скучаю по нему так, что не могу дышать?
Она молчит. Потому что знает: никакие слова не помогут. Никакие советы не вылечат. Мы обе знаем, что я больна. И лекарства нет.
— Ты хоть плакала? — спрашивает она тихо.
Я качаю головой.
— Нет. Слезы кончились.
Она сжимает мою руку. Её ладонь тёплая. Моя — ледяная.
— Ты должна отпустить его, Кир.
— Я не держу его.
— Ты держишь себя в этом аду.
Я смотрю на неё, и эта её чёртова праведность бьёт меня, как кувалда по голове. Конечно, она права. Она всегда права. Как будто у неё в кармане инструкция по жизни, а у меня — только разбитый компас и куча ошибок.
Но я не могу. Не могу просто так отпустить его, как отпускают воздушный шарик — с улыбкой и надеждой, что он улетит куда-то в небо и станет чьей-то мечтой. Потому что отпустить его — значит признать, что войны больше не будет. А без войны я не знаю, кто я. Без этой адской смеси ненависти, любви и отчаяния я просто... пустота.
Без него я не герой, не жертва, не воин — я просто очередная разбитая дура с кучей нереализованных планов и сердцем, которое бьётся в такт его шагам, даже когда он давно ушёл. И как я теперь должна жить с этой дырой внутри? Как должна дышать, зная, что воздух больше не пахнет его одеколоном? Как должна просыпаться по утрам, не ожидая его сообщений, его взглядов, его чёртовой ухмылки, которая сводила меня с ума?
Да, Дарья, ты права. Но правота не греет. Она не заполняет эту пустоту, которая теперь называется моей жизнью.
— Я не знаю, как жить без этой ненависти, Дарь, — шепчу я. — Она держала меня на плаву.
Она гладит мою руку.
— Тогда найди себе что-то другое. Что-нибудь, что заставит тебя чувствовать себя живой.
Я смотрю на чашку с кофе. На пар, который поднимается над ней. На отражение в чёрной жидкости. И не вижу там себя. Вижу только пустоту.
Дарья уходит через час. Оставляет еду в холодильнике, хотя знает, что я не буду есть. Оставляет меня с моими мыслями. С моей болью. С моей пустотой.
Я сижу на диване, обхватив колени руками. В квартире тихо. Слишком тихо. Раньше я ненавидела тишину. Раньше я заполняла её музыкой, разговорами, криками. Сейчас она стала моим постоянным спутником. Как тень.
Я беру телефон. Открываю переписку с Макаром. Последнее сообщение — моё. Отправлено после того, как я узнала, что он помог мне с документами. После того, как поняла, что он спас меня, не сказав ни слова. После того, как осознала, что он любит меня. И я люблю его. Но это не имеет значения.
Потому что любовь не спасла нас. Она разрушила.
Я прокручиваю переписку вверх. Сообщения, полные яда. Оскорбления. Угрозы. Признания, замаскированные под ненависть. Каждое слово — как нож. Каждое предложение — как удар. Мы резали друг друга словами, как будто пытались вырезать из сердца то, что не могли вынести.
И что осталось? Руины.
Я кладу телефон на стол. Встаю. Иду к окну. Город живёт. Люди смеются, целуются, ссорятся, мирятся. А я стою здесь. За стеклом. Вне этой жизни. Как бестелесный призрак.
Мой телефон звонит. Неизвестный номер. Я не хочу отвечать. Но беру трубку.
— Алло?
— Кира Даниловна? — женский голос. Незнакомый. Официальный.
— Да.
— Это Елена Петровна, секретарь из клиники "Здоровье". Вы записывались к доктору Смирнову на десять часов.
Я морщу лоб. Доктор Смирнов? Психолог. Я записывалась к нему неделю назад, когда ещё думала, что смогу себя "починить". Когда ещё верила, что есть смысл пытаться.
— Кира Даниловна, вы слушаете?
— Да. Я… забыла.
— Вы придёте?
Я смотрю на часы. Девять двадцать. До клиники пятнадцать минут на машине.
Смотрю на слова. Они жалкие. Они слабые. Они кричат о боли, которую я не хочу показывать. Об уязвимости, которую я не могу себе позволить.
Стираю. Медленно. По одной букве. Буква за буквой исчезает, как будто её никогда и не было. Как будто боли никогда не было. Как будто я никогда не задавала этот вопрос в три часа ночи, рыдая в подушку.
Пишу новое. Короткое. Простое. Честное.
"Спасибо".
Семь букв. Одно слово. Которое, но которое стоило мне часа сидения с телефоном в руках. Которое выдавливается из меня, как последняя капля крови.
Палец зависает над кнопкой "отправить". Дрожит. Один миллиметр. Один клик. И всё изменится. Или не изменится. Или станет хуже. Или...
— Просто отправь уже, трусиха, — шиплю я сама себе.
Нажимаю.
Сообщение уходит. Серая галочка появляется почти мгновенно. "Отправлено".
Я смотрю на экран. Жду. Сердце колотится так громко, что я слышу его в ушах. Бум-бум. Бум-бум. Как барабаны перед казнью.
Одна серая галочка становится двойной. "Доставлено".
Потом, через секунду, которая длится вечность, галочки становятся голубыми.
Ответа нет.
Минута.
Ответа нет.
Две минуты.
Экран показывает "печатает...". Три точки появляются. Исчезают. Появляются снова. Исчезают.
Он не знает, что писать. Он думает. Взвешивает слова. Пытается найти правильные. Или пытается найти смелость ответить вообще.
Три минуты.
"Печатает..." исчезает. Больше не появляется.
Четыре минуты.
Пять.
Десять.
Телефон молчит. Экран темнеет от бездействия. Я не двигаюсь. Не моргаю. Просто смотрю. Как идиотка. Как девочка-подросток, ждущая ответа от школьного краша.
Пятнадцать минут.
Ничего.
— Ну конечно, — говорю я вслух. Голос звучит странно в тишине квартиры. Горько. Зло. — Конечно, он не ответит. Трус чёртов.
Я бросаю телефон на диван. Встаю. Начинаю ходить по комнате. Как животное в клетке. Туда-сюда. Туда-сюда. Шаги глухие. Злые.
— Идиот, — шиплю я в пространство. — Я идиотка. Зачем я вообще написала? Зачем? Дарья со своими советами. "Поблагодари его". Да пошла она. Пошли вы все.
Телефон звякает.
Я замираю. Поворачиваюсь так резко, что голова кружится. Смотрю на диван. На телефон. Который лежит экраном вниз.
Звякает снова.
Сердце подскакивает к горлу. Я бросаюсь к дивану. Хватаю телефон. Руки дрожат так сильно, что я почти его роняю.
Разблокирую.
Два новых сообщения. От Макара.
Первое — голосовое.
Второе — текст. Короткое.
Я открываю текстовое. Потому что трус тоже. Потому что боюсь услышать его голос. Боюсь, что сломаюсь окончательно.
"Не за что благодарить. Я должен был сделать это сразу. Прости, что не смог".
Я читаю. Перечитываю. Ещё раз.
"Я должен был сделать это сразу".
Значит, он знал. С самого начала. Когда Ева начала свою игру. Когда она плела свою паутину лжи. Он знал. И молчал. Потому что она была важнее. Её успех был важнее. Чем я. Чем правда. Чем всё.
Ярость вспыхивает. Горячая. Ослепляющая. Я печатаю яростно. Пальцы летают по клавишам.
"Ты знал? С самого начала? И молчал?!"
Отправляю не думая.
"Прочитано" появляется сразу.
"Печатает..."
Я жду. Злая. Обиженная. Готовая взорваться.
Приходит ответ.
"Не знал. Только подозревал. Хотел быть уверенным. Хотел иметь доказательства, прежде чем обвинять. Я облажался. Прости".
— Облажался?! — кричу я в телефон, как будто он может меня услышать. — Облажался?! Это всё, что ты можешь сказать?!
Печатаю снова. Руки трясутся от ярости.
"Ты разрушил мою жизнь из-за своих "подозрений". Из-за того, что хотел быть "уверенным". А как же доверие? Как же я? Я была рядом. Я говорила тебе правду. Но ты выбрал Её".
Жму отправить так сильно, что могу продавить экран насквозь.
Ответ приходит быстро. Слишком быстро.
"Я знаю. Я знаю, Кир. Я просыпаюсь и засыпаю с этим знанием. Я не прошу прощения. Я не заслуживаю прощения. Просто хотел, чтобы ты была спасена. Это всё, что имеет значение".
Слёзы застилают глаза. Я моргаю яростно, размазывая их по щекам.
"Тебе не нужно было прятаться. Мог бы принести документы сам".
"Ты бы порвала их или бросила бы их мне в лицо".
Я смеюсь. Всхлипываю. Что-то среднее.
Печатаю.
"Возможно".
Пауза. Долгая. Я вижу, что он печатает. Стирает. Печатает снова.
Наконец приходит сообщение.
"Послушай голосовое. Пожалуйста".
Я смотрю на иконку голосового сообщения. 00:47 секунд. Меньше минуты. Но эта минута может изменить всё. Или добить окончательно.
"Пожалуйста", приходит ещё одно сообщение.
Я закрываю глаза. Делаю глубокий вдох. Ещё один. Нажимаю на воспроизведение.
Его голос заполняет комнату. Тихий. Хриплый. Усталый. Как будто он тоже не спал. Как будто он тоже страдал.
"Кир..." — начинает он, и я слышу, как он сглатывает. Как будто у него ком в горле. — Я... не знаю, как сказать это правильно. Наверное, и нет правильного способа. Я облажался. Полностью. Окончательно. Я выбрал не тебя, когда должен выбирать тебя всегда. Без вопросов. Без сомнений. И я... я не могу этого изменить. Не могу вернуть время назад. Могу только... попытаться хоть что-то исправить. Эти документы... это не искупление. Это даже не начало искупления. Это просто... всё, что я мог сделать. Прости. За всё. За то, что я не был рядом. За каждый момент, когда ты нуждалась во мне, а меня не было. Просто... прости".
Запись обрывается.
Я сижу. Телефон в руке. Слёзы катятся по щекам. Я не вытираю их. Просто сижу. Слушаю тишину. Слушаю, как бьётся моё сердце. Как дрожат руки.
Он не просит вернуться. Не просит шанса. Не обещает измениться. Просто... извиняется. Признаёт. Берёт ответственность.
Это не то, чего я ожидала. Не знаю, чего я ожидала. Может, оправданий. Может, перекладывания вины. Может, попыток объяснить необъяснимое.
Но не этого. Не просто "прости" без условий.
Я не знаю, что ответить. Не знаю, хочу ли я отвечать вообще.
Но я знаю одно: где-то в другом конце города, в своей квартире или офисе, он сидит с телефоном в руках. Смотрит на экран. Ждёт. Надеется. Боится.
Как и я.
А между нами — километры. Боль. Ложь. Предательство. И одно слово "спасибо". Которое, возможно, только начало. Чего-то. Не знаю чего. Может, исцеления. Может, окончательного разрыва. Может, чего-то среднего.
Но я сделала шаг.
И он ответил.
И это уже что-то.
Может быть, этого достаточно.
Пока.
Я кладу телефон экраном вниз. Встаю. Иду на кухню. Наливаю воды. Медленно пью. Смотрю в окно на серый город.
И впервые за долгое время чувствую что-то кроме боли.
Надежду.
Маленькую. Хрупкую. Как первый росток после зимы.
Но она есть.
И, может быть, пока она есть — не всё потеряно.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Суббота. Я просыпаюсь от того, что телефон вибрирует на прикроватной тумбочке. Не открывая глаз, тянусь к нему, пальцы нащупывают холодный экран. Время — 6:47. Кто звонит в такой час? Сердце сжимается, когда вижу имя: Дарья. Она знает, что я не люблю ранние звонки. Значит, что-то случилось.
— Алло? — голос хриплый, как будто я не спала неделю. Да так оно и есть.
— Кир, ты в порядке? — Дарья не здоровается, сразу к делу. Её голос напряжён.
— А что должно быть не так? — я сажусь, стягиваю с себя одеяло. В комнате прохладно, хотя за окном уже май. Или это я замёрзла изнутри?
— Ты не отвечала на сообщения. Вчера. Сегодня. Я волнуюсь.
Я смотрю на экран телефона. Двадцать три пропущенных вызова. Сорок семь сообщений. От Дарьи, от Глеба, от Артёма. Даже от Макара — одно, отправленное в три ночи: "Ты жива?" Два слова. Шесть букв. Как код.
— Я спала, — вру я. — Батарея села.
— Кира, — Дарья вздыхает так, что я представляю, как она сейчас морщит лоб, — ты врёшь. Ты не спишь. Ты не ешь. Ты не живёшь. Ты просто… существуешь.
Её слова бьют точно в цель. Я сжимаю телефон.
— Я в порядке, Дарь. Просто устала.
— Ты разрушаешь себя.
Я закрываю глаза. Разрушаю. Какое знакомое слово. Я разрушила его. Он разрушил меня. Мы разрушили друг друга. И теперь остались только обломки.
— Я уже разрушена, — говорю я тихо. — Нечего больше ломать.
Дарья молчит. Я слышу, как она дышит. Она хочет сказать что-то ещё, но не знает, как подобрать слова. Мы обе знаем: никакие слова не помогут.
— Ладно, — наконец произносит она. — Я приеду к тебе через час. Приготовь кофе. И не ври, что его нет.
Она вешает трубку. Я бросаю телефон на кровать и встаю. Ноги подкашиваются — я хватаюсь за спинку стула. В голове туман, как будто я не спала не неделю, а месяц. Месяц без него. Без войны. Без ненависти. Без всего, что заставляло меня чувствовать себя живой.
Иду на кухню. Кофеварка стоит нетронутая, пыльная. Я стираю пыль пальцем, оставляя грязный след. Как метка. Как доказательство, что я ещё здесь. Что я ещё дышу.
Включаю машину. Зерна перемалываются с громким скрежетом, как будто кто-то дробит мои последние нервы. Заливаю воду, жду. Смотрю в окно. Город просыпается — машины, люди, жизнь. Всё движется. Всё живёт. Кроме меня.
Кофе готовится. Я открываю холодильник. Пусто. Только йогурт с истекшим сроком годности и бутылка белого вина, которую я открыла три дня назад и так и не допила. Закрываю дверцу. Не хочу есть. Не хочу пить. Не хочу ничего.
Дверной звонок. Я вздрагиваю. Слишком рано. Дарья не могла так быстро доехать. Подхожу к глазку. На лестничной площадке стоит Глеб. В руке у него букет белых лилий.
Мой желудок сжимается. Лилии. Я ненавижу лилии. Они пахнут смертью.
Открываю дверь. Он улыбается. Улыбка не достигает глаз.
— Доброе утро, — говорит он.
— Что ты здесь делаешь, Глеб?
— Я волновался. Ты не отвечала на звонки.
— Я занята.
— Кира, — он протягивает цветы, — давай поговорим.
Я смотрю на лилии. На их идеальные лепестки. На то, как они дрожат в его руке.
— Я аллергик, — говорю я. — На лилии.
Его улыбка спадает.
— Извини, я забыл.
— Ты много чего забыл, — поворачиваюсь и ухожу в квартиру, оставляя его на пороге.
Он не идёт за мной. Я слышу, как он кладёт цветы на столик в прихожей, как уходит, как закрывается дверь. Тишина. Опять тишина.
Я возвращаюсь на кухню. Кофе готов. Наливаю себе чашку. Черный, без сахара. Как моя душа.
Через пять минут дверной звонок звенит снова. На этот раз это Дарья. Открываю. Она входит без приглашения, как всегда. В руках у неё сумка с едой — бутерброды, фрукты, шоколад.
— Ты выглядишь ужасно, — говорит она, проходя мимо меня.
— Спасибо, — я сажусь за стол, беру чашку.
— Ты ела хоть что-нибудь?
— Кофе — это еда.
Она качает головой, достаёт из сумки контейнер с салатом.
— Ешь.
— Не хочу.
— Кира.
— Дарья.
Она смотрит на меня. В её глазах не просто беспокойство. Там страх. Она боится за меня. И это пугает меня больше, чем моё собственное состояние.
— Ладно, — сдаюсь я и беру вилку.
Она наблюдает, как я жую. Каждый глоток даётся с трудом, как будто я глотаю стекло.
— Ты говорила с ним? — спрашивает она, наконец.
Я знаю, о ком она. Всегда о нём.
— Нет.
— Он звонил тебе.
— Один раз.
— И что он сказал?
— "Ты жива?"
Она выдыхает.
— Больше ничего?
— Больше ничего.
Дарья откидывается на спинку стула.
— Кир, ты не можешь так продолжать.
— А как я должна продолжать, Дарья? Улыбаться? Притворяться, что всё хорошо? Что я не скучаю по нему так, что не могу дышать?
Она молчит. Потому что знает: никакие слова не помогут. Никакие советы не вылечат. Мы обе знаем, что я больна. И лекарства нет.
— Ты хоть плакала? — спрашивает она тихо.
Я качаю головой.
— Нет. Слезы кончились.
Она сжимает мою руку. Её ладонь тёплая. Моя — ледяная.
— Ты должна отпустить его, Кир.
— Я не держу его.
— Ты держишь себя в этом аду.
Я смотрю на неё, и эта её чёртова праведность бьёт меня, как кувалда по голове. Конечно, она права. Она всегда права. Как будто у неё в кармане инструкция по жизни, а у меня — только разбитый компас и куча ошибок.
Но я не могу. Не могу просто так отпустить его, как отпускают воздушный шарик — с улыбкой и надеждой, что он улетит куда-то в небо и станет чьей-то мечтой. Потому что отпустить его — значит признать, что войны больше не будет. А без войны я не знаю, кто я. Без этой адской смеси ненависти, любви и отчаяния я просто... пустота.
Без него я не герой, не жертва, не воин — я просто очередная разбитая дура с кучей нереализованных планов и сердцем, которое бьётся в такт его шагам, даже когда он давно ушёл. И как я теперь должна жить с этой дырой внутри? Как должна дышать, зная, что воздух больше не пахнет его одеколоном? Как должна просыпаться по утрам, не ожидая его сообщений, его взглядов, его чёртовой ухмылки, которая сводила меня с ума?
Да, Дарья, ты права. Но правота не греет. Она не заполняет эту пустоту, которая теперь называется моей жизнью.
— Я не знаю, как жить без этой ненависти, Дарь, — шепчу я. — Она держала меня на плаву.
Она гладит мою руку.
— Тогда найди себе что-то другое. Что-нибудь, что заставит тебя чувствовать себя живой.
Я смотрю на чашку с кофе. На пар, который поднимается над ней. На отражение в чёрной жидкости. И не вижу там себя. Вижу только пустоту.
Дарья уходит через час. Оставляет еду в холодильнике, хотя знает, что я не буду есть. Оставляет меня с моими мыслями. С моей болью. С моей пустотой.
Я сижу на диване, обхватив колени руками. В квартире тихо. Слишком тихо. Раньше я ненавидела тишину. Раньше я заполняла её музыкой, разговорами, криками. Сейчас она стала моим постоянным спутником. Как тень.
Я беру телефон. Открываю переписку с Макаром. Последнее сообщение — моё. Отправлено после того, как я узнала, что он помог мне с документами. После того, как поняла, что он спас меня, не сказав ни слова. После того, как осознала, что он любит меня. И я люблю его. Но это не имеет значения.
Потому что любовь не спасла нас. Она разрушила.
Я прокручиваю переписку вверх. Сообщения, полные яда. Оскорбления. Угрозы. Признания, замаскированные под ненависть. Каждое слово — как нож. Каждое предложение — как удар. Мы резали друг друга словами, как будто пытались вырезать из сердца то, что не могли вынести.
И что осталось? Руины.
Я кладу телефон на стол. Встаю. Иду к окну. Город живёт. Люди смеются, целуются, ссорятся, мирятся. А я стою здесь. За стеклом. Вне этой жизни. Как бестелесный призрак.
Мой телефон звонит. Неизвестный номер. Я не хочу отвечать. Но беру трубку.
— Алло?
— Кира Даниловна? — женский голос. Незнакомый. Официальный.
— Да.
— Это Елена Петровна, секретарь из клиники "Здоровье". Вы записывались к доктору Смирнову на десять часов.
Я морщу лоб. Доктор Смирнов? Психолог. Я записывалась к нему неделю назад, когда ещё думала, что смогу себя "починить". Когда ещё верила, что есть смысл пытаться.
— Кира Даниловна, вы слушаете?
— Да. Я… забыла.
— Вы придёте?
Я смотрю на часы. Девять двадцать. До клиники пятнадцать минут на машине.
