Мои мысли, как назойливые мухи, крутятся вокруг Макара. Я знаю, что должна пойти к нему. Должна сказать ему всё в лицо. Должна, наконец, перестать быть этой жалкой, трусливой тварью, которая прячется за кофе и слезами.
Но я боюсь. Боюсь, что он оттолкнёт меня, как отталкивал всегда, когда я подходила слишком близко. Боюсь, что он посмотрит на меня этими своими тёмными глазами и скажет: "Ты ошиблась, Кира. Это не любовь. Это просто твоя патологическая потребность разрушать всё вокруг, включая себя".
Боюсь, что я ошибаюсь, и это не любовь, а просто одержимость войной, которая стала моей единственной реальностью. Потому что, что может быть страшнее, чем осознать, что ты потратила месяцы на человека, который для тебя — всего лишь очередная битва, а не спасение? Что я — не героиня трагической любви, а просто идиотка, которая приняла боль за страсть, а ненависть — за любовь. Браво, Кира. Просто браво.
Я беру чашку и сажусь за стол. Достаю телефон и открываю карту. Его пентхаус. Я знаю, где он. Я знаю, как туда добраться. Я знаю, что он там один.
Я делаю глоток кофе. Он обжигает, но я почти не чувствую боли. Потому что внутри меня уже горит огонь. Огонь, который зажёг он.
Я одеваюсь быстро, не задумываясь. Джинсы, свитер, куртка. Открываю приложение на телефоне, вызываю такси, хватаю сумку и выхожу из дома. Такси уже ждёт меня на улице. Я сажусь и называю адрес.
Водитель смотрит на меня в зеркало заднего вида.
— Вы в порядке, девушка? — спрашивает он. — Вы выглядите так, будто идёте на войну.
Я улыбаюсь, но это не моя улыбка. Это улыбка человека, который знает, что идёт не на войну, а на битву за свою жизнь.
— Да, — говорю я. — Я в порядке.
Мы подъезжаем к его дому. Небоскрёб стоит передо мной, как крепость. Я прощаюсь с водителем и выхожу. Ветер холодный, но я его не чувствую. Я захожу в подъезд, прохожу мимо охранника, который кивает мне. Лифт поднимает меня на двадцать пятый этаж.
Я стою перед его дверью. Моё сердце бьётся так сильно, что я боюсь, он услышит. Я поднимаю руку, чтобы постучать, но останавливаюсь. Что я скажу? "Я люблю тебя"? "Я не могу без тебя"? "Прости"?
Я опускаю руку. Я не готова. Я ещё не знаю, что сказать. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но вдруг дверь открывается.
Макар стоит передо мной. Он в тёмных джинсах и чёрной футболке, его волосы растрёпаны, глаза красные — как будто он не спал всю ночь. Он смотрит на меня, и в его взгляде нет ни злости, ни радости. Только усталость.
— Ты пришла, — говорит он. Его голос хриплый, как будто он не говорил часами.
Я смотрю на него. Я хочу сказать что-то умное. Что-то важное. Но вместо этого я говорю:
— Я не знаю, почему я здесь.
Он смотрит на меня долго. Потом отступает в сторону, пропуская меня внутрь.
— Заходи, — говорит он. — Раз уж пришла.
Я вхожу в его пентхаус. Здесь темно, только огни города освещают комнату слабым светом. Я смотрю вокруг. Всё так же, как было в последний раз. Холодно. Пусто. Как будто здесь никто не живёт.
Макар закрывает дверь и идёт к барной стойке. Он наливает себе виски. Без льда. Я смотрю, как его левая рука подносит стакан к губам. Он делает глоток и поворачивается ко мне.
— Ты действительно разорвала помолвку? — спрашивает он.
Я киваю.
— Почему?
Я смотрю на него. Я хочу сказать ему правду. Но слова застревают в горле.
— Потому что не могла больше притворяться, — говорю я, наконец.
Он смотрит на меня, и его взгляд пронзает меня насквозь.
— Притворяться кем? — спрашивает он. — Женой Глеба? Или женщиной, которой тебе хотелось быть?
Я закрываю глаза. Потому что он прав. Я притворялась всем этим. Всеми, кроме той, кто я есть на самом деле.
— Я не знаю, — шепчу я.
Он подходит ко мне. Так близко, что я чувствую его запах. Кедр. Дорогой одеколон. И что-то ещё — может, усталость. Или боль.
— Ты знаешь, — говорит он тихо. — Ты просто боишься признаться.
Я открываю глаза и смотрю на него. Его глаза тёмные, почти чёрные. В них нет ненависти. Нет злости. Есть только вопрос. Тот же вопрос, который мучает меня.
— Я боюсь, — признаюсь я.
— Чего? — спрашивает он.
— Тебя, — говорю я. — Себя. Нас.
Он смотрит на меня долго. Потом поднимает руку и касается моей щеки. Его палец горячий, почти обжигающий. Я закрываю глаза, наслаждаясь этим прикосновением. Это первое нежное прикосновение между нами. Первое, которое не несёт в себе войны.
— Я тоже боюсь, — говорит он. — Но я устал воевать, Кира.
Я открываю глаза и смотрю на него. Его взгляд серьёзный. Честный. И я знаю, что он говорит правду.
— Я тоже, — шепчу я.
Он наклоняется ко мне. Его губы почти касаются моих. Я чувствую его дыхание. Его запах. Его. Я хочу, чтобы он поцеловал меня. Я хочу забыть всё. Я хочу просто быть здесь. С ним.
Но вдруг он отстраняется. Отходит на шаг. Смотрит на меня, и в его глазах снова появляется та стена, которую я так хорошо знаю.
— Но это не значит, что всё изменится, — говорит он. — Мы не можем просто так забыть всё, что было.
Я смотрю на него. Я знаю, что он прав. Но я также знаю, что не могу вернуться назад. Не после всего.
— Я не прошу забыть, — говорю я. — Я прошу дать нам шанс.
Он смотрит на меня долго. Потом кивает.
— Хорошо, — говорит он. — Шанс.
Мы стоим друг перед другом, и между нами всё ещё висит невидимая стена. Но она уже не такая высокая. Не такая непроницаемая.
— Что теперь? — спрашиваю я.
Он улыбается. Не своей обычной насмешливой улыбкой. А настоящей. И это меняет всё.
— Теперь мы пытаемся, — говорит он.
Но в этот момент раздаётся звонок. Макар достаёт телефон из кармана, смотрит на экран и его лицо мгновенно каменеет.
— Ева, — говорит он мне и отвечает на звонок. — Что?
Я вижу, как его кулак сжимается. Как его челюсть напрягается. Я знаю, что она говорит ему. И я знаю, что это разрушит всё.
— Да, — говорит он в трубку. — Я знаю.
Он кладёт трубку. Смотрит на меня. И в его глазах снова появляется та пустота, которую я так боюсь.
— Она сказала, что ты свободна, — говорит он. — Что теперь ты моя.
Я смотрю на него. Я хочу сказать ему, что это не так. Что я не чья-то. Что я просто хочу быть с ним. Но он уже отворачивается.
— Но это не меняет ничего, — говорит он. — Потому что я не могу дать тебе того, чего ты хочешь.
— Макар... — начинаю я.
— Уходи, Кира, — говорит он. — Пожалуйста.
Я смотрю на него. Я хочу остаться. Я хочу бороться. Но я вижу его глаза. Вижу, что он уже ушёл. Ушёл в себя. В свою войну. В свою боль.
Я поворачиваюсь и иду к двери. Мои ноги тяжёлые, как будто я несу на них весь мир. Я открываю дверь и выхожу. Не оглядываясь.
Я спускаюсь в лифте, и слёзы наконец-то начинают течь из моих глаз. Я плачу тихо, потому что не хочу, чтобы кто-то услышал. Выхожу на улицу и вдыхаю холодный воздух. Город светится огнями, но я чувствую только холод. Пустоту.
Вызываю такси, оно приезжает через пять минут, сажусь в него и называю свой адрес. Водитель смотрит на меня в зеркало, но не говорит ничего. Я смотрю в окно, и город размывается от слёз.
Я прихожу домой и бросаю сумку на диван. Квартира кажется мне ещё более пустой, чем раньше. Я иду в ванную, умываюсь холодной водой, пытаясь смыть слёзы. Пытаясь смыть эту боль.
Смотрю на себя в зеркало. Мои глаза красные. Моё лицо бледное. Я выгляжу так, будто только что пережила смерть.
Потому что так и есть.
Я выхожу из ванной и ложусь на кровать. Беру телефон и открываю его последнее сообщение. "Хорошо».
Я пишу ответ. Мои пальцы дрожат.
"Макар, пожалуйста. Не делай этого. Не уходи».
Отправляю сообщение и жду. Но ответа нет. И я знаю, что его не будет.
Я лежу на кровати и смотрю в потолок. Мои мысли крутятся вокруг него. Я знаю, что он сидит там, в своём пентхаусе, и смотрит на огни города. Я знаю, что он чувствует ту же пустоту, что и я.
Но я также знаю, что он не придёт. Не сейчас. Может быть, никогда.
Мой телефон вибрирует. Я хватаю его, надеясь, что это он. Но на экране — Дарья.
"Ты дома?"
Я отвечаю:
"Да».
"Я приеду».
Я кладу телефон и закрываю глаза. Я знаю, что Дарья приедет. Она всегда приезжает. Она всегда знает, когда мне плохо. Но даже её присутствие не сможет заполнить эту пустоту.
Потому что эта пустота — это он. Это мы. Это война, которую мы проиграли.
Я лежу и слушаю, как за окном шумит город. Весна. Новая жизнь. Но для меня всё стоит на месте. Потому что без него я не знаю, как жить.
И в этот момент я точно понимаю одну вещь.
Я его люблю.
И это меня разрушает.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Теперь я знаю, день, когда всё рушится – это вторник. Обычный, серый, ничем не примечательный вторник. Не понедельник с его традиционной тоской, не пятница с её предвкушением свободы. Именно вторник – день, когда вселенная решает напомнить тебе, что ты не контролируешь свою жизнь так хорошо, как тебе кажется.
Я сижу в своём кабинете, сжимая в руках бумаги, которые только что принёс юрист. Григорий Петрович – пожилой мужчина с седыми висками и взглядом, который видел в своей практике всё. Когда он молча положил папку на мой стол, я ещё надеялась, что это какая-то рутинная проверка. Может, налоговая снова решила придраться к мелочам. Может, очередной клиент подал жалобу, которую мы быстро урегулируем.
Но его лицо говорило совсем о другом. Оно говорило: «Готовься, Кира. Сейчас будет больно».
Лицензия агентства отозвана. Поддельные документы, обвинения в мошенничестве, систематические нарушения законодательства. Всё ложь, каждая чертова буква – ложь, но бюрократическая машина уже запущена, и её не остановить голыми руками и криками о несправедливости.
Мои пальцы дрожат, когда я переворачиваю страницы, пытаясь найти хоть одну зацепку, хоть один шанс оправдаться. Ничего. Всё чисто, всё подогнано под закон с хирургической точностью. Как будто кто-то специально выстроил эту ловушку, зная каждую мою слабость, каждую уязвимую точку моего бизнеса. Этот человек изучал меня. Наблюдал. Ждал идеального момента, чтобы нанести удар.
Каждая строчка в этих документах – удар под дых. Каждая печать – гвоздь в крышку гроба моего бизнеса. Я перечитываю одно и то же предложение в третий, четвёртый, пятый раз, но слова расплываются перед глазами, сливаясь в бессмысленную кашу.
«Систематические нарушения действующего законодательства».
«Фальсификация финансовой отчётности».
«Незаконная предпринимательская деятельность с использованием подложных документов».
«Привлечение к уголовной ответственности по статье 159 УК РФ».
Боже, как же это смешно. Если бы не было так чертовски больно, да так, что я не могу вдохнуть полной грудью.
— Это невозможно, — шепчу я, глядя на подписи и печати, которые я якобы поставила сама. — Это просто невозможно. Я никогда... я не подписывала эти бумаги. Григорий Петрович, вы же меня знаете. Десять лет мы работаем вместе. Я никогда не нарушала закон!
Юрист тяжело вздыхает, снимая очки и протирая их платком. Этот жест почему-то пугает меня больше, чем сами документы.
— Кира Даниловна, я вас действительно знаю, — говорит он медленно, осторожно подбирая слова. — И именно поэтому я не верю ни одному слову из этих бумаг. Но проблема не в том, верю я или нет. Проблема в том, что это выглядит абсолютно убедительно. Почерковедческая экспертиза подтвердила, что подписи ваши. Печати – настоящие. Даты, суммы, реквизиты – всё сходится до последней запятой.
— Но как?! — я вскакиваю, бумаги разлетаются по столу. — Как, чёрт возьми, это возможно?! Я не подписывала это дерьмо! Не я!
— Профессиональная подделка, — он надевает очки обратно, и его взгляд становится жёстким. — Очень профессиональная. Кто бы ни делал это, у него есть доступ к вашим документам, к корпоративным печатям, к образцам вашей подписи. Это инсайдерская работа, Кира Даниловна. Или кто-то из ваших сотрудников, или...
— Или кто-то, кто купил моего сотрудника, — заканчиваю я, и мой голос звучит глухо.
Но это возможно. Это уже происходит. И самое страшное – я понимаю, насколько профессионально это сделано. Никаких очевидных нестыковок. Никаких грубых ошибок, за которые можно было бы зацепиться и начать распутывать этот клубок лжи. Кто бы ни стоял за этим, он знает систему изнутри. Он знает, где нажать, чтобы всё посыпалось как карточный домик.
— Сколько у меня времени? — спрашиваю я, опускаясь обратно в кресло. Ноги внезапно становятся ватными.
— Немного, — Григорий Петрович открывает свой планшет, пробегает пальцем по экрану. — Официальное уведомление придёт завтра. У вас будет семь дней на обжалование, но, честно говоря, шансы минимальны. Дело уже передано в следственный комитет. Они возбудят уголовное дело, и тогда...
— Тогда меня посадят, — говорю я спокойно. Странно спокойно. Как будто это происходит не со мной, а с кем-то другим, и я просто наблюдаю со стороны.
— В худшем случае – да, — он не отводит взгляд. — В лучшем – условный срок и многомилионные штрафы. Плюс репутация будет уничтожена. Даже если вы докажете свою невиновность через год или два, в индустрии вас уже никто не захочет знать. Грязь прилипнет навсегда.
Мой телефон вибрирует на столе, разрывая тишину офиса. Неизвестный номер. Конечно. Потому что сегодня явно не хватало ещё одной порции дерьма, которое свалится мне на голову.
Я хватаю трубку и срываюсь, не сдерживая эмоций:
— Да?! — мой голос дрожит от ярости и отчаяния, от бессилия и страха.
— Кира Даниловна? — мужской голос, сухой и официальный, как похоронный марш. Как объявление смертного приговора. — Меня зовут Сергей Иванович Краснов, я старший юрисконсульт налогового управления. Вам нужно срочно приехать в наш офис по адресу Калинина, 18. У вас есть ровно два часа, чтобы предоставить оригиналы всех документов, перечисленных в уведомлении. Иначе ваша лицензия будет аннулирована без права восстановления, а дело немедленно передано в суд.
— Два часа? — я хватаю ртом воздух, чувствуя, как комната начинает кружиться вокруг. — Вы серьёзно?! У меня нет никаких «оригиналов», потому что эти документы – подделка! Подделка, вы понимаете?! Я не подписывала эти бумаги! Я даже не видела их до сегодняшнего дня!
— Ваши проблемы, — отвечает он холодно, и в его тоне столько безразличия, столько бюрократической отстранённости, что мне хочется швырнуть телефон в стену и смотреть, как он разлетается на тысячу осколков. — У вас есть ровно два часа. Семьдесят второй кабинет, третий этаж. Приезжайте или теряйте бизнес. Ваш выбор, Кира Даниловна. Хотя, между нами говоря, бизнес вы уже потеряли. Вопрос только, добавится ли к этому ещё и уголовное дело. Приятного дня.
— Послушайте, вы не понимаете... — начинаю я, но он безжалостно меня обрывает.
— Это вы не понимаете, — его голос становится ещё жёстче. — Закон есть закон. Я не судья и не следователь. Я просто выполняю свою работу. Жду вас в офисе. До встречи, Кира Даниловна. И советую не опаздывать. Каждая минута промедления играет против вас.
Но я боюсь. Боюсь, что он оттолкнёт меня, как отталкивал всегда, когда я подходила слишком близко. Боюсь, что он посмотрит на меня этими своими тёмными глазами и скажет: "Ты ошиблась, Кира. Это не любовь. Это просто твоя патологическая потребность разрушать всё вокруг, включая себя".
Боюсь, что я ошибаюсь, и это не любовь, а просто одержимость войной, которая стала моей единственной реальностью. Потому что, что может быть страшнее, чем осознать, что ты потратила месяцы на человека, который для тебя — всего лишь очередная битва, а не спасение? Что я — не героиня трагической любви, а просто идиотка, которая приняла боль за страсть, а ненависть — за любовь. Браво, Кира. Просто браво.
Я беру чашку и сажусь за стол. Достаю телефон и открываю карту. Его пентхаус. Я знаю, где он. Я знаю, как туда добраться. Я знаю, что он там один.
Я делаю глоток кофе. Он обжигает, но я почти не чувствую боли. Потому что внутри меня уже горит огонь. Огонь, который зажёг он.
Я одеваюсь быстро, не задумываясь. Джинсы, свитер, куртка. Открываю приложение на телефоне, вызываю такси, хватаю сумку и выхожу из дома. Такси уже ждёт меня на улице. Я сажусь и называю адрес.
Водитель смотрит на меня в зеркало заднего вида.
— Вы в порядке, девушка? — спрашивает он. — Вы выглядите так, будто идёте на войну.
Я улыбаюсь, но это не моя улыбка. Это улыбка человека, который знает, что идёт не на войну, а на битву за свою жизнь.
— Да, — говорю я. — Я в порядке.
Мы подъезжаем к его дому. Небоскрёб стоит передо мной, как крепость. Я прощаюсь с водителем и выхожу. Ветер холодный, но я его не чувствую. Я захожу в подъезд, прохожу мимо охранника, который кивает мне. Лифт поднимает меня на двадцать пятый этаж.
Я стою перед его дверью. Моё сердце бьётся так сильно, что я боюсь, он услышит. Я поднимаю руку, чтобы постучать, но останавливаюсь. Что я скажу? "Я люблю тебя"? "Я не могу без тебя"? "Прости"?
Я опускаю руку. Я не готова. Я ещё не знаю, что сказать. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но вдруг дверь открывается.
Макар стоит передо мной. Он в тёмных джинсах и чёрной футболке, его волосы растрёпаны, глаза красные — как будто он не спал всю ночь. Он смотрит на меня, и в его взгляде нет ни злости, ни радости. Только усталость.
— Ты пришла, — говорит он. Его голос хриплый, как будто он не говорил часами.
Я смотрю на него. Я хочу сказать что-то умное. Что-то важное. Но вместо этого я говорю:
— Я не знаю, почему я здесь.
Он смотрит на меня долго. Потом отступает в сторону, пропуская меня внутрь.
— Заходи, — говорит он. — Раз уж пришла.
Я вхожу в его пентхаус. Здесь темно, только огни города освещают комнату слабым светом. Я смотрю вокруг. Всё так же, как было в последний раз. Холодно. Пусто. Как будто здесь никто не живёт.
Макар закрывает дверь и идёт к барной стойке. Он наливает себе виски. Без льда. Я смотрю, как его левая рука подносит стакан к губам. Он делает глоток и поворачивается ко мне.
— Ты действительно разорвала помолвку? — спрашивает он.
Я киваю.
— Почему?
Я смотрю на него. Я хочу сказать ему правду. Но слова застревают в горле.
— Потому что не могла больше притворяться, — говорю я, наконец.
Он смотрит на меня, и его взгляд пронзает меня насквозь.
— Притворяться кем? — спрашивает он. — Женой Глеба? Или женщиной, которой тебе хотелось быть?
Я закрываю глаза. Потому что он прав. Я притворялась всем этим. Всеми, кроме той, кто я есть на самом деле.
— Я не знаю, — шепчу я.
Он подходит ко мне. Так близко, что я чувствую его запах. Кедр. Дорогой одеколон. И что-то ещё — может, усталость. Или боль.
— Ты знаешь, — говорит он тихо. — Ты просто боишься признаться.
Я открываю глаза и смотрю на него. Его глаза тёмные, почти чёрные. В них нет ненависти. Нет злости. Есть только вопрос. Тот же вопрос, который мучает меня.
— Я боюсь, — признаюсь я.
— Чего? — спрашивает он.
— Тебя, — говорю я. — Себя. Нас.
Он смотрит на меня долго. Потом поднимает руку и касается моей щеки. Его палец горячий, почти обжигающий. Я закрываю глаза, наслаждаясь этим прикосновением. Это первое нежное прикосновение между нами. Первое, которое не несёт в себе войны.
— Я тоже боюсь, — говорит он. — Но я устал воевать, Кира.
Я открываю глаза и смотрю на него. Его взгляд серьёзный. Честный. И я знаю, что он говорит правду.
— Я тоже, — шепчу я.
Он наклоняется ко мне. Его губы почти касаются моих. Я чувствую его дыхание. Его запах. Его. Я хочу, чтобы он поцеловал меня. Я хочу забыть всё. Я хочу просто быть здесь. С ним.
Но вдруг он отстраняется. Отходит на шаг. Смотрит на меня, и в его глазах снова появляется та стена, которую я так хорошо знаю.
— Но это не значит, что всё изменится, — говорит он. — Мы не можем просто так забыть всё, что было.
Я смотрю на него. Я знаю, что он прав. Но я также знаю, что не могу вернуться назад. Не после всего.
— Я не прошу забыть, — говорю я. — Я прошу дать нам шанс.
Он смотрит на меня долго. Потом кивает.
— Хорошо, — говорит он. — Шанс.
Мы стоим друг перед другом, и между нами всё ещё висит невидимая стена. Но она уже не такая высокая. Не такая непроницаемая.
— Что теперь? — спрашиваю я.
Он улыбается. Не своей обычной насмешливой улыбкой. А настоящей. И это меняет всё.
— Теперь мы пытаемся, — говорит он.
Но в этот момент раздаётся звонок. Макар достаёт телефон из кармана, смотрит на экран и его лицо мгновенно каменеет.
— Ева, — говорит он мне и отвечает на звонок. — Что?
Я вижу, как его кулак сжимается. Как его челюсть напрягается. Я знаю, что она говорит ему. И я знаю, что это разрушит всё.
— Да, — говорит он в трубку. — Я знаю.
Он кладёт трубку. Смотрит на меня. И в его глазах снова появляется та пустота, которую я так боюсь.
— Она сказала, что ты свободна, — говорит он. — Что теперь ты моя.
Я смотрю на него. Я хочу сказать ему, что это не так. Что я не чья-то. Что я просто хочу быть с ним. Но он уже отворачивается.
— Но это не меняет ничего, — говорит он. — Потому что я не могу дать тебе того, чего ты хочешь.
— Макар... — начинаю я.
— Уходи, Кира, — говорит он. — Пожалуйста.
Я смотрю на него. Я хочу остаться. Я хочу бороться. Но я вижу его глаза. Вижу, что он уже ушёл. Ушёл в себя. В свою войну. В свою боль.
Я поворачиваюсь и иду к двери. Мои ноги тяжёлые, как будто я несу на них весь мир. Я открываю дверь и выхожу. Не оглядываясь.
Я спускаюсь в лифте, и слёзы наконец-то начинают течь из моих глаз. Я плачу тихо, потому что не хочу, чтобы кто-то услышал. Выхожу на улицу и вдыхаю холодный воздух. Город светится огнями, но я чувствую только холод. Пустоту.
Вызываю такси, оно приезжает через пять минут, сажусь в него и называю свой адрес. Водитель смотрит на меня в зеркало, но не говорит ничего. Я смотрю в окно, и город размывается от слёз.
Я прихожу домой и бросаю сумку на диван. Квартира кажется мне ещё более пустой, чем раньше. Я иду в ванную, умываюсь холодной водой, пытаясь смыть слёзы. Пытаясь смыть эту боль.
Смотрю на себя в зеркало. Мои глаза красные. Моё лицо бледное. Я выгляжу так, будто только что пережила смерть.
Потому что так и есть.
Я выхожу из ванной и ложусь на кровать. Беру телефон и открываю его последнее сообщение. "Хорошо».
Я пишу ответ. Мои пальцы дрожат.
"Макар, пожалуйста. Не делай этого. Не уходи».
Отправляю сообщение и жду. Но ответа нет. И я знаю, что его не будет.
Я лежу на кровати и смотрю в потолок. Мои мысли крутятся вокруг него. Я знаю, что он сидит там, в своём пентхаусе, и смотрит на огни города. Я знаю, что он чувствует ту же пустоту, что и я.
Но я также знаю, что он не придёт. Не сейчас. Может быть, никогда.
Мой телефон вибрирует. Я хватаю его, надеясь, что это он. Но на экране — Дарья.
"Ты дома?"
Я отвечаю:
"Да».
"Я приеду».
Я кладу телефон и закрываю глаза. Я знаю, что Дарья приедет. Она всегда приезжает. Она всегда знает, когда мне плохо. Но даже её присутствие не сможет заполнить эту пустоту.
Потому что эта пустота — это он. Это мы. Это война, которую мы проиграли.
Я лежу и слушаю, как за окном шумит город. Весна. Новая жизнь. Но для меня всё стоит на месте. Потому что без него я не знаю, как жить.
И в этот момент я точно понимаю одну вещь.
Я его люблю.
И это меня разрушает.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Теперь я знаю, день, когда всё рушится – это вторник. Обычный, серый, ничем не примечательный вторник. Не понедельник с его традиционной тоской, не пятница с её предвкушением свободы. Именно вторник – день, когда вселенная решает напомнить тебе, что ты не контролируешь свою жизнь так хорошо, как тебе кажется.
Я сижу в своём кабинете, сжимая в руках бумаги, которые только что принёс юрист. Григорий Петрович – пожилой мужчина с седыми висками и взглядом, который видел в своей практике всё. Когда он молча положил папку на мой стол, я ещё надеялась, что это какая-то рутинная проверка. Может, налоговая снова решила придраться к мелочам. Может, очередной клиент подал жалобу, которую мы быстро урегулируем.
Но его лицо говорило совсем о другом. Оно говорило: «Готовься, Кира. Сейчас будет больно».
Лицензия агентства отозвана. Поддельные документы, обвинения в мошенничестве, систематические нарушения законодательства. Всё ложь, каждая чертова буква – ложь, но бюрократическая машина уже запущена, и её не остановить голыми руками и криками о несправедливости.
Мои пальцы дрожат, когда я переворачиваю страницы, пытаясь найти хоть одну зацепку, хоть один шанс оправдаться. Ничего. Всё чисто, всё подогнано под закон с хирургической точностью. Как будто кто-то специально выстроил эту ловушку, зная каждую мою слабость, каждую уязвимую точку моего бизнеса. Этот человек изучал меня. Наблюдал. Ждал идеального момента, чтобы нанести удар.
Каждая строчка в этих документах – удар под дых. Каждая печать – гвоздь в крышку гроба моего бизнеса. Я перечитываю одно и то же предложение в третий, четвёртый, пятый раз, но слова расплываются перед глазами, сливаясь в бессмысленную кашу.
«Систематические нарушения действующего законодательства».
«Фальсификация финансовой отчётности».
«Незаконная предпринимательская деятельность с использованием подложных документов».
«Привлечение к уголовной ответственности по статье 159 УК РФ».
Боже, как же это смешно. Если бы не было так чертовски больно, да так, что я не могу вдохнуть полной грудью.
— Это невозможно, — шепчу я, глядя на подписи и печати, которые я якобы поставила сама. — Это просто невозможно. Я никогда... я не подписывала эти бумаги. Григорий Петрович, вы же меня знаете. Десять лет мы работаем вместе. Я никогда не нарушала закон!
Юрист тяжело вздыхает, снимая очки и протирая их платком. Этот жест почему-то пугает меня больше, чем сами документы.
— Кира Даниловна, я вас действительно знаю, — говорит он медленно, осторожно подбирая слова. — И именно поэтому я не верю ни одному слову из этих бумаг. Но проблема не в том, верю я или нет. Проблема в том, что это выглядит абсолютно убедительно. Почерковедческая экспертиза подтвердила, что подписи ваши. Печати – настоящие. Даты, суммы, реквизиты – всё сходится до последней запятой.
— Но как?! — я вскакиваю, бумаги разлетаются по столу. — Как, чёрт возьми, это возможно?! Я не подписывала это дерьмо! Не я!
— Профессиональная подделка, — он надевает очки обратно, и его взгляд становится жёстким. — Очень профессиональная. Кто бы ни делал это, у него есть доступ к вашим документам, к корпоративным печатям, к образцам вашей подписи. Это инсайдерская работа, Кира Даниловна. Или кто-то из ваших сотрудников, или...
— Или кто-то, кто купил моего сотрудника, — заканчиваю я, и мой голос звучит глухо.
Но это возможно. Это уже происходит. И самое страшное – я понимаю, насколько профессионально это сделано. Никаких очевидных нестыковок. Никаких грубых ошибок, за которые можно было бы зацепиться и начать распутывать этот клубок лжи. Кто бы ни стоял за этим, он знает систему изнутри. Он знает, где нажать, чтобы всё посыпалось как карточный домик.
— Сколько у меня времени? — спрашиваю я, опускаясь обратно в кресло. Ноги внезапно становятся ватными.
— Немного, — Григорий Петрович открывает свой планшет, пробегает пальцем по экрану. — Официальное уведомление придёт завтра. У вас будет семь дней на обжалование, но, честно говоря, шансы минимальны. Дело уже передано в следственный комитет. Они возбудят уголовное дело, и тогда...
— Тогда меня посадят, — говорю я спокойно. Странно спокойно. Как будто это происходит не со мной, а с кем-то другим, и я просто наблюдаю со стороны.
— В худшем случае – да, — он не отводит взгляд. — В лучшем – условный срок и многомилионные штрафы. Плюс репутация будет уничтожена. Даже если вы докажете свою невиновность через год или два, в индустрии вас уже никто не захочет знать. Грязь прилипнет навсегда.
Мой телефон вибрирует на столе, разрывая тишину офиса. Неизвестный номер. Конечно. Потому что сегодня явно не хватало ещё одной порции дерьма, которое свалится мне на голову.
Я хватаю трубку и срываюсь, не сдерживая эмоций:
— Да?! — мой голос дрожит от ярости и отчаяния, от бессилия и страха.
— Кира Даниловна? — мужской голос, сухой и официальный, как похоронный марш. Как объявление смертного приговора. — Меня зовут Сергей Иванович Краснов, я старший юрисконсульт налогового управления. Вам нужно срочно приехать в наш офис по адресу Калинина, 18. У вас есть ровно два часа, чтобы предоставить оригиналы всех документов, перечисленных в уведомлении. Иначе ваша лицензия будет аннулирована без права восстановления, а дело немедленно передано в суд.
— Два часа? — я хватаю ртом воздух, чувствуя, как комната начинает кружиться вокруг. — Вы серьёзно?! У меня нет никаких «оригиналов», потому что эти документы – подделка! Подделка, вы понимаете?! Я не подписывала эти бумаги! Я даже не видела их до сегодняшнего дня!
— Ваши проблемы, — отвечает он холодно, и в его тоне столько безразличия, столько бюрократической отстранённости, что мне хочется швырнуть телефон в стену и смотреть, как он разлетается на тысячу осколков. — У вас есть ровно два часа. Семьдесят второй кабинет, третий этаж. Приезжайте или теряйте бизнес. Ваш выбор, Кира Даниловна. Хотя, между нами говоря, бизнес вы уже потеряли. Вопрос только, добавится ли к этому ещё и уголовное дело. Приятного дня.
— Послушайте, вы не понимаете... — начинаю я, но он безжалостно меня обрывает.
— Это вы не понимаете, — его голос становится ещё жёстче. — Закон есть закон. Я не судья и не следователь. Я просто выполняю свою работу. Жду вас в офисе. До встречи, Кира Даниловна. И советую не опаздывать. Каждая минута промедления играет против вас.
