Честно, Макар, мне кажется, ей нужна профессиональная помощь. Может, порекомендуешь хорошего психиатра? У тебя же есть знакомые в этой области?
Макар переводит взгляд на меня. Я вижу, как его челюсть сжимается ещё сильнее, как в глазах мелькает что-то – беспокойство? Сомнение? Разочарование?
— Это правда? — спрашивает он тихо, но в его голосе столько холода, что мне хочется завернуться в одеяло.
— Она подставила меня, — говорю я, делая шаг к нему, глядя ему прямо в глаза, отчаянно пытаясь донести всю серьёзность ситуации. — Макар, послушай меня. Пожалуйста. Она уничтожает мой бизнес. Моё агентство. Кто-то подделал документы от моего имени, состряпал липовые отчёты, фальшивые сделки. И теперь мою лицензию отзывают. Налоговая требует объяснений, следственный комитет начинает проверку. Это она. Я знаю, что это она. Кроме неё, некому.
Макар молчит. Его взгляд скользит между мной и Евой. Я вижу, как он борется с собой, как пытается понять, кому верить. Как взвешивает каждое слово, каждый жест, каждую интонацию.
И это убивает меня. Медленно. Болезненно. Каждая секунда его молчания – нож в сердце.
— У тебя есть доказательства? — спрашивает он, наконец, и его голос звучит устало. Так устало, будто он сто лет не спал.
— Пока нет, — признаю я, и это признание даётся мне с огромным трудом. — Но я найду их. Макар, ты же знаешь меня. Десять лет я работаю честно. Я никогда не подделывала документы. Никогда не нарушала закон. Это подстава. Профессиональная, идеально спланированная подстава.
— Тогда это просто слова, — его голос становится жёстким, официальным. Он отстраняется от меня эмоционально, и я чувствую, как между нами вырастает ледяная стена. — Голословные обвинения. Кира, я не могу разбираться с человеком на основании твоих подозрений.
— Я не прошу разбираться! — почти кричу я. — Я прошу мне поверить! Помочь мне! У тебя есть связи, ресурсы. Ты можешь провести расследование, найти настоящих виновных...
В воздухе повисает короткая пауза.
— У меня будут доказательства, — говорю я твёрдо, сжимая кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли. — Клянусь тебе, Макар. Я найду каждую ниточку, которая ведёт к ней. Каждый банковский перевод. Каждый подкупленный свидетель. Каждую электронную переписку. Я разнесу её алиби в щепки. Я докажу, что за этим стоит она.
— Кира, — говорит Макар, и в его голосе звучит не просто усталость, а что-то большее. Разочарование? Сожаление? — Если это правда, если у тебя действительно есть основания подозревать Еву, я разберусь. Обещаю. Но ты не можешь просто так врываться в мой офис и обвинять людей без оснований. Это не по-деловому. Это... истерично.
Это последнее слово ударяет меня больнее всего. «Истерично». Он считает меня истеричкой. Параноиком. Женщиной, которая не контролирует свои эмоции.
Ева улыбается ещё шире, и эта улыбка – торжествующая, злорадная, абсолютно победная.
— Конечно, Макар, — она проходит мимо меня, и её плечо специально, намеренно задевает моё. — Ты всегда такой разумный. Такой справедливый. Именно поэтому я так тебя люблю. — Она останавливается рядом с ним, кладёт руку ему на плечо, и этот жест кажется мне таким интимным, таким собственническим, что желудок сжимается от тошноты. — Удачи в поисках призраков, Кира. Надеюсь, твой бизнес переживёт твою паранойю. Хотя, между нами, я бы не стала на это ставить ни рубля.
Она проходит мимо, её каблуки выстукивают победный марш по мраморному полу. Я вижу, как она входит в лифт, как оборачивается и подмигивает мне перед тем, как двери закрываются.
Я сдерживаюсь, чтобы не ударить её. Чтобы не броситься за ней и не размазать её идеальное лицо по зеркальным стенам лифта. Каждая клеточка моего тела вопит, требуя действия. Мои руки дрожат от едва сдерживаемой ярости.
Но я не двигаюсь. Потому что это именно то, чего она хочет. Она хочет, чтобы я сорвалась. Потеряла контроль. Превратилась в неуправляемую истеричку на глазах у Макара и всего офиса.
Макар смотрит на меня, и я вижу в его глазах то, чего не видела раньше: сомнение. Холодное, режущее, болезненное сомнение.
— Ты мне веришь? — спрашиваю я тихо, и мой голос дрожит. Не от страха. От боли. От осознания того, что ответ может разрушить нечто большее, чем просто мой бизнес.
Он молчит. Секунда. Две. Три. Пять. Десять.
Вечность.
Я вижу, как он открывает рот. Закрывает. Отводит взгляд.
И это ответ.
Он не верит мне.
Или, что ещё хуже, не знает, кому верить.
— Кира, я... — начинает он, но я не могу слушать. Не могу стоять здесь и видеть это сомнение в его глазах.
— Забудь, — бросаю я, разворачиваясь. — Просто забудь. Я сама разберусь.
— Кира, подожди...
Но я уже иду к лифту. Не бегу. Иду. Медленно. Достойно. С высоко поднятой головой, хотя внутри я разваливаюсь на куски.
Я не оборачиваюсь. Не даю ему увидеть, как у меня дрожат руки. Как подгибаются колени. Как слёзы подступают к горлу.
Я захожу в лифт – тот же самый, в котором только что уехала Ева. В воздухе всё ещё висит её парфюм, тяжёлый и удушающий.
Только когда двери закрываются, я позволяю себе согнуться пополам, хватаясь за поручень, пытаясь отдышаться. Боль в груди острая, как нож. Реальная, физическая боль, которая заставляет меня хвататься ртом за воздух.
Я проигрываю. Впервые в жизни я чувствую, что проигрываю по-настоящему.
Ева уничтожает мой бизнес.
Макар не верит мне.
Меня ждут в налоговой.
А у меня нет ни доказательств, ни времени, ни союзников.
Лифт опускается, и с каждым этажом я чувствую, как опускаюсь всё ниже и ниже. Не физически. Морально. Эмоционально.
Когда двери открываются на первом этаже, я выхожу, и охранник Виктор смотрит на меня с беспокойством:
— Кира Даниловна, вы в порядке? Вам помочь?
— Я в порядке, — говорю я автоматически. Ложь. Но что я могу сказать? «Нет, Виктор, я не в порядке. Моя жизнь разваливается на куски, мой бизнес уничтожают, а человек, которому я доверяла, мне не верит»?
Я выхожу на улицу. Прохладный ветер бьёт в лицо, но я почти не чувствую его. Всё моё существо сосредоточено на одной мысли: что делать дальше?
Я добираюсь до машины, сажусь за руль, но не завожу двигатель. Просто сижу, сжимая руль, глядя в пустоту.
Теперь налоговая.
Надо позвонить юристу.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Я просыпаюсь от стука в дверь. Настойчивого, беспощадного, такого, что каждый удар отдаётся в висках, как молоток по наковальне. Глаза горят, словно кто-то посыпал их солью и битым стеклом. Голова раскалывается, как будто кто-то методично вбивает в неё ржавые гвозди, один за другим, наслаждаясь каждым моим вздрагиванием от боли.
Вчерашний день — как туман. Густой, липкий, удушающий туман, в котором я задыхаюсь, пытаясь разглядеть хоть что-то знакомое. Лицензия. Ева с её ядовитой улыбкой. Макар с его недоверием. Налоговая. Всё смешалось в один гигантский комок боли, ярости и отчаяния, который застрял где-то между грудью и горлом, не давая дышать.
Я не помню, как легла спать. Не помню, как вообще дошла до дома. В памяти только обрывки: как я шла по улице, не замечая света фонарей, как люди обходили меня стороной, как будто я была призраком. Помню только, как дрожали руки, когда я пыталась попасть ключом в замочную скважину. Пять попыток. Шесть. Семь. Ключ звенел о металл, как погребальный колокол.
Стук повторяется. Настойчивый. Нетерпеливый. Агрессивный.
— Кира, открой! Немедленно! — голос Дарьи за дверью звучит как приказ генерала перед боем. — Я знаю, что ты там! Не заставляй меня выламывать дверь! Я серьёзно! У меня есть кувалда и очень плохое настроение!
Я сползаю с кровати, больше падаю, чем встаю. Ноги ватные, не слушаются. Пол холодный, неприятный. Я цепляюсь за косяк двери, пытаясь удержать равновесие, и набрасываю на себя халат. Ноги подкашиваются на каждом шаге. Мир плывёт перед глазами, как дешёвая акварель под дождём.
— Кира! — снова орёт Дарья. — Клянусь Богом, если ты сейчас же не откроешь, я позвоню в службу спасения! Да, я это сделаю! И расскажу им про всё! Про лицензию, про Макара, про то, как ты не отвечаешь на звонки!
Это работает. Угроза позвонить в службу спасения — это серьёзно. Это уровень ядерного оружия в нашей дружбе.
Дверь. Я тянусь к ручке и вдруг понимаю — она не заперта. Я забыла закрыть её на ключ. Чёрт. Я могла бы умереть во сне, и любой мог бы просто войти и... завершить то, что начала Ева.
Дверь распахивается с такой силой, что я отпрыгиваю назад, чуть не падаю на задницу.
Дарья врывается, как ураган высшей категории. Как цунами. Как армия викингов, захватывающая беззащитную деревню. В руках у неё огромный пакет из кафе, от которого пахнет кофе и свежей выпечкой, кожаная сумка с документами, а на лице такое выражение, будто она готова сжечь весь мир дотла, если я не отвечу ей прямо сейчас, честно и по существу.
— Боже мой, — выдыхает она, останавливаясь в дверях и оглядывая меня с головы до ног. — Ты выглядишь как труп. Нет, хуже. Как труп после недели на жаре. Кира, когда ты последний раз ела? Вчера? Позавчера? В прошлую среду? В предыдущей жизни?
Я пожимаю плечами. Движение даётся мне с трудом. Я не помню. Не важно. Еда — это для живых. А я не уверена, что отношусь к этой категории.
— Молчишь? — Дарья прищуривается. — Прекрасно. Замечательно. Божественно. Может, мне стоит вызвать скорую? Или сразу патологоанатома? Сэкономим всем время!
— Доброе утро и тебе тоже, — бормочу я, закрывая за ней дверь. Голос хриплый, как будто я всю ночь курила и орала на рок-фестивале.
— Утро? — Дарья поворачивается ко мне, и на её лице написано неподдельное возмущение. — Утро было три часа назад, Кира! Сейчас почти полдень! Полдень! Я пыталась дозвониться до тебя двадцать семь раз! Двадцать семь, Кира! Я думала, ты умерла! Я уже мысленно выбирала тебе гроб!
— Какой заботливый выбор, — я пытаюсь улыбнуться, но получается жалкая гримаса. — Дуб или сосна?
— Заткнись, — фыркает Дарья, проходя мимо меня и направляясь прямиком на кухню, как будто это её квартира. — Очень смешно. Напомни мне в следующий раз похихикать над твоим трупом, когда буду опознавать его в морге.
Она ставит пакет на стол с глухим стуком, начинает доставать стаканчики, пирожки, какие-то коробочки. Движения резкие, нервные. Злые.
— Кофе. Сейчас же. Немедленно. — Дарья достаёт два больших стаканчика с дымящимся чёрным напитком. Запах бьёт в нос, заставляет сморщиться. — Пей. Сейчас. Или я волью это в тебя насильно, клянусь всеми святыми и несколькими грешниками.
Я беру стакан. Руки дрожат так сильно, что кофе расплёскивается, обжигает пальцы. Больно. Хорошо. Боль — это хоть что-то. Я делаю глоток. Обжигаюсь. Язык, нёбо, горло — всё горит огнём. Но я продолжаю пить. Кофе горький, крепкий, убийственно крепкий. Как моя жизнь. Как моё настоящее. Как моё будущее.
— Ты пытаешься меня убить этой бурдой? — спрашиваю я, морщась. — Потому что если да, то поздравляю, ты на правильном пути.
— О, да она ещё и говорит! — Дарья театрально всплескивает руками. — Чудеса случаются! Воскрешение на третий день! Аллилуйя!
— Второй день, — поправляю я. — И я не умирала.
— Ты сама на себя смотрела? — Дарья наклоняется ко мне, изучающе вглядываясь в моё лицо. — У тебя круги под глазами размером с Сибирь. Кожа цвета мела. Губы потрескались. Волосы... Боже, твои волосы выглядят так, будто ты засунула пальцы в розетку и держала их там часа три.
— Спасибо за комплименты, — бурчу я. — Ты всегда знала, как поднять мне настроение.
— Это не комплименты, это констатация факта, — отрезает Дарья. — Ешь. Немедленно. Не спорь.
Она толкает ко мне тарелку с пирожками. Они выглядят идеально: золотистые, слоёные, с хрустящей корочкой. Наверное, вкусные. Наверное, дорогие. Дарья никогда не экономила на еде.
— Не хочу, — я отодвигаю тарелку.
— Мне плевать. Ешь.
— Дарья...
— Заткнись и ешь, Кира. — Её голос становится тише, но от этого только опаснее. — Я что, приехала сюда на другой конец города, в семь утра, преодолев три пробки и одного особо агрессивного таксиста, чтобы смотреть, как ты медленно превращаешься в зомби. Ешь. Сейчас же. Или я буду кормить тебя насильно, как малолетнего ребёнка.
— В семь утра? — переспрашиваю я, поднимая глаза. — Ты сказала, что сейчас полдень.
Дарья замирает. На её лице появляется выражение человека, который только что попался на собственной лжи.
— Ну... — она отводит взгляд. — Технически я выехала в семь. Сначала был садик, затем работа. Потом были пробки. Потом я заезжала в кафе. Потом... В общем, детали не важны. Важно, что я здесь, а ты жива. Более-менее. Так что заткнись и ешь уже эти чёртовы пироги!
Я откусываю кусочек. Он тает во рту. Жую, заставляю себя глотать. Вкуса не чувствую. Только текстуру. Только механическое движение челюстей. Дарья наблюдает за мной, как тюремный надзиратель за особо опасным преступником на прогулке.
— Хорошая девочка, — говорит она с издёвкой, когда я проглатываю первый кусок. — Видишь? Не умерла. Мир не рухнул. Апокалипсис не начался.
— Ещё не вечер, — бурчу я, откусывая ещё кусочек.
— Остроумно, — Дарья закатывает глаза. — Рада, что хоть сарказм у тебя ещё работает. Я уж думала, что Ева отобрала у тебя всё, включая чувство юмора.
Имя Евы падает между нами, как камень в стоячую воду. Круги расходятся. Тишина сгущается.
— Не надо, — прошу я тихо. — Пожалуйста. Только не сегодня. Не сейчас.
— Кир... — Дарья тянется ко мне, но я отшатываюсь.
— Я сказала — не надо! — голос срывается на крик. Я зажимаю рот рукой, пытаюсь успокоиться. — Прости. Я не хотела. Просто... просто не надо, ладно?
Дарья молчит. Потом медленно кивает. Садится напротив, обхватывает свой стакан обеими руками. Смотрит на меня так внимательно, что мне хочется провалиться сквозь землю и оказаться где-нибудь далеко. На необитаемом острове. В пустыне. На Марсе.
— Хорошо, — говорит она, наконец. — Не будем говорить о Еве. Будем говорить о другом. Я получила пакет.
Мой желудок сжимается в тугой узел. Кофе в нём начинает бурлить, как кислота. Пирожок угрожающе шевелится, собираясь вернуться обратно.
— Какой пакет? — голос хрипит. — Что за пакет?
— Пакет и пакет. С документами. — Дарья достаёт из своей объёмной сумки толстый конверт формата А4. Коричневый, запечатанный. Без имени отправителя. Только надпись чёрным маркером: "Для Киры Ростовцевой. Лично в руки. Срочно". — Анонимно. Для тебя. Передали сегодня утром на ресепшен в офисе. Сказали, что срочно, что это важно, что нужно отдать лично тебе в руки, что это вопрос жизни и смерти.
Ещё одна ловушка? Ещё одна игра Евы? Ещё один нож в спину? Сколько можно? Сколько ещё она будет издеваться надо мной?
— От кого? — спрашиваю я, хотя уже знаю, что ответа не будет. Никогда не бывает ответов на важные вопросы.
Макар переводит взгляд на меня. Я вижу, как его челюсть сжимается ещё сильнее, как в глазах мелькает что-то – беспокойство? Сомнение? Разочарование?
— Это правда? — спрашивает он тихо, но в его голосе столько холода, что мне хочется завернуться в одеяло.
— Она подставила меня, — говорю я, делая шаг к нему, глядя ему прямо в глаза, отчаянно пытаясь донести всю серьёзность ситуации. — Макар, послушай меня. Пожалуйста. Она уничтожает мой бизнес. Моё агентство. Кто-то подделал документы от моего имени, состряпал липовые отчёты, фальшивые сделки. И теперь мою лицензию отзывают. Налоговая требует объяснений, следственный комитет начинает проверку. Это она. Я знаю, что это она. Кроме неё, некому.
Макар молчит. Его взгляд скользит между мной и Евой. Я вижу, как он борется с собой, как пытается понять, кому верить. Как взвешивает каждое слово, каждый жест, каждую интонацию.
И это убивает меня. Медленно. Болезненно. Каждая секунда его молчания – нож в сердце.
— У тебя есть доказательства? — спрашивает он, наконец, и его голос звучит устало. Так устало, будто он сто лет не спал.
— Пока нет, — признаю я, и это признание даётся мне с огромным трудом. — Но я найду их. Макар, ты же знаешь меня. Десять лет я работаю честно. Я никогда не подделывала документы. Никогда не нарушала закон. Это подстава. Профессиональная, идеально спланированная подстава.
— Тогда это просто слова, — его голос становится жёстким, официальным. Он отстраняется от меня эмоционально, и я чувствую, как между нами вырастает ледяная стена. — Голословные обвинения. Кира, я не могу разбираться с человеком на основании твоих подозрений.
— Я не прошу разбираться! — почти кричу я. — Я прошу мне поверить! Помочь мне! У тебя есть связи, ресурсы. Ты можешь провести расследование, найти настоящих виновных...
В воздухе повисает короткая пауза.
— У меня будут доказательства, — говорю я твёрдо, сжимая кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли. — Клянусь тебе, Макар. Я найду каждую ниточку, которая ведёт к ней. Каждый банковский перевод. Каждый подкупленный свидетель. Каждую электронную переписку. Я разнесу её алиби в щепки. Я докажу, что за этим стоит она.
— Кира, — говорит Макар, и в его голосе звучит не просто усталость, а что-то большее. Разочарование? Сожаление? — Если это правда, если у тебя действительно есть основания подозревать Еву, я разберусь. Обещаю. Но ты не можешь просто так врываться в мой офис и обвинять людей без оснований. Это не по-деловому. Это... истерично.
Это последнее слово ударяет меня больнее всего. «Истерично». Он считает меня истеричкой. Параноиком. Женщиной, которая не контролирует свои эмоции.
Ева улыбается ещё шире, и эта улыбка – торжествующая, злорадная, абсолютно победная.
— Конечно, Макар, — она проходит мимо меня, и её плечо специально, намеренно задевает моё. — Ты всегда такой разумный. Такой справедливый. Именно поэтому я так тебя люблю. — Она останавливается рядом с ним, кладёт руку ему на плечо, и этот жест кажется мне таким интимным, таким собственническим, что желудок сжимается от тошноты. — Удачи в поисках призраков, Кира. Надеюсь, твой бизнес переживёт твою паранойю. Хотя, между нами, я бы не стала на это ставить ни рубля.
Она проходит мимо, её каблуки выстукивают победный марш по мраморному полу. Я вижу, как она входит в лифт, как оборачивается и подмигивает мне перед тем, как двери закрываются.
Я сдерживаюсь, чтобы не ударить её. Чтобы не броситься за ней и не размазать её идеальное лицо по зеркальным стенам лифта. Каждая клеточка моего тела вопит, требуя действия. Мои руки дрожат от едва сдерживаемой ярости.
Но я не двигаюсь. Потому что это именно то, чего она хочет. Она хочет, чтобы я сорвалась. Потеряла контроль. Превратилась в неуправляемую истеричку на глазах у Макара и всего офиса.
Макар смотрит на меня, и я вижу в его глазах то, чего не видела раньше: сомнение. Холодное, режущее, болезненное сомнение.
— Ты мне веришь? — спрашиваю я тихо, и мой голос дрожит. Не от страха. От боли. От осознания того, что ответ может разрушить нечто большее, чем просто мой бизнес.
Он молчит. Секунда. Две. Три. Пять. Десять.
Вечность.
Я вижу, как он открывает рот. Закрывает. Отводит взгляд.
И это ответ.
Он не верит мне.
Или, что ещё хуже, не знает, кому верить.
— Кира, я... — начинает он, но я не могу слушать. Не могу стоять здесь и видеть это сомнение в его глазах.
— Забудь, — бросаю я, разворачиваясь. — Просто забудь. Я сама разберусь.
— Кира, подожди...
Но я уже иду к лифту. Не бегу. Иду. Медленно. Достойно. С высоко поднятой головой, хотя внутри я разваливаюсь на куски.
Я не оборачиваюсь. Не даю ему увидеть, как у меня дрожат руки. Как подгибаются колени. Как слёзы подступают к горлу.
Я захожу в лифт – тот же самый, в котором только что уехала Ева. В воздухе всё ещё висит её парфюм, тяжёлый и удушающий.
Только когда двери закрываются, я позволяю себе согнуться пополам, хватаясь за поручень, пытаясь отдышаться. Боль в груди острая, как нож. Реальная, физическая боль, которая заставляет меня хвататься ртом за воздух.
Я проигрываю. Впервые в жизни я чувствую, что проигрываю по-настоящему.
Ева уничтожает мой бизнес.
Макар не верит мне.
Меня ждут в налоговой.
А у меня нет ни доказательств, ни времени, ни союзников.
Лифт опускается, и с каждым этажом я чувствую, как опускаюсь всё ниже и ниже. Не физически. Морально. Эмоционально.
Когда двери открываются на первом этаже, я выхожу, и охранник Виктор смотрит на меня с беспокойством:
— Кира Даниловна, вы в порядке? Вам помочь?
— Я в порядке, — говорю я автоматически. Ложь. Но что я могу сказать? «Нет, Виктор, я не в порядке. Моя жизнь разваливается на куски, мой бизнес уничтожают, а человек, которому я доверяла, мне не верит»?
Я выхожу на улицу. Прохладный ветер бьёт в лицо, но я почти не чувствую его. Всё моё существо сосредоточено на одной мысли: что делать дальше?
Я добираюсь до машины, сажусь за руль, но не завожу двигатель. Просто сижу, сжимая руль, глядя в пустоту.
Теперь налоговая.
Надо позвонить юристу.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Я просыпаюсь от стука в дверь. Настойчивого, беспощадного, такого, что каждый удар отдаётся в висках, как молоток по наковальне. Глаза горят, словно кто-то посыпал их солью и битым стеклом. Голова раскалывается, как будто кто-то методично вбивает в неё ржавые гвозди, один за другим, наслаждаясь каждым моим вздрагиванием от боли.
Вчерашний день — как туман. Густой, липкий, удушающий туман, в котором я задыхаюсь, пытаясь разглядеть хоть что-то знакомое. Лицензия. Ева с её ядовитой улыбкой. Макар с его недоверием. Налоговая. Всё смешалось в один гигантский комок боли, ярости и отчаяния, который застрял где-то между грудью и горлом, не давая дышать.
Я не помню, как легла спать. Не помню, как вообще дошла до дома. В памяти только обрывки: как я шла по улице, не замечая света фонарей, как люди обходили меня стороной, как будто я была призраком. Помню только, как дрожали руки, когда я пыталась попасть ключом в замочную скважину. Пять попыток. Шесть. Семь. Ключ звенел о металл, как погребальный колокол.
Стук повторяется. Настойчивый. Нетерпеливый. Агрессивный.
— Кира, открой! Немедленно! — голос Дарьи за дверью звучит как приказ генерала перед боем. — Я знаю, что ты там! Не заставляй меня выламывать дверь! Я серьёзно! У меня есть кувалда и очень плохое настроение!
Я сползаю с кровати, больше падаю, чем встаю. Ноги ватные, не слушаются. Пол холодный, неприятный. Я цепляюсь за косяк двери, пытаясь удержать равновесие, и набрасываю на себя халат. Ноги подкашиваются на каждом шаге. Мир плывёт перед глазами, как дешёвая акварель под дождём.
— Кира! — снова орёт Дарья. — Клянусь Богом, если ты сейчас же не откроешь, я позвоню в службу спасения! Да, я это сделаю! И расскажу им про всё! Про лицензию, про Макара, про то, как ты не отвечаешь на звонки!
Это работает. Угроза позвонить в службу спасения — это серьёзно. Это уровень ядерного оружия в нашей дружбе.
Дверь. Я тянусь к ручке и вдруг понимаю — она не заперта. Я забыла закрыть её на ключ. Чёрт. Я могла бы умереть во сне, и любой мог бы просто войти и... завершить то, что начала Ева.
Дверь распахивается с такой силой, что я отпрыгиваю назад, чуть не падаю на задницу.
Дарья врывается, как ураган высшей категории. Как цунами. Как армия викингов, захватывающая беззащитную деревню. В руках у неё огромный пакет из кафе, от которого пахнет кофе и свежей выпечкой, кожаная сумка с документами, а на лице такое выражение, будто она готова сжечь весь мир дотла, если я не отвечу ей прямо сейчас, честно и по существу.
— Боже мой, — выдыхает она, останавливаясь в дверях и оглядывая меня с головы до ног. — Ты выглядишь как труп. Нет, хуже. Как труп после недели на жаре. Кира, когда ты последний раз ела? Вчера? Позавчера? В прошлую среду? В предыдущей жизни?
Я пожимаю плечами. Движение даётся мне с трудом. Я не помню. Не важно. Еда — это для живых. А я не уверена, что отношусь к этой категории.
— Молчишь? — Дарья прищуривается. — Прекрасно. Замечательно. Божественно. Может, мне стоит вызвать скорую? Или сразу патологоанатома? Сэкономим всем время!
— Доброе утро и тебе тоже, — бормочу я, закрывая за ней дверь. Голос хриплый, как будто я всю ночь курила и орала на рок-фестивале.
— Утро? — Дарья поворачивается ко мне, и на её лице написано неподдельное возмущение. — Утро было три часа назад, Кира! Сейчас почти полдень! Полдень! Я пыталась дозвониться до тебя двадцать семь раз! Двадцать семь, Кира! Я думала, ты умерла! Я уже мысленно выбирала тебе гроб!
— Какой заботливый выбор, — я пытаюсь улыбнуться, но получается жалкая гримаса. — Дуб или сосна?
— Заткнись, — фыркает Дарья, проходя мимо меня и направляясь прямиком на кухню, как будто это её квартира. — Очень смешно. Напомни мне в следующий раз похихикать над твоим трупом, когда буду опознавать его в морге.
Она ставит пакет на стол с глухим стуком, начинает доставать стаканчики, пирожки, какие-то коробочки. Движения резкие, нервные. Злые.
— Кофе. Сейчас же. Немедленно. — Дарья достаёт два больших стаканчика с дымящимся чёрным напитком. Запах бьёт в нос, заставляет сморщиться. — Пей. Сейчас. Или я волью это в тебя насильно, клянусь всеми святыми и несколькими грешниками.
Я беру стакан. Руки дрожат так сильно, что кофе расплёскивается, обжигает пальцы. Больно. Хорошо. Боль — это хоть что-то. Я делаю глоток. Обжигаюсь. Язык, нёбо, горло — всё горит огнём. Но я продолжаю пить. Кофе горький, крепкий, убийственно крепкий. Как моя жизнь. Как моё настоящее. Как моё будущее.
— Ты пытаешься меня убить этой бурдой? — спрашиваю я, морщась. — Потому что если да, то поздравляю, ты на правильном пути.
— О, да она ещё и говорит! — Дарья театрально всплескивает руками. — Чудеса случаются! Воскрешение на третий день! Аллилуйя!
— Второй день, — поправляю я. — И я не умирала.
— Ты сама на себя смотрела? — Дарья наклоняется ко мне, изучающе вглядываясь в моё лицо. — У тебя круги под глазами размером с Сибирь. Кожа цвета мела. Губы потрескались. Волосы... Боже, твои волосы выглядят так, будто ты засунула пальцы в розетку и держала их там часа три.
— Спасибо за комплименты, — бурчу я. — Ты всегда знала, как поднять мне настроение.
— Это не комплименты, это констатация факта, — отрезает Дарья. — Ешь. Немедленно. Не спорь.
Она толкает ко мне тарелку с пирожками. Они выглядят идеально: золотистые, слоёные, с хрустящей корочкой. Наверное, вкусные. Наверное, дорогие. Дарья никогда не экономила на еде.
— Не хочу, — я отодвигаю тарелку.
— Мне плевать. Ешь.
— Дарья...
— Заткнись и ешь, Кира. — Её голос становится тише, но от этого только опаснее. — Я что, приехала сюда на другой конец города, в семь утра, преодолев три пробки и одного особо агрессивного таксиста, чтобы смотреть, как ты медленно превращаешься в зомби. Ешь. Сейчас же. Или я буду кормить тебя насильно, как малолетнего ребёнка.
— В семь утра? — переспрашиваю я, поднимая глаза. — Ты сказала, что сейчас полдень.
Дарья замирает. На её лице появляется выражение человека, который только что попался на собственной лжи.
— Ну... — она отводит взгляд. — Технически я выехала в семь. Сначала был садик, затем работа. Потом были пробки. Потом я заезжала в кафе. Потом... В общем, детали не важны. Важно, что я здесь, а ты жива. Более-менее. Так что заткнись и ешь уже эти чёртовы пироги!
Я откусываю кусочек. Он тает во рту. Жую, заставляю себя глотать. Вкуса не чувствую. Только текстуру. Только механическое движение челюстей. Дарья наблюдает за мной, как тюремный надзиратель за особо опасным преступником на прогулке.
— Хорошая девочка, — говорит она с издёвкой, когда я проглатываю первый кусок. — Видишь? Не умерла. Мир не рухнул. Апокалипсис не начался.
— Ещё не вечер, — бурчу я, откусывая ещё кусочек.
— Остроумно, — Дарья закатывает глаза. — Рада, что хоть сарказм у тебя ещё работает. Я уж думала, что Ева отобрала у тебя всё, включая чувство юмора.
Имя Евы падает между нами, как камень в стоячую воду. Круги расходятся. Тишина сгущается.
— Не надо, — прошу я тихо. — Пожалуйста. Только не сегодня. Не сейчас.
— Кир... — Дарья тянется ко мне, но я отшатываюсь.
— Я сказала — не надо! — голос срывается на крик. Я зажимаю рот рукой, пытаюсь успокоиться. — Прости. Я не хотела. Просто... просто не надо, ладно?
Дарья молчит. Потом медленно кивает. Садится напротив, обхватывает свой стакан обеими руками. Смотрит на меня так внимательно, что мне хочется провалиться сквозь землю и оказаться где-нибудь далеко. На необитаемом острове. В пустыне. На Марсе.
— Хорошо, — говорит она, наконец. — Не будем говорить о Еве. Будем говорить о другом. Я получила пакет.
Мой желудок сжимается в тугой узел. Кофе в нём начинает бурлить, как кислота. Пирожок угрожающе шевелится, собираясь вернуться обратно.
— Какой пакет? — голос хрипит. — Что за пакет?
— Пакет и пакет. С документами. — Дарья достаёт из своей объёмной сумки толстый конверт формата А4. Коричневый, запечатанный. Без имени отправителя. Только надпись чёрным маркером: "Для Киры Ростовцевой. Лично в руки. Срочно". — Анонимно. Для тебя. Передали сегодня утром на ресепшен в офисе. Сказали, что срочно, что это важно, что нужно отдать лично тебе в руки, что это вопрос жизни и смерти.
Ещё одна ловушка? Ещё одна игра Евы? Ещё один нож в спину? Сколько можно? Сколько ещё она будет издеваться надо мной?
— От кого? — спрашиваю я, хотя уже знаю, что ответа не будет. Никогда не бывает ответов на важные вопросы.
