Он морщится, как от зубной боли.
— Моя гордость чуть не убила нашу семью, — говорит он медленно. — К чёрту гордость.
— Легко сказать.
— Ты права, — кивает он. — Легко сказать, трудно сделать. Но я попробую.
Я отворачиваюсь, иду к холодильнику, открываю его и тупо смотрю на полки. Молоко, яйца, остатки вчерашнего ужина. Обычная жизнь в обычном холодильнике. А мы здесь решаем, будет ли у нас будущее.
— Знаешь, что меня больше всего бесит? — говорю я, не оборачиваясь. — То, что я всё ещё тебя люблю. После всего, что ты мне сделал.
— А меня больше всего бесит то, — отвечает он, — что я чуть не потерял единственного человека, который меня действительно знает.
Я закрываю холодильник, поворачиваюсь к нему.
— Знаю? Да я тебя вообще не знаю, оказывается. Думала, знаю, а ты раз — и с любовницей.
— Злата...
— Нет, — перебиваю я. — Давай сразу расставим точки над "и". Я не святая. Я злопамятная, мстительная сука, которая может припомнить тебе каждую мелочь через десять лет. Я буду проверять твои карманы, читать сообщения, сомневаться в каждом твоём слове. Ты к этому готов?
Он молчит долго, и я вижу, как напрягаются мышцы на его лице.
— Готов, — говорит он, наконец. — А ты готова к тому, что я буду периодически закрываться от тебя? Что буду говорить резкие слова, когда злюсь? Что не сразу научусь быть... таким, каким ты меня хочешь видеть?
— А какой я тебя хочу видеть?
— Живым, — отвечает он без колебаний. — Не каменным истуканом, который боится показать чувства.
Точно. Именно этого я и хочу.
— Руслан, — говорю я тихо, — я устала воевать. Так устала, что уже не помню, зачем мы начали эту войну.
— Я тоже устал, — кивает он. — Устал притворяться, что мне всё равно. Что я могу жить без тебя.
Мы смотрим друг на друга через кухню, и в этой тишине слышно всё: тиканье часов, шум ветра, биение наших сердец.
— Если мы попробуем, — говорю я медленно, — то сделаем это по-честному. Без игр, без манипуляций, без попыток переделать друг друга.
— Согласен.
— И если не получится — расстаёмся цивилизованно. Без войны, без попыток уничтожить друг друга.
— Согласен и на это.
— И Савелий превыше всего. Что бы между нами ни происходило, мы не втягиваем в это ребенка.
— Само собой.
Я делаю глубокий вдох. Кислород обжигает легкие, как будто я долго задерживала дыхание.
— А с чего мы начнём? — спрашиваю я. — С семейной терапии?
— Можем и с неё, — кивает он. — А можем просто попробовать разговаривать друг с другом. Честно разговаривать.
— О чем?
— О том, что нас бесит друг в друге. О том, чего мы боимся. О том, чего хотим.
Разговаривать. Честно разговаривать. Звучит просто, но я знаю, что это самое сложное.
— А если я скажу, что меня бесит твоя привычка решать за меня? — спрашиваю я.
— А я скажу, что меня бесит твоя привычка делать из мухи слона, — отвечает он спокойно.
— Видишь? Уже начинается, — смеюсь я, и смех выходит истерическим. — Мы не можем даже минуты поговорить без взаимных претензий.
— Ну, так давай учиться, — пожимает он плечами. — У нас есть время.
— А есть ли? — спрашиваю я. — Может, мы уже слишком много всего друг другу наговорили, чтобы это забыть?
— Забыть не получится, — соглашается он. — Но можно простить.
Простить. Вот оно, ключевое слово. Смогу ли я простить? И смогу ли простить себя за то, что снова верю ему?
— Руслан, — говорю я, и голос дрожит, — а что, если через полгода ты поймешь, что это было ошибкой? Что тебе снова хочется свободы?
— А что, если через полгода ты поймешь, что не можешь меня простить? — отвечает он вопросом на вопрос.
— Тогда мы честно друг другу об этом скажем.
— Вот видишь. Значит, есть смысл попробовать.
Я обхватываю себя руками, мне холодно, хотя в кухне тепло.
— А знаешь, чего я сейчас больше всего боюсь? — говорю я.
— Чего?
— Что поверю тебе снова. Открою сердце, стану уязвимой. А ты снова меня предашь.
Он делает шаг ко мне, ещё один. Останавливается в двух шагах.
— А я боюсь, что не смогу стать таким, каким ты меня хочешь видеть, — говорит он тихо. — Что разочарую тебя снова.
— Значит, мы оба боимся, — констатирую я.
— Значит, мы оба живые.
Мы молчим. Долго молчим. За окном уже почти ночь, скоро наступит новый день, приедет Савелий от бабушки с дедушкой и нужно будет делать вид, что у нас всё нормально. Хотя, что такое нормально в нашей ситуации?
— Это будет трудно, — говорю я, наконец, и это не вопрос, а утверждение.
— Знаю, — кивает он. — Но без тебя будет ещё труднее.
Мы так и просидели до ночи. За окном уже давно стемнело, где-то загорались и гасли огни в домах наших соседей, а мы всё говорили и говорили. О том, что было. О том, что могло бы быть. О том, что будет.
Кофе давно остыл в чашках, я даже забыла, когда в последний раз пила или ела что-то. Голова гудит от усталости и эмоций, но останавливаться нельзя. Слишком важен этот разговор.
— Злата, — говорит Руслан, потирая покрасневшие глаза, — нам нужно поговорить с Савелием.
Я киваю. Конечно, нужно. Мальчик за эти месяцы нашей войны пострадал больше всех. Видел, как мы ругаемся, как ненавидим друг друга, как пытаемся перетянуть его на свою сторону.
— Он стал таким... замкнутым, — говорю я тихо. — Раньше всё время что-то рассказывал, делился новостями из школы. А теперь приходит, здоровается и сразу к себе в комнату.
— Я знаю, — кивает Руслан.
Моё сердце сжимается от боли. Мой мальчик, мой умный, чуткий мальчик. Что мы с ним сделали?
— А что мы ему скажем? — спрашиваю я. — Что папа и мама помирились? Что теперь всё будет хорошо?
— Нет, — мотает головой Руслан. — Скажем правду. Что мы наделали ошибок. Что причинили друг другу и ему боль. Что хотим всё исправить, но не знаем, получится ли.
— Он же ребенок ещё.
— Ему одиннадцать, Злата. Он всё понимает. Может быть, даже лучше нас понимает, что происходит.
Я встаю, подхожу к окну. Во дворе горят фонари, и в их свете я вижу качели, на которых Савелий качался совсем недавно. Теперь они пустые, покачиваются от ветра.
— Помнишь, как он спрашивал, почему мы не разговариваем друг с другом? — говорю я. — А я ему соврала, сказала, что у взрослых бывают сложные периоды.
— Сложные периоды, — повторяет Руслан с горечью. — Четыре месяца ада - это сложный период.
— А что, если он нам не поверит? — поворачиваюсь я к мужу. — Что, если скажет: "Я уже не верю, что вы можете не ругаться"?
Руслан молчит долго, потирает лоб рукой.
— Тогда докажем ему делом, — говорит он наконец. — Не словами - делом.
Я возвращаюсь к столу, сажусь напротив него. Мы оба выглядим ужасно - измученные, с красными глазами, помятой одеждой. Но впервые за месяцы смотрим друг на друга без злости.
— Руслан, я очень устала, — признаюсь я. — Так устала, что уже не могу думать. Давай завтра поговорим с Савелием, когда он приедет. А продолжим утром, когда мозги проснутся.
Он кивает.
— Конечно. Ты права, нам нужно выспаться перед таким разговором.
Я встаю, но тут же понимаю проблему. Руслан живёт отдельно уже четыре месяца. А сейчас... что сейчас? Он остаётся? Уезжает?
— Ты... — начинаю я и замолкаю.
— Что?
— Ты можешь переночевать в гостевой, — выпаливаю я быстро. — Если хочешь. То есть не обязательно, если тебе неудобно, то...
— Злата, — перебивает он мягко. — Спасибо. Я бы хотел остаться.
Мы поднимаемся по лестнице молча. На втором этаже я останавливаюсь возле двери в гостевую комнату.
— Белье в шкафу, полотенца в ванной, — говорю я, как администратор в отеле. — Если что-то нужно...
— Злата.
— Что?
Он стоит совсем близко, и я чувствую знакомый запах его тела, смешанный с запахом усталости и сигаретного дыма.
— Спасибо, — говорит он просто. — За то, что даёшь нам шанс.
— Не благодари пока, — отвечаю я. — Может, завтра проснёшься и поймёшь, что это была ошибка.
— Не пойму, — качает он головой. — Ошибкой было потерять тебя. А не пытаться вернуть.
Я отворачиваюсь, чтобы он не видел слёз, которые снова наворачиваются на глаза.
— Спокойной ночи, Руслан.
— Спокойной ночи, Злата.
Я иду в свою спальню, в нашу бывшую спальню, где четыре месяца спала одна. Ложусь на свою половину кровати и смотрю в потолок.
Господи, что я наделала? Что мы наделали? И что будем делать завтра, когда проснёмся и поймём, что всё это не сон?
Завтра нам предстоит самый трудный разговор в жизни. Объяснить сыну, что мы хотим попробовать сохранить семью, но не обещать ему, что всё будет хорошо. Потому что мы сами не знаем, что будет.
За стеной слышу, как Руслан ворочается в гостевой постели. Наверное, ему тоже не спится. Наверное, он тоже думает о завтрашнем дне, о Савелии, о нас.
Я закрываю глаза и пытаюсь заснуть. Завтра будет новый день. Возможно, первый день нашей новой жизни. Или последний день наших попыток её спасти.
Время покажет.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Не развод, а война" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Рассвет крадётся в кухню через занавески, окрашивая всё в мягкие розовые тона. Я сижу за столом, обхватив руками чашку тёплого кофе, и смотрю на Руслана. Он молча намазывает масло на хлеб, руки у него дрожат — едва заметно, но я вижу. После стольких лет брака я знаю каждый его жест.
Утро после нашего разговора ощущается как похмелье — голова тяжелая, в груди тоскливо, а реальность кажется размытой. Словно мы проснулись в чужой жизни.
— Странно, — говорю я, и голос звучит хрипло после бессонной ночи. — Мы сидим тут, завтракаем, как будто ничего не было.
Руслан поднимает глаза. В них читается та же растерянность, что и во мне. Синяки под глазами выдают его бессонную ночь.
— А что должно быть? — спрашивает он. — Фанфары? Салют?
Я криво усмехаюсь.
— Да хоть что-то. Недавно ещё мы готовы были убить друг друга, а сегодня...
— Сегодня мы попробуем быть людьми, — перебивает он. — Хотя бы ради Савелия.
При упоминании сына что-то болезненно сжимается в груди. Господи, что мы с ним сделали? Как мы могли так безжалостно делить ребёнка между собой, словно игрушку?
— Он приедет около двенадцати, — напоминаю я. — Нужно решить, что говорить.
— Правду, — отвечает Руслан без колебаний. — Только правду. Никаких сказок про то, что у нас всё прекрасно.
Я встаю и подхожу к окну. На улице просыпается наш район — слышно, как хлопают двери машин, лают собаки, кричат дети. Обычное воскресенье. Только для нас оно может стать переломным.
За окном соседка вешает на морозные верёвки мокрые свитера — они застывают в ледяной дымке, как заколдованные. Уже декабрь, но снега всё нет — только серый, промозглый воздух, который кусает щёки. Обычная зимняя рутина: кто-то готовится к новой неделе, кто-то просто пьёт горячий чай, пытаясь обмануть холод. А мы сидим тут и пытаемся склеить осколки того, что когда-то называлось браком.
— А если он спросит, любим ли мы друг друга? — поворачиваюсь я к мужу. — Что скажешь?
Руслан замирает с куском хлеба в руке. Молчит долго, очень долго. Потом медленно кладёт еду обратно на тарелку.
— Не знаю, — признается он. — Сегодня я уверен, что любовь выжила. А ты?
Я возвращаюсь к столу и сажусь напротив. Между нами всего полметра, но кажется, что целая пропасть.
— Руслан, — начинаю я осторожно. — Может, дело не в том, любим мы друг друга или нет. Может, дело в том, что мы разучились это показывать?
Он поднимает на меня глаза — удивлённые, настороженные.
— Что ты имеешь в виду?
— Я помню, как ты смотрел на меня в роддоме, когда Савелий родился. Помню, как держал меня за руку, когда у мамы был инфаркт три года назад. Это была не жалость, Руслан. И не привычка.
— Злата...
— Дай мне договорить, — перебиваю я. — Мы оба наговорили лишнего. Мы оба причинили друг другу боль. Но под всей этой болью, под всей злостью... там что-то есть. Иначе нам не было бы так больно.
— Но я начал, — качает головой Руслан. — В день нашей годовщины, при гостях... Мать твою, какой же я придурок.
Странно слышать сейчас такое ругательство из его уст, хотя это успокаивает. Значит, не до конца ещё превратился в холодного чужака. Значит, есть в нём ещё что-то живое.
— Знаешь, что самое страшное? — продолжаю я. — Что мы друг друга не знаем. Двенадцать лет вместе, а я только вчера узнала, что ты меня боишься.
— А я узнал, что ты умеешь быть жестокой, — отвечает он. — Когда соврала про любовника... Господи, как же мне было больно.
— Мне тоже было больно, — признаюсь я. — Когда ты сказал, что хочешь развод. Когда выгнал меня из студии. Когда...
— Хватит, — перебивает он резко. — Мы можем до завтра перечислять, кто кого обидел.
Мы смотрим друг на друга, и в этом взгляде — вся правда наших отношений. Боль, непонимание, но и что-то ещё. Что-то, что заставляет меня не вставать и не уходить.
— Руслан, — начинаю я нерешительно. — А если мы действительно попробуем? Не для галочки, не из жалости к Савелию. А по-настоящему?
— Как по-настоящему? — в его голосе слышится отчаяние. — Как можно починить то, что разбито вдребезги?
— Не знаю. Может, не чинить, а построить заново? С чистого листа?
Руслан встаёт и начинает ходить по кухне. Его движения резкие, нервные — как у загнанного зверя.
— Злата, я же говорил тебе — я не умею любить. Я не умею быть близким. Каждый раз, когда ты пытаешься подойти ко мне слишком близко, я схожу с ума от страха и...
— И делаешь больно мне раньше, чем я сделаю больно тебе, — заканчиваю я за него. — Понимаю.
Я встаю и иду к нему. — Мы уже на дне, Руслан. Хуже некуда. Единственный путь отсюда — наверх.
Он останавливается и поворачивается ко мне. В его глазах мечется что-то дикое, отчаянное.
— А если я снова всё испорчу? Если не смогу? Если...
— Тогда хотя бы будем знать, что попробовали, — говорю я и протягиваю ему руку. — Дай мне руку.
Он смотрит на мою ладонь, словно это что-то опасное.
— Злата...
— Просто дай руку. Не бойся.
Медленно, будто через силу, он протягивает свою. Наши пальцы соприкасаются, и я чувствую, как он дрожит. Но не отпускает.
— Помнишь нашу первую встречу? — шепчу я. — На выставке. Ты стоял перед моей картиной с дождём и говорил, что никогда не видел такой грусти в красках.
— Помню, — его голос хриплый. — Ты была в том синем платье. И смеялась над моими попытками говорить об искусстве.
— А потом мы три часа сидели в кафе и болтали обо всём на свете.
— Ты рассказывала про своё детство. Про то, как рисовала мелками на асфальте и мечтала стать художницей.
— А ты — про отца. Про то, как боялся его разочаровать.
Мы стоим, держась за руки, и вспоминаем то время, когда мы были просто Златой и Русланом. Не мужем и женой с грузом взаимных претензий, а двумя людьми, которые нашли друг друга в огромном мире.
— Мы же когда-то любили друг друга, — шепчу я. — Помнишь? Ты говорил, что я — единственная, кто может заставить тебя смеяться. А я думала, что рядом с тобой могу горы свернуть.
— Моя гордость чуть не убила нашу семью, — говорит он медленно. — К чёрту гордость.
— Легко сказать.
— Ты права, — кивает он. — Легко сказать, трудно сделать. Но я попробую.
Я отворачиваюсь, иду к холодильнику, открываю его и тупо смотрю на полки. Молоко, яйца, остатки вчерашнего ужина. Обычная жизнь в обычном холодильнике. А мы здесь решаем, будет ли у нас будущее.
— Знаешь, что меня больше всего бесит? — говорю я, не оборачиваясь. — То, что я всё ещё тебя люблю. После всего, что ты мне сделал.
— А меня больше всего бесит то, — отвечает он, — что я чуть не потерял единственного человека, который меня действительно знает.
Я закрываю холодильник, поворачиваюсь к нему.
— Знаю? Да я тебя вообще не знаю, оказывается. Думала, знаю, а ты раз — и с любовницей.
— Злата...
— Нет, — перебиваю я. — Давай сразу расставим точки над "и". Я не святая. Я злопамятная, мстительная сука, которая может припомнить тебе каждую мелочь через десять лет. Я буду проверять твои карманы, читать сообщения, сомневаться в каждом твоём слове. Ты к этому готов?
Он молчит долго, и я вижу, как напрягаются мышцы на его лице.
— Готов, — говорит он, наконец. — А ты готова к тому, что я буду периодически закрываться от тебя? Что буду говорить резкие слова, когда злюсь? Что не сразу научусь быть... таким, каким ты меня хочешь видеть?
— А какой я тебя хочу видеть?
— Живым, — отвечает он без колебаний. — Не каменным истуканом, который боится показать чувства.
Точно. Именно этого я и хочу.
— Руслан, — говорю я тихо, — я устала воевать. Так устала, что уже не помню, зачем мы начали эту войну.
— Я тоже устал, — кивает он. — Устал притворяться, что мне всё равно. Что я могу жить без тебя.
Мы смотрим друг на друга через кухню, и в этой тишине слышно всё: тиканье часов, шум ветра, биение наших сердец.
— Если мы попробуем, — говорю я медленно, — то сделаем это по-честному. Без игр, без манипуляций, без попыток переделать друг друга.
— Согласен.
— И если не получится — расстаёмся цивилизованно. Без войны, без попыток уничтожить друг друга.
— Согласен и на это.
— И Савелий превыше всего. Что бы между нами ни происходило, мы не втягиваем в это ребенка.
— Само собой.
Я делаю глубокий вдох. Кислород обжигает легкие, как будто я долго задерживала дыхание.
— А с чего мы начнём? — спрашиваю я. — С семейной терапии?
— Можем и с неё, — кивает он. — А можем просто попробовать разговаривать друг с другом. Честно разговаривать.
— О чем?
— О том, что нас бесит друг в друге. О том, чего мы боимся. О том, чего хотим.
Разговаривать. Честно разговаривать. Звучит просто, но я знаю, что это самое сложное.
— А если я скажу, что меня бесит твоя привычка решать за меня? — спрашиваю я.
— А я скажу, что меня бесит твоя привычка делать из мухи слона, — отвечает он спокойно.
— Видишь? Уже начинается, — смеюсь я, и смех выходит истерическим. — Мы не можем даже минуты поговорить без взаимных претензий.
— Ну, так давай учиться, — пожимает он плечами. — У нас есть время.
— А есть ли? — спрашиваю я. — Может, мы уже слишком много всего друг другу наговорили, чтобы это забыть?
— Забыть не получится, — соглашается он. — Но можно простить.
Простить. Вот оно, ключевое слово. Смогу ли я простить? И смогу ли простить себя за то, что снова верю ему?
— Руслан, — говорю я, и голос дрожит, — а что, если через полгода ты поймешь, что это было ошибкой? Что тебе снова хочется свободы?
— А что, если через полгода ты поймешь, что не можешь меня простить? — отвечает он вопросом на вопрос.
— Тогда мы честно друг другу об этом скажем.
— Вот видишь. Значит, есть смысл попробовать.
Я обхватываю себя руками, мне холодно, хотя в кухне тепло.
— А знаешь, чего я сейчас больше всего боюсь? — говорю я.
— Чего?
— Что поверю тебе снова. Открою сердце, стану уязвимой. А ты снова меня предашь.
Он делает шаг ко мне, ещё один. Останавливается в двух шагах.
— А я боюсь, что не смогу стать таким, каким ты меня хочешь видеть, — говорит он тихо. — Что разочарую тебя снова.
— Значит, мы оба боимся, — констатирую я.
— Значит, мы оба живые.
Мы молчим. Долго молчим. За окном уже почти ночь, скоро наступит новый день, приедет Савелий от бабушки с дедушкой и нужно будет делать вид, что у нас всё нормально. Хотя, что такое нормально в нашей ситуации?
— Это будет трудно, — говорю я, наконец, и это не вопрос, а утверждение.
— Знаю, — кивает он. — Но без тебя будет ещё труднее.
Мы так и просидели до ночи. За окном уже давно стемнело, где-то загорались и гасли огни в домах наших соседей, а мы всё говорили и говорили. О том, что было. О том, что могло бы быть. О том, что будет.
Кофе давно остыл в чашках, я даже забыла, когда в последний раз пила или ела что-то. Голова гудит от усталости и эмоций, но останавливаться нельзя. Слишком важен этот разговор.
— Злата, — говорит Руслан, потирая покрасневшие глаза, — нам нужно поговорить с Савелием.
Я киваю. Конечно, нужно. Мальчик за эти месяцы нашей войны пострадал больше всех. Видел, как мы ругаемся, как ненавидим друг друга, как пытаемся перетянуть его на свою сторону.
— Он стал таким... замкнутым, — говорю я тихо. — Раньше всё время что-то рассказывал, делился новостями из школы. А теперь приходит, здоровается и сразу к себе в комнату.
— Я знаю, — кивает Руслан.
Моё сердце сжимается от боли. Мой мальчик, мой умный, чуткий мальчик. Что мы с ним сделали?
— А что мы ему скажем? — спрашиваю я. — Что папа и мама помирились? Что теперь всё будет хорошо?
— Нет, — мотает головой Руслан. — Скажем правду. Что мы наделали ошибок. Что причинили друг другу и ему боль. Что хотим всё исправить, но не знаем, получится ли.
— Он же ребенок ещё.
— Ему одиннадцать, Злата. Он всё понимает. Может быть, даже лучше нас понимает, что происходит.
Я встаю, подхожу к окну. Во дворе горят фонари, и в их свете я вижу качели, на которых Савелий качался совсем недавно. Теперь они пустые, покачиваются от ветра.
— Помнишь, как он спрашивал, почему мы не разговариваем друг с другом? — говорю я. — А я ему соврала, сказала, что у взрослых бывают сложные периоды.
— Сложные периоды, — повторяет Руслан с горечью. — Четыре месяца ада - это сложный период.
— А что, если он нам не поверит? — поворачиваюсь я к мужу. — Что, если скажет: "Я уже не верю, что вы можете не ругаться"?
Руслан молчит долго, потирает лоб рукой.
— Тогда докажем ему делом, — говорит он наконец. — Не словами - делом.
Я возвращаюсь к столу, сажусь напротив него. Мы оба выглядим ужасно - измученные, с красными глазами, помятой одеждой. Но впервые за месяцы смотрим друг на друга без злости.
— Руслан, я очень устала, — признаюсь я. — Так устала, что уже не могу думать. Давай завтра поговорим с Савелием, когда он приедет. А продолжим утром, когда мозги проснутся.
Он кивает.
— Конечно. Ты права, нам нужно выспаться перед таким разговором.
Я встаю, но тут же понимаю проблему. Руслан живёт отдельно уже четыре месяца. А сейчас... что сейчас? Он остаётся? Уезжает?
— Ты... — начинаю я и замолкаю.
— Что?
— Ты можешь переночевать в гостевой, — выпаливаю я быстро. — Если хочешь. То есть не обязательно, если тебе неудобно, то...
— Злата, — перебивает он мягко. — Спасибо. Я бы хотел остаться.
Мы поднимаемся по лестнице молча. На втором этаже я останавливаюсь возле двери в гостевую комнату.
— Белье в шкафу, полотенца в ванной, — говорю я, как администратор в отеле. — Если что-то нужно...
— Злата.
— Что?
Он стоит совсем близко, и я чувствую знакомый запах его тела, смешанный с запахом усталости и сигаретного дыма.
— Спасибо, — говорит он просто. — За то, что даёшь нам шанс.
— Не благодари пока, — отвечаю я. — Может, завтра проснёшься и поймёшь, что это была ошибка.
— Не пойму, — качает он головой. — Ошибкой было потерять тебя. А не пытаться вернуть.
Я отворачиваюсь, чтобы он не видел слёз, которые снова наворачиваются на глаза.
— Спокойной ночи, Руслан.
— Спокойной ночи, Злата.
Я иду в свою спальню, в нашу бывшую спальню, где четыре месяца спала одна. Ложусь на свою половину кровати и смотрю в потолок.
Господи, что я наделала? Что мы наделали? И что будем делать завтра, когда проснёмся и поймём, что всё это не сон?
Завтра нам предстоит самый трудный разговор в жизни. Объяснить сыну, что мы хотим попробовать сохранить семью, но не обещать ему, что всё будет хорошо. Потому что мы сами не знаем, что будет.
За стеной слышу, как Руслан ворочается в гостевой постели. Наверное, ему тоже не спится. Наверное, он тоже думает о завтрашнем дне, о Савелии, о нас.
Я закрываю глаза и пытаюсь заснуть. Завтра будет новый день. Возможно, первый день нашей новой жизни. Или последний день наших попыток её спасти.
Время покажет.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Не развод, а война" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Глава 31: Савелий хочет целую семью
Рассвет крадётся в кухню через занавески, окрашивая всё в мягкие розовые тона. Я сижу за столом, обхватив руками чашку тёплого кофе, и смотрю на Руслана. Он молча намазывает масло на хлеб, руки у него дрожат — едва заметно, но я вижу. После стольких лет брака я знаю каждый его жест.
Утро после нашего разговора ощущается как похмелье — голова тяжелая, в груди тоскливо, а реальность кажется размытой. Словно мы проснулись в чужой жизни.
— Странно, — говорю я, и голос звучит хрипло после бессонной ночи. — Мы сидим тут, завтракаем, как будто ничего не было.
Руслан поднимает глаза. В них читается та же растерянность, что и во мне. Синяки под глазами выдают его бессонную ночь.
— А что должно быть? — спрашивает он. — Фанфары? Салют?
Я криво усмехаюсь.
— Да хоть что-то. Недавно ещё мы готовы были убить друг друга, а сегодня...
— Сегодня мы попробуем быть людьми, — перебивает он. — Хотя бы ради Савелия.
При упоминании сына что-то болезненно сжимается в груди. Господи, что мы с ним сделали? Как мы могли так безжалостно делить ребёнка между собой, словно игрушку?
— Он приедет около двенадцати, — напоминаю я. — Нужно решить, что говорить.
— Правду, — отвечает Руслан без колебаний. — Только правду. Никаких сказок про то, что у нас всё прекрасно.
Я встаю и подхожу к окну. На улице просыпается наш район — слышно, как хлопают двери машин, лают собаки, кричат дети. Обычное воскресенье. Только для нас оно может стать переломным.
За окном соседка вешает на морозные верёвки мокрые свитера — они застывают в ледяной дымке, как заколдованные. Уже декабрь, но снега всё нет — только серый, промозглый воздух, который кусает щёки. Обычная зимняя рутина: кто-то готовится к новой неделе, кто-то просто пьёт горячий чай, пытаясь обмануть холод. А мы сидим тут и пытаемся склеить осколки того, что когда-то называлось браком.
— А если он спросит, любим ли мы друг друга? — поворачиваюсь я к мужу. — Что скажешь?
Руслан замирает с куском хлеба в руке. Молчит долго, очень долго. Потом медленно кладёт еду обратно на тарелку.
— Не знаю, — признается он. — Сегодня я уверен, что любовь выжила. А ты?
Я возвращаюсь к столу и сажусь напротив. Между нами всего полметра, но кажется, что целая пропасть.
— Руслан, — начинаю я осторожно. — Может, дело не в том, любим мы друг друга или нет. Может, дело в том, что мы разучились это показывать?
Он поднимает на меня глаза — удивлённые, настороженные.
— Что ты имеешь в виду?
— Я помню, как ты смотрел на меня в роддоме, когда Савелий родился. Помню, как держал меня за руку, когда у мамы был инфаркт три года назад. Это была не жалость, Руслан. И не привычка.
— Злата...
— Дай мне договорить, — перебиваю я. — Мы оба наговорили лишнего. Мы оба причинили друг другу боль. Но под всей этой болью, под всей злостью... там что-то есть. Иначе нам не было бы так больно.
— Но я начал, — качает головой Руслан. — В день нашей годовщины, при гостях... Мать твою, какой же я придурок.
Странно слышать сейчас такое ругательство из его уст, хотя это успокаивает. Значит, не до конца ещё превратился в холодного чужака. Значит, есть в нём ещё что-то живое.
— Знаешь, что самое страшное? — продолжаю я. — Что мы друг друга не знаем. Двенадцать лет вместе, а я только вчера узнала, что ты меня боишься.
— А я узнал, что ты умеешь быть жестокой, — отвечает он. — Когда соврала про любовника... Господи, как же мне было больно.
— Мне тоже было больно, — признаюсь я. — Когда ты сказал, что хочешь развод. Когда выгнал меня из студии. Когда...
— Хватит, — перебивает он резко. — Мы можем до завтра перечислять, кто кого обидел.
Мы смотрим друг на друга, и в этом взгляде — вся правда наших отношений. Боль, непонимание, но и что-то ещё. Что-то, что заставляет меня не вставать и не уходить.
— Руслан, — начинаю я нерешительно. — А если мы действительно попробуем? Не для галочки, не из жалости к Савелию. А по-настоящему?
— Как по-настоящему? — в его голосе слышится отчаяние. — Как можно починить то, что разбито вдребезги?
— Не знаю. Может, не чинить, а построить заново? С чистого листа?
Руслан встаёт и начинает ходить по кухне. Его движения резкие, нервные — как у загнанного зверя.
— Злата, я же говорил тебе — я не умею любить. Я не умею быть близким. Каждый раз, когда ты пытаешься подойти ко мне слишком близко, я схожу с ума от страха и...
— И делаешь больно мне раньше, чем я сделаю больно тебе, — заканчиваю я за него. — Понимаю.
Я встаю и иду к нему. — Мы уже на дне, Руслан. Хуже некуда. Единственный путь отсюда — наверх.
Он останавливается и поворачивается ко мне. В его глазах мечется что-то дикое, отчаянное.
— А если я снова всё испорчу? Если не смогу? Если...
— Тогда хотя бы будем знать, что попробовали, — говорю я и протягиваю ему руку. — Дай мне руку.
Он смотрит на мою ладонь, словно это что-то опасное.
— Злата...
— Просто дай руку. Не бойся.
Медленно, будто через силу, он протягивает свою. Наши пальцы соприкасаются, и я чувствую, как он дрожит. Но не отпускает.
— Помнишь нашу первую встречу? — шепчу я. — На выставке. Ты стоял перед моей картиной с дождём и говорил, что никогда не видел такой грусти в красках.
— Помню, — его голос хриплый. — Ты была в том синем платье. И смеялась над моими попытками говорить об искусстве.
— А потом мы три часа сидели в кафе и болтали обо всём на свете.
— Ты рассказывала про своё детство. Про то, как рисовала мелками на асфальте и мечтала стать художницей.
— А ты — про отца. Про то, как боялся его разочаровать.
Мы стоим, держась за руки, и вспоминаем то время, когда мы были просто Златой и Русланом. Не мужем и женой с грузом взаимных претензий, а двумя людьми, которые нашли друг друга в огромном мире.
— Мы же когда-то любили друг друга, — шепчу я. — Помнишь? Ты говорил, что я — единственная, кто может заставить тебя смеяться. А я думала, что рядом с тобой могу горы свернуть.
