— Помню, — голос хриплый. — Но это было так давно...
— Было. И может быть снова. Если мы захотим.
— А если мы просто изменились? Если стали другими людьми?
— Тогда познакомимся заново, — отвечаю я. — Как будто встречаемся впервые.
Руслан сжимает мою руку сильнее. В его глазах что-то меняется — страх отступает, уступая место осторожной надежде.
— А ты хочешь? — спрашивает он. — После всего, что я тебе сделал? После всех слов, всех обид?
Я закрываю глаза и пытаюсь прислушаться к своему сердцу. Что там? Любовь? Привычка? Страх одиночества? Или всё вместе?
— Хочу попробовать, — отвечаю я честно. — Хочу понять, остался ли там, глубоко внутри, хотя бы кусочек того, что было между нами.
— А если нет?
— Тогда мы расстанемся. Но по-человечески. Без войны, без ненависти. Ради Савелия и ради памяти о том, что когда-то было.
Он молчит долго, очень долго. Потом медленно поднимает наши сцепленные руки и прижимает к своей щеке.
— Мне страшно, — признается он тихо. — Страшно поверить, что может получиться. И ещё страшнее — что не получится.
— Мне тоже страшно, — говорю я. — Но знаешь что? Я устала бояться. Устала злиться. Устала быть несчастной.
— А я устал делать несчастной тебя.
В этих простых словах — больше искренности, чем во всех наших скандалах за последние месяцы.
Звонок в дверь прерывает нас. Я вздрагиваю и отпускаю руку мужа. Наши пальцы расцепляются медленно, словно не хотят терять эту хрупкую связь.
— Он приехал раньше, — говорю я, глядя на часы. — Всего половина одиннадцатого.
— Может, не спал всю ночь, как и мы, — предполагает Руслан. — Может, переживал.
Господи, конечно, он переживал. Пока мы тут воевали друг с другом, наш сын мучился в неизвестности. Какие же мы эгоисты. Как мы могли думать только о своих обидах, забыв о том, что разрываем детскую душу пополам?
Звонок повторяется — настойчиво, но не агрессивно. Словно Савелий не уверен, что его ждут.
— Иду! — кричу я в сторону двери, а сама смотрю на Руслана. — Готов?
— А можно ли быть готовым к такому разговору? — отвечает он вопросом на вопрос.
Мы идём к двери вместе, плечом к плечу. Впервые за месяцы — как единое целое, а не как противники. И это ощущение одновременно пугает и согревает.
Руслан поворачивает замок, и дверь распахивается. Савелий стоит на пороге с небольшим рюкзаком за плечами. Лицо серьёзное, взгляд изучающий — словно старик, а не одиннадцатилетний мальчишка. В глазах читается настороженность, готовность к новым ударам. Такой взгляд не должен быть у ребёнка. Мы это сделали. Мы научили его не доверять собственным родителям.
— Привет, — говорит он осторожно, словно проверяет, безопасно ли говорить. Голос тихий, почти шёпот.
— Привет, солнце, — отвечаю я и протягиваю руки для объятия.
Он идёт ко мне, но медленно, словно ожидая подвоха. Когда обнимаю его, чувствую, как напряжено его маленькое тело. Он откликается на объятие, но без былой непосредственности. Тело готово отпрыгнуть в любой момент, если начнётся очередной скандал.
— Как дела, сын? — спрашивает Руслан, и я слышу, как он старается сделать голос мягким, обычным.
Он молча берёт у Савелия рюкзак. В этом простом жесте — попытка вернуться к нормальным отцовским обязанностям. Попытка показать, что он всё ещё папа, а не чужой дядя, который иногда появляется в доме.
— Нормально, — пожимает плечами Савелий. — А у вас?
Вопрос ребёнка повисает в воздухе тяжёлым грузом. Мы переглядываемся с Русланом. Начинается самый важный разговор в нашей семье. Возможно, последний шанс всё исправить.
— У нас... сложно, — честно отвечаю я. — Но мы хотим это исправить.
— Правда? — в голосе сына звучит осторожная надежда, смешанная со страхом поверить.
— Правда, — подтверждает Руслан. — Но сначала нужно поговорить.
— Проходи, поешь сначала, — предлагаю я. — Потом поговорим как следует.
Савелий снимает куртку и вешает на крючок. Движения автоматические, но я замечаю, как он оглядывается — ищет признаки недавней ссоры. Разбитые вещи, следы скандала. К счастью, кухня выглядит мирно.
— Мам, — останавливается он посреди коридора и поворачивается ко мне. — Вы больше не ругаетесь?
Прямой вопрос застаёт врасплох. Дети всегда чувствуют атмосферу лучше взрослых. Им не нужны слова — они читают напряжение в воздухе, слышат интонации, видят микрожесты.
— Пока нет, — отвечаю я честно. — Мы пытаемся говорить спокойно.
— А будете? — в этом вопросе — весь его страх. Страх, что хрупкое перемирие родителей снова разрушится.
— Не знаем, — признается Руслан, и я благодарна ему за честность. — Надеемся, что нет. Очень надеемся.
— Хорошо, — кивает Савелий, но я вижу, что он не до конца верит нашим словам. — Я проголодался.
В кухне я достаю из холодильника всё, что может понравиться сыну. Колбасу, сыр, его любимое варенье. Руки трясутся — от волнения или от усталости, не знаю. Хочется накормить его, побаловать, показать, что он любимый и желанный. Хочется загладить хотя бы малую часть вины.
Савелий садится за стол и ест молча, но я чувствую, как он исподтишка наблюдает за нами. Смотрит, как мы сидим, как разговариваем, какая дистанция между нами. Ищет подвохи и ловушки. Умный мальчишка. Слишком умный для своих лет. Мы заставили его повзрослеть раньше времени.
— Хочешь ещё чаю? — спрашиваю я, хотя его чашка ещё полная.
— Нет, спасибо, — отвечает он, не поднимая глаз от тарелки.
Руслан наливает ему сок — апельсиновый, который Савелий любит с детства. И я замечаю, как осторожно сын реагирует на этот простой отцовский жест. Поднимает глаза, словно проверяет: а не притворство ли это? Не подготовка ли к очередному удару?
— Спасибо, пап, — говорит он тихо, и в этом «спасибо» слышится такая благодарность, словно отец подарил ему не стакан сока, а весь мир.
Боже мой. Мы довели ребёнка до того, что он благодарит за самые обычные проявления родительской заботы. Что мы наделали?
— Савелий, — начинает Руслан, когда сын заканчивает с бутербродами. — Нам нужно с тобой серьёзно поговорить.
Савелий кладёт недоеденный бутерброд обратно на тарелку. Спина выпрямляется, плечи напрягаются — он готовится к плохим новостям.
— О разводе? — спрашивает он спокойно.
Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности. Этого слова мы в его присутствии не произносили никогда. Откуда он знает?
— Откуда ты...
— Мам, я же не глухой, — перебивает он меня. — Все эти месяцы вы только и делали, что ругались. Папа съехал из дома. Ты плакала по ночам. Думаешь, я дурак?
Его слова больно бьют по сердцу. Мы, как могли, пытались скрыть от него самое страшное, а он всё видел, всё слышал. Впитывал нашу боль, как губка.
— И потом, — продолжает Савелий, глядя то на меня, то на отца, — все мои друзья знают это слово. У половины класса родители в разводе.
— Не дурак, — мягко говорит Руслан. — Ты очень умный мальчик. Умнее, чем нам хотелось бы. Но и не взрослый пока. Есть вещи, которые ты можешь не понимать...
— Например? — Савелий смотрит на отца прямо, без вызова, но твёрдо. В его взгляде — требование честности.
— Например, то, что взрослые люди иногда перестают понимать друг друга, — отвечаю я осторожно. — И тогда им приходится принимать сложные решения.
— Типа развода?
— Типа развода, — подтверждаю я. — Но есть ещё один вариант.
Савелий насторожённо смотрит на меня. В его глазах мелькает что-то — надежда? Или страх очередного обмана?
— Какой?
— Мы можем попробовать всё исправить, — говорит Руслан, и я слышу, как дрожит его голос. — Попробовать стать снова семьёй. Настоящей семьёй.
— Как раньше? — спрашивает Савелий, и в этих двух словах — всё его детское желание вернуть безопасный мир, где родители любят друг друга.
— Не как раньше, — честно отвечаю я. — Раньше мы делали вид, что всё хорошо. А теперь хотим, чтобы действительно было хорошо.
— А если не получится?
Молчание повисает тяжело. Сын ждёт ответа, и я понимаю — от нашей честности зависит очень многое. Если соврём сейчас, он не поверит нам никогда.
— Тогда разведёмся, — честно отвечает Руслан. — Но спокойно. Без ссор и скандалов. И ты будешь жить с нами обоими — просто в разных домах.
— А вы перестанете ненавидеть друг друга?
Вопрос застаёт меня врасплох. Я переглядываюсь с Русланом.
— Мы не ненавидим друг друга, — говорю я медленно. — Мы... потерялись. Забыли, как быть семьёй.
— Но хотим вспомнить, — добавляет Руслан.
Савелий молчит, обдумывая услышанное. Его лицо серьёзно, по-взрослому сосредоточено. Такое выражение не должно быть у одиннадцатилетнего ребёнка. Мы украли у него беззаботное детство.
— А я могу сказать, чего хочу? — спрашивает он, наконец.
— Конечно, — киваю я. — Твоё мнение для нас очень важно. Самое важное.
— Я хочу целую семью, — говорит он просто, и эти слова пробивают меня насквозь. — Хочу, чтобы мы все жили вместе, как раньше. Хочу, чтобы вы не ругались и не делили меня между собой, как игрушку.
Последние слова особенно больно ранят. Он чувствовал себя игрушкой, которую мы перетягивали. Боже мой.
— Хочу, чтобы папа опять читал мне на ночь, — продолжает Савелий, и голос чуть дрожит. — Как раньше. «Гарри Поттера» или что-нибудь про космос.
Руслан сглатывает. Я помню, как он читал сыну каждый вечер, делая разные голоса для персонажей. Когда это кончилось?
— Хочу, чтобы мы опять ездили на дачу к бабушке с дедушкой все вместе, — продолжает сын, и голос становится всё тише. — Чтобы папа учил меня чинить велосипед. Чтобы мама рисовала мне смешные картинки. Чтобы мы жарили шашлыки и играли в футбол.
Слёзы подступают к горлу. Каждое его слово — как удар. Он помнит всё лучшее из нашей семейной жизни и хочет этого обратно.
— Чтобы мы были нормальной семьёй, — заканчивает он. — Как у других. Чтобы я не боялся приглашать друзей домой, потому что вы можете поругаться.
Руслан сжимает кулаки, пытаясь сдержать эмоции. По его щеке катится одинокая слеза.
— А ещё, — добавляет Савелий совсем тихо, — хочу, чтобы вы снова любили друг друга. Как в тех фильмах, которые мы смотрели вместе. Чтобы вы обнимались и целовались, и чтобы я знал — мои родители счастливы.
Это уже слишком. Я не могу сдержать слёз. Встаю из-за стола и отворачиваюсь к окну, чтобы сын не видел, как я плачу.
— Мама? — голос Савелия полон беспокойства.
— Всё хорошо, солнце, — говорю я сквозь слёзы. — Просто мама очень тебя любит.
— Мы постараемся, — говорит Руслан, и голос предательски дрожит. — Мы очень постараемся дать тебе всё это.
— Постараемся, — эхом повторяю я, поворачиваясь к ним.
Савелий смотрит на нас ещё несколько секунд — на плачущую маму и растроганного папу. Затем медленно кивает:
— Хорошо. Я буду ждать.
В этих словах — и надежда, и предупреждение. Ребёнок даёт нам шанс, но если мы его не используем, он, вряд ли, даст нам второй. И мы это прекрасно понимаем.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Не развод, а война" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Полдень пробивается сквозь кухонные занавески тусклыми серыми лучами. За окном холодный декабрьский свет заливает двор, а капли от вчерашнего дождя ещё блестят на ветках, как забытые слёзы. Всё вокруг застыло в ожидании зимы — и мы тоже.
После разговора с Савелием мы сидим за кухонным столом, где час назад я почти согласилась дать нашему браку последний шанс. Почти.
Руслан допивает уже остывший кофе, его пальцы барабанят по кружке нервным ритмом. Я смотрю на эти руки — когда-то они знали каждый сантиметр моего тела, а теперь кажутся чужими. Господи, как же всё изменилось.
— Злата, — его голос тихий, осторожный, словно он боится спугнуть меня одним неверным словом. — О чём ты думаешь?
— О том, что мы идиоты, — выдыхаю я, откидываясь на спинку стула. — Сидим тут, как два дурака, и пытаемся склеить разбитую вдребезги чашку.
— А может, не склеить, а купить новую? — в его глазах мелькает что-то похожее на надежду. — Начать с чистого листа?
Я смеюсь, но звук получается скрипучий, надломленный:
— Руслан, у нас есть сын. У нас есть двенадцать лет общей истории. Тут не получится просто взять и стереть всё, как мел с доски.
— Я и не предлагаю стирать. — Он наклоняется ко мне через стол, и я чувствую знакомый запах его дыхания. — Я предлагаю... переосмыслить. Взять то, что было хорошего, и построить на этом что-то новое.
Господи, как же он изменился. Где тот самоуверенный мужик, который четыре месяца назад заявил мне о разводе прямо перед гостями? Этот Руслан смотрит на меня с такой болью в глазах, что у меня перехватывает дыхание.
— А что было хорошего, Руслан? — спрашиваю я, и голос мой дрожит. — Давай честно. Что из наших двенадцати лет ты готов взять в новую жизнь?
Он молчит долго, слишком долго. Я уже готова встать и уйти — ну вот, опять тишина, опять он не может найти слов. Но потом он говорит:
— Помнишь, как мы выбирали обои для детской, когда ты была беременна Савелием?
Я киваю. Конечно, помню. Мы целый день мотались по магазинам, спорили из-за каждого рисунка.
— Ты хотела в полоску, а я настаивал на звёздочках. — Руслан улыбается, и на лице у него появляются те морщинки возле глаз, которые я когда-то так любила. — И мы в итоге купили обои с кораблями, потому что продавщица сказала, что они универсальные.
— И что с того? — буркаю я, хотя в груди уже что-то теплеет.
— А то, что мы тогда были командой. — Его голос становится серьёзным. — Мы спорили, да. Но мы искали решение вместе. А потом...
— Потом ты стал принимать все решения сам, — заканчиваю я за него. — Даже о том, что наш брак окончен.
Он вздрагивает, словно я дала ему пощёчину.
— Да, — говорит он тихо. — И это была моя самая большая ошибка.
Я резко встаю из-за стола, стул скрипит по полу. Мне нужно двигаться, а то задохнусь от этой давящей атмосферы признаний и надежд.
— Знаешь, что самое смешное? — говорю я, подходя к окну. — Я до сих пор злюсь на тебя не за то, что ты хотел развестись. А за то, как ты это сделал.
— Злата...
— Нет, дай мне договорить! — разворачиваюсь я к нему лицом, и все накопившиеся за месяцы эмоции прорываются наружу. — Ты решил за нас двоих! Ты даже не дал мне шанса понять, что происходит, что не так, что можно исправить!
— Я думал, что так будет лучше...
— Для кого лучше?! — говорю я. — Для тебя? Да, наверное, так проще — рубануть с плеча и свалить всю ответственность на меня!
Руслан встаёт тоже, его лицо становится жёстким:
— Я не сваливал на тебя ответственность!
— Не сваливал? — смеюсь я истерично. — "Ты мне больше не нужна", "Я хочу другую женщину" — это что, по-твоему? Это честный разговор двух взрослых людей?
— Я пытался быть честным!
— Честным?! — мой голос чуть не срывается, но я вспоминаю, что мы пообещали Савелию. — Честно было бы сказать: "Злата, у нас проблемы, давай их обсудим". Честно было бы дать мне шанс что-то изменить!
— Было. И может быть снова. Если мы захотим.
— А если мы просто изменились? Если стали другими людьми?
— Тогда познакомимся заново, — отвечаю я. — Как будто встречаемся впервые.
Руслан сжимает мою руку сильнее. В его глазах что-то меняется — страх отступает, уступая место осторожной надежде.
— А ты хочешь? — спрашивает он. — После всего, что я тебе сделал? После всех слов, всех обид?
Я закрываю глаза и пытаюсь прислушаться к своему сердцу. Что там? Любовь? Привычка? Страх одиночества? Или всё вместе?
— Хочу попробовать, — отвечаю я честно. — Хочу понять, остался ли там, глубоко внутри, хотя бы кусочек того, что было между нами.
— А если нет?
— Тогда мы расстанемся. Но по-человечески. Без войны, без ненависти. Ради Савелия и ради памяти о том, что когда-то было.
Он молчит долго, очень долго. Потом медленно поднимает наши сцепленные руки и прижимает к своей щеке.
— Мне страшно, — признается он тихо. — Страшно поверить, что может получиться. И ещё страшнее — что не получится.
— Мне тоже страшно, — говорю я. — Но знаешь что? Я устала бояться. Устала злиться. Устала быть несчастной.
— А я устал делать несчастной тебя.
В этих простых словах — больше искренности, чем во всех наших скандалах за последние месяцы.
Звонок в дверь прерывает нас. Я вздрагиваю и отпускаю руку мужа. Наши пальцы расцепляются медленно, словно не хотят терять эту хрупкую связь.
— Он приехал раньше, — говорю я, глядя на часы. — Всего половина одиннадцатого.
— Может, не спал всю ночь, как и мы, — предполагает Руслан. — Может, переживал.
Господи, конечно, он переживал. Пока мы тут воевали друг с другом, наш сын мучился в неизвестности. Какие же мы эгоисты. Как мы могли думать только о своих обидах, забыв о том, что разрываем детскую душу пополам?
Звонок повторяется — настойчиво, но не агрессивно. Словно Савелий не уверен, что его ждут.
— Иду! — кричу я в сторону двери, а сама смотрю на Руслана. — Готов?
— А можно ли быть готовым к такому разговору? — отвечает он вопросом на вопрос.
Мы идём к двери вместе, плечом к плечу. Впервые за месяцы — как единое целое, а не как противники. И это ощущение одновременно пугает и согревает.
Руслан поворачивает замок, и дверь распахивается. Савелий стоит на пороге с небольшим рюкзаком за плечами. Лицо серьёзное, взгляд изучающий — словно старик, а не одиннадцатилетний мальчишка. В глазах читается настороженность, готовность к новым ударам. Такой взгляд не должен быть у ребёнка. Мы это сделали. Мы научили его не доверять собственным родителям.
— Привет, — говорит он осторожно, словно проверяет, безопасно ли говорить. Голос тихий, почти шёпот.
— Привет, солнце, — отвечаю я и протягиваю руки для объятия.
Он идёт ко мне, но медленно, словно ожидая подвоха. Когда обнимаю его, чувствую, как напряжено его маленькое тело. Он откликается на объятие, но без былой непосредственности. Тело готово отпрыгнуть в любой момент, если начнётся очередной скандал.
— Как дела, сын? — спрашивает Руслан, и я слышу, как он старается сделать голос мягким, обычным.
Он молча берёт у Савелия рюкзак. В этом простом жесте — попытка вернуться к нормальным отцовским обязанностям. Попытка показать, что он всё ещё папа, а не чужой дядя, который иногда появляется в доме.
— Нормально, — пожимает плечами Савелий. — А у вас?
Вопрос ребёнка повисает в воздухе тяжёлым грузом. Мы переглядываемся с Русланом. Начинается самый важный разговор в нашей семье. Возможно, последний шанс всё исправить.
— У нас... сложно, — честно отвечаю я. — Но мы хотим это исправить.
— Правда? — в голосе сына звучит осторожная надежда, смешанная со страхом поверить.
— Правда, — подтверждает Руслан. — Но сначала нужно поговорить.
— Проходи, поешь сначала, — предлагаю я. — Потом поговорим как следует.
Савелий снимает куртку и вешает на крючок. Движения автоматические, но я замечаю, как он оглядывается — ищет признаки недавней ссоры. Разбитые вещи, следы скандала. К счастью, кухня выглядит мирно.
— Мам, — останавливается он посреди коридора и поворачивается ко мне. — Вы больше не ругаетесь?
Прямой вопрос застаёт врасплох. Дети всегда чувствуют атмосферу лучше взрослых. Им не нужны слова — они читают напряжение в воздухе, слышат интонации, видят микрожесты.
— Пока нет, — отвечаю я честно. — Мы пытаемся говорить спокойно.
— А будете? — в этом вопросе — весь его страх. Страх, что хрупкое перемирие родителей снова разрушится.
— Не знаем, — признается Руслан, и я благодарна ему за честность. — Надеемся, что нет. Очень надеемся.
— Хорошо, — кивает Савелий, но я вижу, что он не до конца верит нашим словам. — Я проголодался.
В кухне я достаю из холодильника всё, что может понравиться сыну. Колбасу, сыр, его любимое варенье. Руки трясутся — от волнения или от усталости, не знаю. Хочется накормить его, побаловать, показать, что он любимый и желанный. Хочется загладить хотя бы малую часть вины.
Савелий садится за стол и ест молча, но я чувствую, как он исподтишка наблюдает за нами. Смотрит, как мы сидим, как разговариваем, какая дистанция между нами. Ищет подвохи и ловушки. Умный мальчишка. Слишком умный для своих лет. Мы заставили его повзрослеть раньше времени.
— Хочешь ещё чаю? — спрашиваю я, хотя его чашка ещё полная.
— Нет, спасибо, — отвечает он, не поднимая глаз от тарелки.
Руслан наливает ему сок — апельсиновый, который Савелий любит с детства. И я замечаю, как осторожно сын реагирует на этот простой отцовский жест. Поднимает глаза, словно проверяет: а не притворство ли это? Не подготовка ли к очередному удару?
— Спасибо, пап, — говорит он тихо, и в этом «спасибо» слышится такая благодарность, словно отец подарил ему не стакан сока, а весь мир.
Боже мой. Мы довели ребёнка до того, что он благодарит за самые обычные проявления родительской заботы. Что мы наделали?
— Савелий, — начинает Руслан, когда сын заканчивает с бутербродами. — Нам нужно с тобой серьёзно поговорить.
Савелий кладёт недоеденный бутерброд обратно на тарелку. Спина выпрямляется, плечи напрягаются — он готовится к плохим новостям.
— О разводе? — спрашивает он спокойно.
Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности. Этого слова мы в его присутствии не произносили никогда. Откуда он знает?
— Откуда ты...
— Мам, я же не глухой, — перебивает он меня. — Все эти месяцы вы только и делали, что ругались. Папа съехал из дома. Ты плакала по ночам. Думаешь, я дурак?
Его слова больно бьют по сердцу. Мы, как могли, пытались скрыть от него самое страшное, а он всё видел, всё слышал. Впитывал нашу боль, как губка.
— И потом, — продолжает Савелий, глядя то на меня, то на отца, — все мои друзья знают это слово. У половины класса родители в разводе.
— Не дурак, — мягко говорит Руслан. — Ты очень умный мальчик. Умнее, чем нам хотелось бы. Но и не взрослый пока. Есть вещи, которые ты можешь не понимать...
— Например? — Савелий смотрит на отца прямо, без вызова, но твёрдо. В его взгляде — требование честности.
— Например, то, что взрослые люди иногда перестают понимать друг друга, — отвечаю я осторожно. — И тогда им приходится принимать сложные решения.
— Типа развода?
— Типа развода, — подтверждаю я. — Но есть ещё один вариант.
Савелий насторожённо смотрит на меня. В его глазах мелькает что-то — надежда? Или страх очередного обмана?
— Какой?
— Мы можем попробовать всё исправить, — говорит Руслан, и я слышу, как дрожит его голос. — Попробовать стать снова семьёй. Настоящей семьёй.
— Как раньше? — спрашивает Савелий, и в этих двух словах — всё его детское желание вернуть безопасный мир, где родители любят друг друга.
— Не как раньше, — честно отвечаю я. — Раньше мы делали вид, что всё хорошо. А теперь хотим, чтобы действительно было хорошо.
— А если не получится?
Молчание повисает тяжело. Сын ждёт ответа, и я понимаю — от нашей честности зависит очень многое. Если соврём сейчас, он не поверит нам никогда.
— Тогда разведёмся, — честно отвечает Руслан. — Но спокойно. Без ссор и скандалов. И ты будешь жить с нами обоими — просто в разных домах.
— А вы перестанете ненавидеть друг друга?
Вопрос застаёт меня врасплох. Я переглядываюсь с Русланом.
— Мы не ненавидим друг друга, — говорю я медленно. — Мы... потерялись. Забыли, как быть семьёй.
— Но хотим вспомнить, — добавляет Руслан.
Савелий молчит, обдумывая услышанное. Его лицо серьёзно, по-взрослому сосредоточено. Такое выражение не должно быть у одиннадцатилетнего ребёнка. Мы украли у него беззаботное детство.
— А я могу сказать, чего хочу? — спрашивает он, наконец.
— Конечно, — киваю я. — Твоё мнение для нас очень важно. Самое важное.
— Я хочу целую семью, — говорит он просто, и эти слова пробивают меня насквозь. — Хочу, чтобы мы все жили вместе, как раньше. Хочу, чтобы вы не ругались и не делили меня между собой, как игрушку.
Последние слова особенно больно ранят. Он чувствовал себя игрушкой, которую мы перетягивали. Боже мой.
— Хочу, чтобы папа опять читал мне на ночь, — продолжает Савелий, и голос чуть дрожит. — Как раньше. «Гарри Поттера» или что-нибудь про космос.
Руслан сглатывает. Я помню, как он читал сыну каждый вечер, делая разные голоса для персонажей. Когда это кончилось?
— Хочу, чтобы мы опять ездили на дачу к бабушке с дедушкой все вместе, — продолжает сын, и голос становится всё тише. — Чтобы папа учил меня чинить велосипед. Чтобы мама рисовала мне смешные картинки. Чтобы мы жарили шашлыки и играли в футбол.
Слёзы подступают к горлу. Каждое его слово — как удар. Он помнит всё лучшее из нашей семейной жизни и хочет этого обратно.
— Чтобы мы были нормальной семьёй, — заканчивает он. — Как у других. Чтобы я не боялся приглашать друзей домой, потому что вы можете поругаться.
Руслан сжимает кулаки, пытаясь сдержать эмоции. По его щеке катится одинокая слеза.
— А ещё, — добавляет Савелий совсем тихо, — хочу, чтобы вы снова любили друг друга. Как в тех фильмах, которые мы смотрели вместе. Чтобы вы обнимались и целовались, и чтобы я знал — мои родители счастливы.
Это уже слишком. Я не могу сдержать слёз. Встаю из-за стола и отворачиваюсь к окну, чтобы сын не видел, как я плачу.
— Мама? — голос Савелия полон беспокойства.
— Всё хорошо, солнце, — говорю я сквозь слёзы. — Просто мама очень тебя любит.
— Мы постараемся, — говорит Руслан, и голос предательски дрожит. — Мы очень постараемся дать тебе всё это.
— Постараемся, — эхом повторяю я, поворачиваясь к ним.
Савелий смотрит на нас ещё несколько секунд — на плачущую маму и растроганного папу. Затем медленно кивает:
— Хорошо. Я буду ждать.
В этих словах — и надежда, и предупреждение. Ребёнок даёт нам шанс, но если мы его не используем, он, вряд ли, даст нам второй. И мы это прекрасно понимаем.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Не развод, а война" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Глава 32: Я готова попробовать снова
Полдень пробивается сквозь кухонные занавески тусклыми серыми лучами. За окном холодный декабрьский свет заливает двор, а капли от вчерашнего дождя ещё блестят на ветках, как забытые слёзы. Всё вокруг застыло в ожидании зимы — и мы тоже.
После разговора с Савелием мы сидим за кухонным столом, где час назад я почти согласилась дать нашему браку последний шанс. Почти.
Руслан допивает уже остывший кофе, его пальцы барабанят по кружке нервным ритмом. Я смотрю на эти руки — когда-то они знали каждый сантиметр моего тела, а теперь кажутся чужими. Господи, как же всё изменилось.
— Злата, — его голос тихий, осторожный, словно он боится спугнуть меня одним неверным словом. — О чём ты думаешь?
— О том, что мы идиоты, — выдыхаю я, откидываясь на спинку стула. — Сидим тут, как два дурака, и пытаемся склеить разбитую вдребезги чашку.
— А может, не склеить, а купить новую? — в его глазах мелькает что-то похожее на надежду. — Начать с чистого листа?
Я смеюсь, но звук получается скрипучий, надломленный:
— Руслан, у нас есть сын. У нас есть двенадцать лет общей истории. Тут не получится просто взять и стереть всё, как мел с доски.
— Я и не предлагаю стирать. — Он наклоняется ко мне через стол, и я чувствую знакомый запах его дыхания. — Я предлагаю... переосмыслить. Взять то, что было хорошего, и построить на этом что-то новое.
Господи, как же он изменился. Где тот самоуверенный мужик, который четыре месяца назад заявил мне о разводе прямо перед гостями? Этот Руслан смотрит на меня с такой болью в глазах, что у меня перехватывает дыхание.
— А что было хорошего, Руслан? — спрашиваю я, и голос мой дрожит. — Давай честно. Что из наших двенадцати лет ты готов взять в новую жизнь?
Он молчит долго, слишком долго. Я уже готова встать и уйти — ну вот, опять тишина, опять он не может найти слов. Но потом он говорит:
— Помнишь, как мы выбирали обои для детской, когда ты была беременна Савелием?
Я киваю. Конечно, помню. Мы целый день мотались по магазинам, спорили из-за каждого рисунка.
— Ты хотела в полоску, а я настаивал на звёздочках. — Руслан улыбается, и на лице у него появляются те морщинки возле глаз, которые я когда-то так любила. — И мы в итоге купили обои с кораблями, потому что продавщица сказала, что они универсальные.
— И что с того? — буркаю я, хотя в груди уже что-то теплеет.
— А то, что мы тогда были командой. — Его голос становится серьёзным. — Мы спорили, да. Но мы искали решение вместе. А потом...
— Потом ты стал принимать все решения сам, — заканчиваю я за него. — Даже о том, что наш брак окончен.
Он вздрагивает, словно я дала ему пощёчину.
— Да, — говорит он тихо. — И это была моя самая большая ошибка.
Я резко встаю из-за стола, стул скрипит по полу. Мне нужно двигаться, а то задохнусь от этой давящей атмосферы признаний и надежд.
— Знаешь, что самое смешное? — говорю я, подходя к окну. — Я до сих пор злюсь на тебя не за то, что ты хотел развестись. А за то, как ты это сделал.
— Злата...
— Нет, дай мне договорить! — разворачиваюсь я к нему лицом, и все накопившиеся за месяцы эмоции прорываются наружу. — Ты решил за нас двоих! Ты даже не дал мне шанса понять, что происходит, что не так, что можно исправить!
— Я думал, что так будет лучше...
— Для кого лучше?! — говорю я. — Для тебя? Да, наверное, так проще — рубануть с плеча и свалить всю ответственность на меня!
Руслан встаёт тоже, его лицо становится жёстким:
— Я не сваливал на тебя ответственность!
— Не сваливал? — смеюсь я истерично. — "Ты мне больше не нужна", "Я хочу другую женщину" — это что, по-твоему? Это честный разговор двух взрослых людей?
— Я пытался быть честным!
— Честным?! — мой голос чуть не срывается, но я вспоминаю, что мы пообещали Савелию. — Честно было бы сказать: "Злата, у нас проблемы, давай их обсудим". Честно было бы дать мне шанс что-то изменить!
