Но поздно. Мой мир уже рухнул.
Глеб материализуется рядом со мной. Он бледный, растерянный, но старается держаться.
— Кира, — его голос дрожит. — Пойдём отсюда.
Он берёт меня за руку — за ту самую, которую только что держал Макар. Я чувствую контраст: прикосновение Глеба мягкое, заботливое, безопасное. Прикосновение Макара было огнём.
Глеб тянет меня прочь от стола. Я позволяю ему увести себя, но не могу перестать смотреть на Макара. Он стоит, сжав кулаки, его грудь поднимается и опускается от частого дыхания. Пиджак распахнулся. Галстук сбился набок. Волосы растрепаны.
Он выглядит так, как будто только что пробежал марафон. Или пережил битву. Или занимался сексом.
Наши взгляды встречаются в последний раз перед тем, как двери зала закрываются за моей спиной.
И я вижу в его глазах не ненависть. Не злость. Не презрение.
Я вижу боль.
Такую же, как та, что разрывает меня изнутри.
Глеб ведёт меня по бесконечному коридору. Его хватка на моём запястье железная, почти болезненная, но я не возражаю. Мне нужна эта боль — чтобы вернуться в реальность, чтобы перестать думать о взгляде Макара.
Мы проходим мимо групп людей, которые расступаются, пропуская нас. Я слышу обрывки разговоров:
— ...видели это? Прямой эфир... — ...она с Вересовым, значит... — ...бедный жених, какой позор... — ...завтра во всех новостях...
Кто-то смеётся — звонко, истерично. Кто-то качает головой с притворным сочувствием, в котором угадывается плохо скрываемое злорадство. Я чувствую, как горят щёки. Не от стыда — от ярости. От того, что Макар смог вывести меня из равновесия на глазах у сотен людей. Опять. Он всегда умел разбирать меня на части одним взглядом, одним словом.
— Что это было?! — взрывается Глеб, когда мы, наконец, останавливаемся у панорамного окна в пустом коридоре третьего этажа.
Его голос дрожит — не от гнева, а от чего-то похуже. От боли. От предательства. От понимания того, что он всё это время обманывал себя.
— Что он имел в виду, Кира? — продолжает он, разворачивая меня лицом к себе. — Что за бред про то, что ты его любишь?
Я поворачиваюсь к нему медленно, как будто двигаюсь под водой. Вижу его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, которых я не замечала этим утром. Или просто не хотела замечать. Он выглядит усталым. Разбитым. Постаревшим на десять лет за последние десять минут.
И я знаю, что это моя вина.
— Глеб, я... — начинаю я, но голос предательски дрожит.
— Не надо, — перебивает он, подняв руку. Его пальцы трясутся. — Не надо лгать. Не сейчас. Пожалуйста. Я заслужил хотя бы честность после... после этого цирка.
Я закрываю глаза. В голове пустота. Нет, не пустота — там эхо слов Макара, которые звучат снова и снова, как проклятая мантра: "Ты не любишь Глеба. Ты любишь меня".
Правда. Он сказал правду перед всеми этими людьми. Выставил напоказ то, что я так тщательно прятала даже от себя.
— Я не знаю, что сказать, — признаюсь я, наконец, открывая глаза.
Глеб смеётся. Горько, без радости, почти истерично.
— Ты знаешь, — говорит он, отступая на шаг. — Ты прекрасно знаешь. Ты просто боишься. Боишься признать, что всё это время ты...
Он замолкает, проводит рукой по лицу. Я вижу, как он борется с собой. Пытается не сломаться. Не закричать. Не ударить кулаком в стену.
— Как давно? — спрашивает он тихо, и этот тихий голос страшнее любого крика. — Как давно ты... с ним?
— Это не то, что ты думаешь...
— Не смей! — взрывается он, и я вздрагиваю. — Не смей говорить мне, что я думаю! Я видел, как ты на него смотрела. Я видел, как он на тебя смотрел. Весь проклятый зал это видел!
Слёзы жгут глаза, но я не позволяю им пролиться.
— Между нами ничего не было, — говорю я. — Физически. Мы не...
— А это важно? — перебивает Глеб. — Важно ли, что ты не переспала с ним, если ты думала о нём, когда была со мной? Когда я целовал тебя? Когда делал тебе предложение?
Каждое его слово — как удар ножом. Потому что он прав. Боже, он так чертовски прав.
— Я не хочу тебя терять, — шепчу я, и это чистая правда. Я не хочу терять Глеба. Он — мой якорь, моя безопасность, моё спокойствие.
Но Макар — мой огонь. Моя буря. Мой хаос.
— Но ты уже потеряла, — отвечает Глеб, и в его голосе окончательность приговора. — Ты потеряла меня в тот момент, когда позволила ему войти в свою голову. В своё сердце.
Я хочу возразить. Сказать, что это не так. Что я выбираю его, Глеба. Что Макар — это ошибка, наваждение, временное помутнение рассудка.
Но я не могу. Потому что он прав.
— Глеб, пожалуйста... — начинаю я, протягивая руку, но он отшатывается, как от удара.
— Не прикасайся ко мне, — его голос ломается. — Просто... не надо.
Мы стоим в этом пустом коридоре, и между нами пропасть. Я вижу, как рушится всё, что мы строили последнее время. Все планы, все мечты, вся наша тщательно выстроенная жизнь — всё летит к чертям.
И самое страшное: часть меня чувствует облегчение.
Внезапно дверь зала распахивается с таким грохотом, что мы оба вздрагиваем. Оттуда выходит Макар, и моё сердце пропускает удар.
За ним — Ева, которая цепляется за его руку, как будто боится, что он упадёт. Или сбежит. Её лицо красное, глаза блестят от слёз или ярости — не разобрать.
— Макар, стой! — кричит она, но он не останавливается. — Ты не можешь просто уйти после того, что сделал!
— Могу, — бросает он через плечо, продолжая идти. — И ухожу.
Она говорит что-то ещё, но он не слушает. Его взгляд скользит по коридору — и останавливается на мне.
Наши глаза встречаются.
В его взгляде буря. Гнев. Страсть. Боль. Торжество. Отчаяние. Всё смешалось, и я не могу разобрать, что он чувствует. Но я знаю одно: он не отведёт взгляд. Как будто мы связаны невидимой нитью, и ничто не может её разорвать. Даже расстояние. Даже Глеб, стоящий рядом со мной. Даже Ева, повисшая на его руке.
Время замирает. Я слышу только своё дыхание и стук собственного сердца.
Ева замечает, куда он смотрит, и её лицо искажается от ревности. Она следует за его взглядом, видит меня — и в её глазах вспыхивает ненависть.
— Конечно, — шипит она, крепче хватая Макара за руку. — Всегда эта сука. Всегда она!
— Ева, заткнись, — бросает Макар, не сводя с меня глаз.
— Не смей мне указывать! — кричит она, тянет его к себе. — Ты только что устроил скандал на всю страну из-за неё! Из-за этой... этой...
— Осторожнее с выбором слов, — предупреждает Макар, и в его голосе появляются стальные нотки.
Но Ева не слушает. Она срывается с места и идёт прямо ко мне.
— Ты довольна? — спрашивает Ева, останавливаясь в метре от меня. Её голос звучит, как скрежет ножа по стеклу. — Ты разрушила мою жизнь. Его репутацию. И свою помолвку, кстати.
— Я ничего не делала, — отвечаю я холодно, хотя внутри всё дрожит.
— Ты здесь! — кричит она. — Это уже слишком много!
— Ева, хватит, — Макар оказывается рядом. Он хватает её за плечо, разворачивает к себе. — Уходи. Сейчас же.
— Почему я должна уходить? — она истерично смеётся. — Я ничего не сделала! Это ты устроил этот цирк! Это ты признался в любви к женщине, которая даже не выбрала тебя!
Последняя фраза повисает в воздухе, как приговор.
Макар бледнеет. Его челюсть напрягается так сильно, что я боюсь, он сломает зубы.
— Убирайся, — говорит он тихо, опасно тихо. — Пока я не сделал то, о чём потом пожалею.
Ева открывает рот, чтобы ответить, но что-то в его взгляде останавливает её. Она бросает последний полный яда взгляд на меня — и уходит, громко стуча каблуками по каменному полу.
Теперь нас трое. Я, Макар и Глеб. Треугольник, который должен был остаться тайной, но стал достоянием общественности.
— Ну что, — Глеб первым нарушает тишину. Его голос звучит устало, безжизненно. — Доволен, Вересов? Получил, что хотел?
Макар переводит взгляд на него. Впервые за всё это время он смотрит на Глеба — действительно смотрит, а не просто отмечает его присутствие.
— Нет, — отвечает он честно. — Не доволен.
— Тогда зачем? — спрашивает Глеб, и в его голосе появляются нотки отчаяния. — Зачем весь этот спектакль? Зачем всё разрушать?
Макар молчит несколько секунд. Потом говорит:
— Потому что я не могу больше смотреть, как она себя убивает. Как притворяется счастливой, когда на самом деле умирает внутри.
— Это не твоё дело! — взрывается Глеб.
— Когда я люблю её — это моё дело.
— Ты не любишь её, — Глеб делает шаг вперёд, и я вижу, как его руки сжимаются в кулаки. — Ты одержим ею. Это не одно и то же.
— Может быть, — соглашается Макар. — Но я хотя бы не заставляю её быть тем, кем она не является.
— А ты знаешь, кто она? — Глеб горько смеётся. — Ты знаешь её страхи? Её мечты? Знаешь, что она не может заснуть без света в коридоре? Что у неё аллергия на орехи? Что она плачет, когда смотрит старые фильмы с мамой?
Каждый вопрос — как пощёчина. И я вижу, как Макар напрягается, потому что он этого не знает. Он знает другую меня. Страстную. Дикую. Свободную. Но не эту. Не домашнюю, уязвимую, простую.
— Нет, — признаёт Макар. — Не знаю. Но я знаю, что она чувствует, когда смотрит на меня. И это важнее.
— Хватит! — кричу я, не выдерживая. — Хватит говорить обо мне так, как будто меня здесь нет!
Оба поворачиваются ко мне. Два таких разных мужика. Два таких разных выбора.
Глеб — безопасность, стабильность, спокойствие. Жизнь по плану. Предсказуемая, надёжная, комфортная.
Макар — хаос, страсть, огонь. Жизнь на грани. Непредсказуемая, опасная, захватывающая.
— Я не могу, — шепчу я. — Я не могу выбирать прямо сейчас. Не так. Не здесь.
— Тогда когда? — спрашивает Макар, и в его голосе отчаяние. — Через год? Через десять лет? Когда ты родишь ему детей и окончательно погребёшь себя в этой могиле, которую называешь "правильной жизнью"?
— Заткнись, — шипит Глеб. — Ты не имеешь права...
— Я имею право! — взрывается Макар. — Потому что люблю её! Потому что готов дать ей то, что ты никогда не сможешь дать!
— И что же это? — насмехается Глеб. — Скандалы? Публичные унижения? Жизнь в постоянном напряжении?
— Свободу, — отвечает Макар просто. — Быть собой.
Тишина.
Эти два слова разрезают воздух, как нож.
И я понимаю: он прав. С Макаром я могу быть собой. Настоящей. Без масок. Без притворства.
Но с Глебом я в безопасности. Защищена. Любима.
— Мне нужно уйти, — говорю я внезапно. — Мне нужно побыть одной.
— Кира... — начинает Глеб.
— Пожалуйста, — перебиваю я. — Пожалуйста, просто... дайте мне время.
Я не жду ответа. Просто разворачиваюсь и иду прочь по коридору. К выходу. На свежий воздух. Подальше от них обоих.
Мы выходим из здания — точнее, я выхожу, а Глеб следует за мной на расстоянии нескольких шагов. Холодный апрельский ветер бьёт в лицо, треплет волосы, врывается под платье. Я вдыхаю воздух жадно, как будто всё это время задыхалась, пытаясь успокоиться.
Но это не помогает. Ничего не помогает. Всё внутри меня горит. Как будто я проглотила огонь, и теперь он пожирает меня изнутри, превращая в пепел всё, чем я была.
Глеб останавливается рядом, но не прикасается ко мне. Просто стоит. Молчит. И это молчание тяжелее любых слов.
— Кира, — говорит он, наконец, и его голос ломается. — Я не могу так больше.
Я медленно поворачиваюсь к нему. Вижу, как он борется с собой. Как пытается сохранить достоинство, хотя его разрывает на части. Как сжимает челюсти, чтобы не заплакать.
— Я не могу бороться с призраком, — продолжает он, и каждое слово даётся ему с трудом. — Я не могу бороться с тем, кого нет рядом, но кто всегда между нами. В твоих мыслях. В твоём сердце.
— Глеб...
— Позволь мне закончить, — перебивает он мягко. — Пожалуйста.
Я киваю, не доверяя своему голосу.
— Я люблю тебя, — говорит он, и слезы, наконец, катятся по его щекам. — Боже, как я тебя люблю. Больше, чем думал, что способен кого-то любить. Ты была... ты была моим светом. Моей надеждой. Моим будущим.
Он делает паузу, вытирает слёзы тыльной стороной ладони.
— Но я не могу быть с тобой, если ты не со мной. Не полностью. Не всем сердцем. Я не могу делить тебя с ним. С его тенью. С воспоминаниями о том, что между вами было или могло быть.
Слёзы подступают к моим глазам. Я моргаю, пытаясь их сдержать, но они прорываются — горячие, горькие, безжалостные.
— Прости меня, — шепчу я. — Господи, Глеб, прости.
— За что? — он печально улыбается. — За то, что влюбилась не в того человека? За то, что пыталась заставить себя чувствовать то, что не чувствовала?
— За то, что причинила тебе боль.
— Знаешь, что самое худшее? — спрашивает он. — Я всегда знал. В глубине души. Я видел, как ты смотришь в пустоту иногда. Как улыбаешься, но глаза остаются грустными. Как откликаешься на моё "люблю тебя" с задержкой на эту крошечную паузу, в которой ты заставляешь себя ответить правильно.
Его слова разбивают меня на части.
— Но я думал, — продолжает он, — что со временем это пройдёт. Что ты забудешь его. Что я смогу сделать тебя счастливой, если буду достаточно стараться.
— Ты делал меня счастливой, — говорю я сквозь слёзы. — Клянусь, ты делал.
— Нет, — качает головой Глеб. — Я делал тебя комфортной. Защищённой. Стабильной. Но не счастливой. Не по-настоящему.
Он делает шаг назад, и я чувствую, как между нами растёт пропасть.
— Я хочу, чтобы ты знала: я не злюсь на тебя, — говорит он. — Я зол на себя. За то, что убедил себя в том, что этого достаточно.
— Глеб, не уходи, — шепчу я, протягивая руку. — Пожалуйста.
Но он уже поворачивается. Направляется к машине. Я смотрю, как он идёт — прямая спина, твёрдая походка. Он не оглядывается. Садится в машину. Заводит двигатель.
И уезжает.
Я стою на тротуаре и смотрю, как машина поворачивает за угол и исчезает. И понимаю: я только что потеряла лучшего человека в своей жизни.
Навсегда.
Я остаюсь одна на пустом тротуаре перед конгресс-холлом. Ветер дует сильнее, и я обнимаю себя, пытаясь согреться. Но холод внутри. Он пронизывает до костей, до самой души, и не уходит.
Вокруг меня проходят люди — кто-то торопится на работу, кто-то болтает по телефону, кто-то смеётся. Жизнь продолжается. Мир вращается. Только моя реальность рухнула.
Я достаю телефон дрожащими руками. Нахожу имя Макара в контактах. Палец замирает над экраном. Я хочу написать ему. Сказать что-то. Спросить, зачем он это сделал. Обвинить его в разрушении моей жизни. Или поблагодарить за освобождение — не знаю, что именно.
Но что я могу сказать после всего, что произошло? Какие слова подберу для описания этого хаоса, в который превратилась моя жизнь за последний час?
Я убираю телефон обратно в сумку. Поднимаю голову. Вижу своё отражение в стеклянной двери здания напротив. Бледное лицо. Растрепанные волосы. Размазанная тушь под глазами. Платье, которое должно было быть моим "доспехом победительницы", теперь выглядит просто как тряпка на вешалке.
Я выгляжу разбитой. Как будто меня только что разорвали на части. И собрали обратно неправильно — все детали на местах, но что-то фундаментально сломано внутри.
И я знаю: хуже всего не скандал. Не то, что обо мне теперь будут говорить в офисах, барах и кухнях по всему городу. Не то, что видео с этой конференции уже набирает миллионы просмотров в интернете. Не то, что моя карьера, возможно, закончена. Не то, что я потеряла Глеба — лучшего человека, который когда-либо любил меня.
Глеб материализуется рядом со мной. Он бледный, растерянный, но старается держаться.
— Кира, — его голос дрожит. — Пойдём отсюда.
Он берёт меня за руку — за ту самую, которую только что держал Макар. Я чувствую контраст: прикосновение Глеба мягкое, заботливое, безопасное. Прикосновение Макара было огнём.
Глеб тянет меня прочь от стола. Я позволяю ему увести себя, но не могу перестать смотреть на Макара. Он стоит, сжав кулаки, его грудь поднимается и опускается от частого дыхания. Пиджак распахнулся. Галстук сбился набок. Волосы растрепаны.
Он выглядит так, как будто только что пробежал марафон. Или пережил битву. Или занимался сексом.
Наши взгляды встречаются в последний раз перед тем, как двери зала закрываются за моей спиной.
И я вижу в его глазах не ненависть. Не злость. Не презрение.
Я вижу боль.
Такую же, как та, что разрывает меня изнутри.
Глеб ведёт меня по бесконечному коридору. Его хватка на моём запястье железная, почти болезненная, но я не возражаю. Мне нужна эта боль — чтобы вернуться в реальность, чтобы перестать думать о взгляде Макара.
Мы проходим мимо групп людей, которые расступаются, пропуская нас. Я слышу обрывки разговоров:
— ...видели это? Прямой эфир... — ...она с Вересовым, значит... — ...бедный жених, какой позор... — ...завтра во всех новостях...
Кто-то смеётся — звонко, истерично. Кто-то качает головой с притворным сочувствием, в котором угадывается плохо скрываемое злорадство. Я чувствую, как горят щёки. Не от стыда — от ярости. От того, что Макар смог вывести меня из равновесия на глазах у сотен людей. Опять. Он всегда умел разбирать меня на части одним взглядом, одним словом.
— Что это было?! — взрывается Глеб, когда мы, наконец, останавливаемся у панорамного окна в пустом коридоре третьего этажа.
Его голос дрожит — не от гнева, а от чего-то похуже. От боли. От предательства. От понимания того, что он всё это время обманывал себя.
— Что он имел в виду, Кира? — продолжает он, разворачивая меня лицом к себе. — Что за бред про то, что ты его любишь?
Я поворачиваюсь к нему медленно, как будто двигаюсь под водой. Вижу его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, которых я не замечала этим утром. Или просто не хотела замечать. Он выглядит усталым. Разбитым. Постаревшим на десять лет за последние десять минут.
И я знаю, что это моя вина.
— Глеб, я... — начинаю я, но голос предательски дрожит.
— Не надо, — перебивает он, подняв руку. Его пальцы трясутся. — Не надо лгать. Не сейчас. Пожалуйста. Я заслужил хотя бы честность после... после этого цирка.
Я закрываю глаза. В голове пустота. Нет, не пустота — там эхо слов Макара, которые звучат снова и снова, как проклятая мантра: "Ты не любишь Глеба. Ты любишь меня".
Правда. Он сказал правду перед всеми этими людьми. Выставил напоказ то, что я так тщательно прятала даже от себя.
— Я не знаю, что сказать, — признаюсь я, наконец, открывая глаза.
Глеб смеётся. Горько, без радости, почти истерично.
— Ты знаешь, — говорит он, отступая на шаг. — Ты прекрасно знаешь. Ты просто боишься. Боишься признать, что всё это время ты...
Он замолкает, проводит рукой по лицу. Я вижу, как он борется с собой. Пытается не сломаться. Не закричать. Не ударить кулаком в стену.
— Как давно? — спрашивает он тихо, и этот тихий голос страшнее любого крика. — Как давно ты... с ним?
— Это не то, что ты думаешь...
— Не смей! — взрывается он, и я вздрагиваю. — Не смей говорить мне, что я думаю! Я видел, как ты на него смотрела. Я видел, как он на тебя смотрел. Весь проклятый зал это видел!
Слёзы жгут глаза, но я не позволяю им пролиться.
— Между нами ничего не было, — говорю я. — Физически. Мы не...
— А это важно? — перебивает Глеб. — Важно ли, что ты не переспала с ним, если ты думала о нём, когда была со мной? Когда я целовал тебя? Когда делал тебе предложение?
Каждое его слово — как удар ножом. Потому что он прав. Боже, он так чертовски прав.
— Я не хочу тебя терять, — шепчу я, и это чистая правда. Я не хочу терять Глеба. Он — мой якорь, моя безопасность, моё спокойствие.
Но Макар — мой огонь. Моя буря. Мой хаос.
— Но ты уже потеряла, — отвечает Глеб, и в его голосе окончательность приговора. — Ты потеряла меня в тот момент, когда позволила ему войти в свою голову. В своё сердце.
Я хочу возразить. Сказать, что это не так. Что я выбираю его, Глеба. Что Макар — это ошибка, наваждение, временное помутнение рассудка.
Но я не могу. Потому что он прав.
— Глеб, пожалуйста... — начинаю я, протягивая руку, но он отшатывается, как от удара.
— Не прикасайся ко мне, — его голос ломается. — Просто... не надо.
Мы стоим в этом пустом коридоре, и между нами пропасть. Я вижу, как рушится всё, что мы строили последнее время. Все планы, все мечты, вся наша тщательно выстроенная жизнь — всё летит к чертям.
И самое страшное: часть меня чувствует облегчение.
Внезапно дверь зала распахивается с таким грохотом, что мы оба вздрагиваем. Оттуда выходит Макар, и моё сердце пропускает удар.
За ним — Ева, которая цепляется за его руку, как будто боится, что он упадёт. Или сбежит. Её лицо красное, глаза блестят от слёз или ярости — не разобрать.
— Макар, стой! — кричит она, но он не останавливается. — Ты не можешь просто уйти после того, что сделал!
— Могу, — бросает он через плечо, продолжая идти. — И ухожу.
Она говорит что-то ещё, но он не слушает. Его взгляд скользит по коридору — и останавливается на мне.
Наши глаза встречаются.
В его взгляде буря. Гнев. Страсть. Боль. Торжество. Отчаяние. Всё смешалось, и я не могу разобрать, что он чувствует. Но я знаю одно: он не отведёт взгляд. Как будто мы связаны невидимой нитью, и ничто не может её разорвать. Даже расстояние. Даже Глеб, стоящий рядом со мной. Даже Ева, повисшая на его руке.
Время замирает. Я слышу только своё дыхание и стук собственного сердца.
Ева замечает, куда он смотрит, и её лицо искажается от ревности. Она следует за его взглядом, видит меня — и в её глазах вспыхивает ненависть.
— Конечно, — шипит она, крепче хватая Макара за руку. — Всегда эта сука. Всегда она!
— Ева, заткнись, — бросает Макар, не сводя с меня глаз.
— Не смей мне указывать! — кричит она, тянет его к себе. — Ты только что устроил скандал на всю страну из-за неё! Из-за этой... этой...
— Осторожнее с выбором слов, — предупреждает Макар, и в его голосе появляются стальные нотки.
Но Ева не слушает. Она срывается с места и идёт прямо ко мне.
— Ты довольна? — спрашивает Ева, останавливаясь в метре от меня. Её голос звучит, как скрежет ножа по стеклу. — Ты разрушила мою жизнь. Его репутацию. И свою помолвку, кстати.
— Я ничего не делала, — отвечаю я холодно, хотя внутри всё дрожит.
— Ты здесь! — кричит она. — Это уже слишком много!
— Ева, хватит, — Макар оказывается рядом. Он хватает её за плечо, разворачивает к себе. — Уходи. Сейчас же.
— Почему я должна уходить? — она истерично смеётся. — Я ничего не сделала! Это ты устроил этот цирк! Это ты признался в любви к женщине, которая даже не выбрала тебя!
Последняя фраза повисает в воздухе, как приговор.
Макар бледнеет. Его челюсть напрягается так сильно, что я боюсь, он сломает зубы.
— Убирайся, — говорит он тихо, опасно тихо. — Пока я не сделал то, о чём потом пожалею.
Ева открывает рот, чтобы ответить, но что-то в его взгляде останавливает её. Она бросает последний полный яда взгляд на меня — и уходит, громко стуча каблуками по каменному полу.
Теперь нас трое. Я, Макар и Глеб. Треугольник, который должен был остаться тайной, но стал достоянием общественности.
— Ну что, — Глеб первым нарушает тишину. Его голос звучит устало, безжизненно. — Доволен, Вересов? Получил, что хотел?
Макар переводит взгляд на него. Впервые за всё это время он смотрит на Глеба — действительно смотрит, а не просто отмечает его присутствие.
— Нет, — отвечает он честно. — Не доволен.
— Тогда зачем? — спрашивает Глеб, и в его голосе появляются нотки отчаяния. — Зачем весь этот спектакль? Зачем всё разрушать?
Макар молчит несколько секунд. Потом говорит:
— Потому что я не могу больше смотреть, как она себя убивает. Как притворяется счастливой, когда на самом деле умирает внутри.
— Это не твоё дело! — взрывается Глеб.
— Когда я люблю её — это моё дело.
— Ты не любишь её, — Глеб делает шаг вперёд, и я вижу, как его руки сжимаются в кулаки. — Ты одержим ею. Это не одно и то же.
— Может быть, — соглашается Макар. — Но я хотя бы не заставляю её быть тем, кем она не является.
— А ты знаешь, кто она? — Глеб горько смеётся. — Ты знаешь её страхи? Её мечты? Знаешь, что она не может заснуть без света в коридоре? Что у неё аллергия на орехи? Что она плачет, когда смотрит старые фильмы с мамой?
Каждый вопрос — как пощёчина. И я вижу, как Макар напрягается, потому что он этого не знает. Он знает другую меня. Страстную. Дикую. Свободную. Но не эту. Не домашнюю, уязвимую, простую.
— Нет, — признаёт Макар. — Не знаю. Но я знаю, что она чувствует, когда смотрит на меня. И это важнее.
— Хватит! — кричу я, не выдерживая. — Хватит говорить обо мне так, как будто меня здесь нет!
Оба поворачиваются ко мне. Два таких разных мужика. Два таких разных выбора.
Глеб — безопасность, стабильность, спокойствие. Жизнь по плану. Предсказуемая, надёжная, комфортная.
Макар — хаос, страсть, огонь. Жизнь на грани. Непредсказуемая, опасная, захватывающая.
— Я не могу, — шепчу я. — Я не могу выбирать прямо сейчас. Не так. Не здесь.
— Тогда когда? — спрашивает Макар, и в его голосе отчаяние. — Через год? Через десять лет? Когда ты родишь ему детей и окончательно погребёшь себя в этой могиле, которую называешь "правильной жизнью"?
— Заткнись, — шипит Глеб. — Ты не имеешь права...
— Я имею право! — взрывается Макар. — Потому что люблю её! Потому что готов дать ей то, что ты никогда не сможешь дать!
— И что же это? — насмехается Глеб. — Скандалы? Публичные унижения? Жизнь в постоянном напряжении?
— Свободу, — отвечает Макар просто. — Быть собой.
Тишина.
Эти два слова разрезают воздух, как нож.
И я понимаю: он прав. С Макаром я могу быть собой. Настоящей. Без масок. Без притворства.
Но с Глебом я в безопасности. Защищена. Любима.
— Мне нужно уйти, — говорю я внезапно. — Мне нужно побыть одной.
— Кира... — начинает Глеб.
— Пожалуйста, — перебиваю я. — Пожалуйста, просто... дайте мне время.
Я не жду ответа. Просто разворачиваюсь и иду прочь по коридору. К выходу. На свежий воздух. Подальше от них обоих.
Мы выходим из здания — точнее, я выхожу, а Глеб следует за мной на расстоянии нескольких шагов. Холодный апрельский ветер бьёт в лицо, треплет волосы, врывается под платье. Я вдыхаю воздух жадно, как будто всё это время задыхалась, пытаясь успокоиться.
Но это не помогает. Ничего не помогает. Всё внутри меня горит. Как будто я проглотила огонь, и теперь он пожирает меня изнутри, превращая в пепел всё, чем я была.
Глеб останавливается рядом, но не прикасается ко мне. Просто стоит. Молчит. И это молчание тяжелее любых слов.
— Кира, — говорит он, наконец, и его голос ломается. — Я не могу так больше.
Я медленно поворачиваюсь к нему. Вижу, как он борется с собой. Как пытается сохранить достоинство, хотя его разрывает на части. Как сжимает челюсти, чтобы не заплакать.
— Я не могу бороться с призраком, — продолжает он, и каждое слово даётся ему с трудом. — Я не могу бороться с тем, кого нет рядом, но кто всегда между нами. В твоих мыслях. В твоём сердце.
— Глеб...
— Позволь мне закончить, — перебивает он мягко. — Пожалуйста.
Я киваю, не доверяя своему голосу.
— Я люблю тебя, — говорит он, и слезы, наконец, катятся по его щекам. — Боже, как я тебя люблю. Больше, чем думал, что способен кого-то любить. Ты была... ты была моим светом. Моей надеждой. Моим будущим.
Он делает паузу, вытирает слёзы тыльной стороной ладони.
— Но я не могу быть с тобой, если ты не со мной. Не полностью. Не всем сердцем. Я не могу делить тебя с ним. С его тенью. С воспоминаниями о том, что между вами было или могло быть.
Слёзы подступают к моим глазам. Я моргаю, пытаясь их сдержать, но они прорываются — горячие, горькие, безжалостные.
— Прости меня, — шепчу я. — Господи, Глеб, прости.
— За что? — он печально улыбается. — За то, что влюбилась не в того человека? За то, что пыталась заставить себя чувствовать то, что не чувствовала?
— За то, что причинила тебе боль.
— Знаешь, что самое худшее? — спрашивает он. — Я всегда знал. В глубине души. Я видел, как ты смотришь в пустоту иногда. Как улыбаешься, но глаза остаются грустными. Как откликаешься на моё "люблю тебя" с задержкой на эту крошечную паузу, в которой ты заставляешь себя ответить правильно.
Его слова разбивают меня на части.
— Но я думал, — продолжает он, — что со временем это пройдёт. Что ты забудешь его. Что я смогу сделать тебя счастливой, если буду достаточно стараться.
— Ты делал меня счастливой, — говорю я сквозь слёзы. — Клянусь, ты делал.
— Нет, — качает головой Глеб. — Я делал тебя комфортной. Защищённой. Стабильной. Но не счастливой. Не по-настоящему.
Он делает шаг назад, и я чувствую, как между нами растёт пропасть.
— Я хочу, чтобы ты знала: я не злюсь на тебя, — говорит он. — Я зол на себя. За то, что убедил себя в том, что этого достаточно.
— Глеб, не уходи, — шепчу я, протягивая руку. — Пожалуйста.
Но он уже поворачивается. Направляется к машине. Я смотрю, как он идёт — прямая спина, твёрдая походка. Он не оглядывается. Садится в машину. Заводит двигатель.
И уезжает.
Я стою на тротуаре и смотрю, как машина поворачивает за угол и исчезает. И понимаю: я только что потеряла лучшего человека в своей жизни.
Навсегда.
Я остаюсь одна на пустом тротуаре перед конгресс-холлом. Ветер дует сильнее, и я обнимаю себя, пытаясь согреться. Но холод внутри. Он пронизывает до костей, до самой души, и не уходит.
Вокруг меня проходят люди — кто-то торопится на работу, кто-то болтает по телефону, кто-то смеётся. Жизнь продолжается. Мир вращается. Только моя реальность рухнула.
Я достаю телефон дрожащими руками. Нахожу имя Макара в контактах. Палец замирает над экраном. Я хочу написать ему. Сказать что-то. Спросить, зачем он это сделал. Обвинить его в разрушении моей жизни. Или поблагодарить за освобождение — не знаю, что именно.
Но что я могу сказать после всего, что произошло? Какие слова подберу для описания этого хаоса, в который превратилась моя жизнь за последний час?
Я убираю телефон обратно в сумку. Поднимаю голову. Вижу своё отражение в стеклянной двери здания напротив. Бледное лицо. Растрепанные волосы. Размазанная тушь под глазами. Платье, которое должно было быть моим "доспехом победительницы", теперь выглядит просто как тряпка на вешалке.
Я выгляжу разбитой. Как будто меня только что разорвали на части. И собрали обратно неправильно — все детали на местах, но что-то фундаментально сломано внутри.
И я знаю: хуже всего не скандал. Не то, что обо мне теперь будут говорить в офисах, барах и кухнях по всему городу. Не то, что видео с этой конференции уже набирает миллионы просмотров в интернете. Не то, что моя карьера, возможно, закончена. Не то, что я потеряла Глеба — лучшего человека, который когда-либо любил меня.
