О том, как она стояла в изумрудном шелке. О том, как смотрела на него перед тем, как уйти. О том, как ее запах остался в воздухе после нее.
На третий день он проснулся в шесть утра, как обычно, сделал кофе, выпил стоя у окна, глядя на серое лондонское небо, и принял решение. Не обдумывал, не анализировал, не взвешивал риски. Просто принял.
Он не стал звонить. Не стал писать. Он сел в Ягуар и поехал в Блумсбери.
Улица была тихой, вымощенной старым кирпичом, с книжной лавкой на первом этаже и кованой лестницей. Рой припарковался напротив, заглушил двигатель и стал ждать. Он ждал сорок минут. Дверь книжной лавки открылась, и вышла она. В длинном сером пальто, с алым беретом на голове, в одной руке бумажный стаканчик с чаем, в другой книга. Волосы распущены, падают на плечи тяжелой волной. Она остановилась на пороге, подняла голову к небу серому, низкому, обещающему дождь, — и глубоко вдохнула.
А потом она увидела его.
Он стоял, прислонившись к черному Ягуару, руки в карманах темного пальто, и смотрел на нее. Без улыбки, без приветственного жеста. Просто смотрел.
Вилла замерла на мгновение. Ее сердце пропустило удар, потом другой, потом забилось быстро-быстро. Она медленно перешла улицу и остановилась в двух шагах от него.
— Мистер Кейн, — сказала она, и ее голос прозвучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Вы заблудились в Блумсбери? Это далеко от ваших охотничьих угодий.
— Ужин, — сказал он. — Сегодня вечером. Ты свободна?
Она смотрела на него. На его проседь на висках. На его очки, за которыми глаза казались холодными, но она уже научилась видеть за этим холодом другое. На его руки в карманах пальто.
— Свободна, — сказала она. — Где?
— Я знаю место. Тихое. Итальянское. Заеду в семь.
Она кивнула. Он кивнул в ответ. Ни улыбки, ни лишних слов. Он сел в машину, завел двигатель и уехал, оставив ее стоять на тротуаре с чаем в одной руке и книгой в другой.
Вилла смотрела вслед удаляющемуся Ягуару, пока он не скрылся за поворотом. Потом медленно выдохнула.
— Он даже номер телефона не спросил, — сказала она вслух. — Он просто приехал. И сказал: «Ужин». И я сказала «да». Как будто это самая естественная вещь в мире.
Она отпила чай. Чай уже остыл, но она этого не заметила.
— Черт, — добавила она тихо. — У меня же ничего нет из одежды.
Весь день она провела как в тумане. К шести вечера перемерила половину гардероба. Царица сидела на кровати и наблюдала за этим с выражением королевского неодобрения. В итоге Вилла выбрала простое черное платье — узкое, до колена, с длинными рукавами и вырезом, который открывал ключицы, но не более. Она добавила тонкую цепочку с лунницей и туфли на удобном каблуке. Волосы оставила распущенными. Подвела глаза темным, губы тронула прозрачным бальзамом. Посмотрела в зеркало. Оттуда на нее смотрела женщина, которая собиралась на ужин с мужчиной, способным одним взглядом заставить ее забыть о существовании остального мира.
— Ну, — сказала она своему отражению, — будь что будет.
Ровно в семь под окнами остановился черный Ягуар. Вилла выглянула, увидела, как он выходит из машины — темное пальто, серый кашемировый кардиган, — и почувствовала, как внутри все сжимается. Не от страха. От предвкушения. Она спустилась, открыла дверь и вышла на улицу. Он стоял у машины, держа дверцу открытой. Когда он увидел ее, его взгляд скользнул по ней — быстро, но она заметила, как он задержался на ключицах, на луннице, на ее губах. Он ничего не сказал. Просто чуть наклонил голову — жест, который она уже научилась распознавать как знак одобрения.
— Вовремя, — сказал он.
— Я всегда вовремя. Это профессиональное.
Она села в машину. Он закрыл дверцу, обошел машину и сел за руль. В салоне пахло кожей и им — тем самым теплым, мужским запахом, от которого у нее каждый раз сбивалось дыхание. Он завел двигатель, и они поехали.
Ресторан назывался «Иль Сегрето», маленькое семейное заведение в закоулках Клеркенвелла, спрятанное во дворе старого кирпичного дома. Никакой вывески, только тусклая лампочка над дверью и запах чеснока, розмарина и свежего хлеба, доносящийся изнутри.
Внутри было тепло и тесно, всего несколько столиков, кирпичные стены, свечи в пузатых бутылках из-под кьянти. Их встретил пожилой итальянец с усами, как у моржа, который, увидев Роя, расплылся в улыбке и заговорил по-итальянски, быстро, эмоционально, размахивая руками. Рой ответил ему коротко, на том же языке, и итальянец, кивнув, проводил их к угловому столику у окна.
Вилла села, оглядываясь. Она не ожидала, что Рой Кейн, правая рука Артура Синклера, человек, который решал проблемы тихо и эффективно, приведет ее в такое место. Оно было уютным. Настоящим. Не пафосным, не показным. Она почувствовала, как что-то в ней расслабляется.
— Вы говорите по-итальянски.
— Немного. Артур любит Италию. Приходится.
— Вы часто здесь бываете?
— Когда нужно подумать. Здесь не задают вопросов.
Она кивнула, принимая это. Официант принес меню — написанное от руки на пожелтевшей бумаге, — и бутылку красного вина без этикетки. Рой разлил вино по бокалам, и они заказали: пасту с трюфелями для нее, ризотто с грибами для него. Просто, без изысков.
Первый глоток вина развязал языки. Не то чтобы они нуждались в развязывании, просто напряжение, копившееся неделями, начало понемногу спадать, уступая место чему-то другому. Осторожному, но настойчивому любопытству.
Они говорили о книгах. Рой сказал, что читает в основном нехудожественное, историю, военную тактику, биографии. «Чтобы понимать, как люди принимают решения», — добавил он, и она услышала в этом больше, чем он хотел сказать.
Они говорили о контроле. Вилла сказала, что контроль, это иллюзия, но полезная. Что она создает иллюзию контроля для своих клиентов, и они платят за это большие деньги. Рой слушал, и в его глазах за стеклами очков мелькнуло что-то похожее на уважение.
— А вы? — спросила она. — Вы контролируете все?
— Я стараюсь. Но последнее время плохо получается.
Он не уточнил, что именно плохо получается контролировать. Ему не нужно было. Она поняла.
В какой-то момент, она не заметила, когда именно, он отставил бокал и больше к нему не притронулся. Взял воду. Вилла заметила это, но ничего не сказала. Просто отметила про себя: он хочет сохранить контроль. Она не знала, для чего именно, для дороги, для разговора, для того, что будет после, но сам факт того, что он сознательно ограничивает себя, когда напряжение между ними стало почти невыносимым, сказал ей больше, чем любые слова.
Она ела пасту, облизывая губы от соуса, и каждое движение ее языка Рой ощущал где-то глубоко внутри. Он пил воду, хотя хотелось виски или просто встать, обойти стол и поцеловать ее прямо там, не обращая внимания на усатого итальянца и свечи в бутылках. Но он не встал. Не поцеловал. Он сидел, пил воду и смотрел, как она ест. Этого было почти достаточно. Почти.
Ужин подошел к концу. Рой расплатился, итальянец снова что-то сказал ему по-итальянски, на этот раз с хитрой улыбкой, и Рой ответил коротко, почти резко, но без злости, и они вышли в холодную ноябрьскую ночь.
В машине они молчали. Не потому что нечего было сказать, потому что все, что нужно было сказать, уже было сказано без слов. Взглядами. Жестами. Тем, как он подвинул к ней корзинку с хлебом. Тем, как она заметила, что он перестал пить, и ничего не спросила. Тем, как он смотрел на нее, когда она ела. Слова были бы лишними.
Ягуар остановился у ее дома в Блумсбери. Дождь, обещанный небом с утра, наконец начался, мелкий, но настойчивый, барабанящий по крыше и лобовому стеклу. Рой заглушил мотор. В салоне стало тихо, только дождь и их дыхание.
Они сидели в тишине. Секунда. Две. Пять. Десять. Слишком долго для обычного прощания. Слишком мало для того, чего хотели оба.
Вилла вздохнула, глубоко, с легкой дрожью. Она повернулась к нему. В свете уличного фонаря, проникающем сквозь мокрое стекло, ее глаза казались бездонными, темными, и только в самой глубине тлели золотые искры.
— Не могу не отдать должное твоей выдержке, Рой. Ты держал дистанцию весь вечер. Как истинный джентльмен. Или как снайпер в засаде.
Он смотрел на нее. На ее губы, чуть приоткрытые. На лунницу, лежащую в ямочке между ключицами. На то, как ее грудь поднималась и опускалась под черной тканью платья.
— Но я бы предпочла сейчас узнать наконец, каково это, целоваться с тобой, — продолжала она, и в ее голосе не было ни кокетства, ни игры, ни вызова. Только констатация факта. — А не мариновать себя в томительном ожидании, когда же ты себе разрешишь эту слабость.
Рой смотрел на нее несколько секунд. Долгих, тягучих. Она видела, как в его глазах что-то рушится, та самая плотина, которую он выстраивал неделями, месяцами, годами. Контроль трещал по швам, и он не делал ничего, чтобы его удержать.
Он снял очки. Медленно, аккуратно сложил их и положил на приборную панель. Без очков его лицо стало другим, более обнаженным, более уязвимым, и в то же время более опасным. Глаза, серо-голубые, холодные, сейчас горели тем, что она могла назвать только одним словом: голод.
— Тогда не будем мариновать.
Голос был низким, с хрипотцой, которой она раньше не слышала. Он наклонился к ней, не резко, но неотвратимо, как прилив. Его правая рука легла на подголовник ее сиденья, почти касаясь ее затылка. Левая, на ее подбородок, чуть приподнимая лицо к себе. Пальцы были теплыми, шершавыми, и от этого прикосновения по ее телу пробежала дрожь.
Поцелуй не был нежным. Это не был поцелуй-знакомство, поцелуй-вопрос. Это был захват. Его губы накрыли ее, твердо, требовательно, без колебаний. Она почувствовала вкус красного вина и что-то еще, что-то, что принадлежало только ему. Его язык коснулся ее губ, и она открылась ему без сопротивления, с тихим, утробным выдохом, который он проглотил.
Ее рука взлетела вверх и вцепилась в его бороду, грубую, с проседью, притягивая его ближе. Он зарычал, низко, вибрацией в груди, и этот звук отозвался в ней волной жара, прокатившейся от горла до низа живота. Его рука с подголовника скользнула в ее волосы и сжала их в кулак на затылке, фиксируя ее голову, углубляя поцелуй.
Они оторвались друг от друга, только когда воздух в легких закончился. Вилла открыла глаза, она не заметила, когда закрыла их. Его лицо было в дюйме от ее. Она видела каждую ресницу, каждую серебряную нить в его бороде, каждую тень в его глазах. Он тяжело дышал, и она чувствовала его дыхание на своих губах, горячее, прерывистое.
— Наконец-то, — выдохнула она. — Я думала, ты никогда не решишься.
— Я решился в ту секунду, когда ты чуть не продырявила мне череп стрелой. Просто я медленный.
Она рассмеялась, коротко, сдавленно, и этот смех оборвался, потому что он снова поцеловал ее. На этот раз медленнее, глубже, словно пробуя на вкус каждую секунду, которую они потеряли, пока ждали.
Дождь продолжал барабанить по крыше. В салоне было жарко, стекла запотели. Где-то вдалеке снова проехала машина, но они не слышали. Мир сузился до этого момента: ее губы, его руки в ее волосах, ее дыхание, его вкус.
Когда они наконец отстранились, Вилла почувствовала, что ее губы припухли, а голова кружится, как после бокала шампанского. Она посмотрела на него. Он смотрел на нее, и в его глазах больше не было холода. Только голод. И что-то еще, чему она пока не могла подобрать названия.
— Это было... — начала она и замолчала, не находя слов.
— Да, — сказал он просто.
Они сидели в тишине еще минуту. Потом Вилла провела пальцами по его бороде мягко, почти невесомо, и улыбнулась. Уголками губ, той самой усмешкой, от которой у него сжималось внутри.
— Спокойной ночи, Рой Кейн.
— Спокойной ночи, Вилла Ашер.
Она вышла из машины под дождь и, не оглядываясь, поднялась по кованой лестнице к своей двери. Он смотрел, как она уходит, как дождь падает на ее волосы, на ее плечи, как она достает ключ и открывает дверь. Только когда дверь закрылась за ней, он завел двигатель и поехал.
Вилла прислонилась спиной к закрытой двери и медленно сползла по ней на пол. Царица вышла из гостиной, посмотрела на хозяйку, растрепанную, с припухшими губами и безумной улыбкой, и фыркнула.
— Царица, — прошептала Вилла. — Он поцеловал меня. И это было...
Она закрыла лицо руками и рассмеялась, тихо, счастливо, почти не веря.
Рой ехал по ночному Лондону, и на его губах все еще был ее вкус, красное вино, что-то сладкое, что-то, что он хотел пробовать снова и снова. Он не улыбался, он вообще редко улыбался. Но что-то в его лице изменилось. Он доехал до дома, поднялся, снял пальто, повесил ровно, аккуратно, как всегда. Прошел на кухню, налил воды. Выпил. Посмотрел в темное окно, за которым горели огни Лондона.
— Черт, — сказал он в тишину. — Черт, черт, черт.
Это не было ругательством. Это было признанием. Сегодня он потерял контроль. И впервые в жизни он был этому рад.
Он не спал почти всю ночь. Лежал, смотрел в потолок и прокручивал в голове каждую секунду: ее голос, ее губы, ее вкус, то, как она выдохнула ему в рот, когда он углубил поцелуй. Он хотел ее. Не просто хотел, нуждался. И это пугало.
Вилла тоже не спала. Лежала в постели, прижимая к себе Царицу, и смотрела в потолок. Ее губы все еще горели. Она все еще чувствовала его руки в своих волосах, его дыхание, его вкус. Она хотела его. И это было страшно.
Они оба понимали: то, что случилось сегодня, не конец. Это только начало.
Рой проснулся в шесть утра, как всегда. Это было встроено в него на уровне рефлекса, открыть глаза за минуту до будильника, встать, не позволяя телу расслабляться, и начать день. Но сегодня что-то было иначе. Он лежал в постели на две минуты дольше обычного, глядя в потолок, и чувствовал на губах фантомный вкус. Красное вино. Ее губы. То, как она выдохнула ему в рот, когда он углубил поцелуй.
Он сел, провел ладонью по лицу, нащупал бороду, вспомнила как она вцепилась в нее, притягивая его ближе. Он все еще чувствовал это прикосновение. Маленькие, сильные пальцы, со следами от тетивы на подушечках. Она держала его так, будто имела право. Будто он принадлежал ей.
Он встал, прошел на кухню, сварил кофе. Черный, крепкий, без сахара. Стоя у окна, он смотрел на серое лондонское утро и думал.
«Что я делаю?»
Вопрос был простым, но ответа на него не было. Он, Рой Кейн, человек, который выстроил свою жизнь на контроле, на дистанции, на умении просчитывать последствия на десять шагов вперед, вчера вечером поцеловал женщину, которую знает чуть больше месяца. И не просто поцеловал, он потерял себя в этом поцелуе. Он забыл о времени, о месте, о том, что они сидят в машине у ее дома, что за окном дождь, что вокруг Лондон, полный чужих глаз и чужих ушей. Он забыл обо всем, кроме вкуса ее губ и звука, который она издала, когда он сжал ее волосы в кулак.
Это было неприемлемо. Это было опасно. Это было… лучшее, что он чувствовал за последние годы.
Он сделал глоток кофе. Горячий, горький, отрезвляющий. Не помогло.
«Она сказала: „Наконец-то“. Она ждала. Она хотела этого так же, как я. Она не играет. Она не манипулирует. Она просто… хочет. И я хочу. Так в чем проблема?»
Проблема была в нем. В том, что он не умел хотеть «просто». Для него желание всегда было связано с контролем — либо он контролирует, либо теряет контроль, и второе было недопустимо.
На третий день он проснулся в шесть утра, как обычно, сделал кофе, выпил стоя у окна, глядя на серое лондонское небо, и принял решение. Не обдумывал, не анализировал, не взвешивал риски. Просто принял.
Он не стал звонить. Не стал писать. Он сел в Ягуар и поехал в Блумсбери.
Улица была тихой, вымощенной старым кирпичом, с книжной лавкой на первом этаже и кованой лестницей. Рой припарковался напротив, заглушил двигатель и стал ждать. Он ждал сорок минут. Дверь книжной лавки открылась, и вышла она. В длинном сером пальто, с алым беретом на голове, в одной руке бумажный стаканчик с чаем, в другой книга. Волосы распущены, падают на плечи тяжелой волной. Она остановилась на пороге, подняла голову к небу серому, низкому, обещающему дождь, — и глубоко вдохнула.
А потом она увидела его.
Он стоял, прислонившись к черному Ягуару, руки в карманах темного пальто, и смотрел на нее. Без улыбки, без приветственного жеста. Просто смотрел.
Вилла замерла на мгновение. Ее сердце пропустило удар, потом другой, потом забилось быстро-быстро. Она медленно перешла улицу и остановилась в двух шагах от него.
— Мистер Кейн, — сказала она, и ее голос прозвучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Вы заблудились в Блумсбери? Это далеко от ваших охотничьих угодий.
— Ужин, — сказал он. — Сегодня вечером. Ты свободна?
Она смотрела на него. На его проседь на висках. На его очки, за которыми глаза казались холодными, но она уже научилась видеть за этим холодом другое. На его руки в карманах пальто.
— Свободна, — сказала она. — Где?
— Я знаю место. Тихое. Итальянское. Заеду в семь.
Она кивнула. Он кивнул в ответ. Ни улыбки, ни лишних слов. Он сел в машину, завел двигатель и уехал, оставив ее стоять на тротуаре с чаем в одной руке и книгой в другой.
Вилла смотрела вслед удаляющемуся Ягуару, пока он не скрылся за поворотом. Потом медленно выдохнула.
— Он даже номер телефона не спросил, — сказала она вслух. — Он просто приехал. И сказал: «Ужин». И я сказала «да». Как будто это самая естественная вещь в мире.
Она отпила чай. Чай уже остыл, но она этого не заметила.
— Черт, — добавила она тихо. — У меня же ничего нет из одежды.
***
Весь день она провела как в тумане. К шести вечера перемерила половину гардероба. Царица сидела на кровати и наблюдала за этим с выражением королевского неодобрения. В итоге Вилла выбрала простое черное платье — узкое, до колена, с длинными рукавами и вырезом, который открывал ключицы, но не более. Она добавила тонкую цепочку с лунницей и туфли на удобном каблуке. Волосы оставила распущенными. Подвела глаза темным, губы тронула прозрачным бальзамом. Посмотрела в зеркало. Оттуда на нее смотрела женщина, которая собиралась на ужин с мужчиной, способным одним взглядом заставить ее забыть о существовании остального мира.
— Ну, — сказала она своему отражению, — будь что будет.
Ровно в семь под окнами остановился черный Ягуар. Вилла выглянула, увидела, как он выходит из машины — темное пальто, серый кашемировый кардиган, — и почувствовала, как внутри все сжимается. Не от страха. От предвкушения. Она спустилась, открыла дверь и вышла на улицу. Он стоял у машины, держа дверцу открытой. Когда он увидел ее, его взгляд скользнул по ней — быстро, но она заметила, как он задержался на ключицах, на луннице, на ее губах. Он ничего не сказал. Просто чуть наклонил голову — жест, который она уже научилась распознавать как знак одобрения.
— Вовремя, — сказал он.
— Я всегда вовремя. Это профессиональное.
Она села в машину. Он закрыл дверцу, обошел машину и сел за руль. В салоне пахло кожей и им — тем самым теплым, мужским запахом, от которого у нее каждый раз сбивалось дыхание. Он завел двигатель, и они поехали.
Глава 9
Ресторан назывался «Иль Сегрето», маленькое семейное заведение в закоулках Клеркенвелла, спрятанное во дворе старого кирпичного дома. Никакой вывески, только тусклая лампочка над дверью и запах чеснока, розмарина и свежего хлеба, доносящийся изнутри.
Внутри было тепло и тесно, всего несколько столиков, кирпичные стены, свечи в пузатых бутылках из-под кьянти. Их встретил пожилой итальянец с усами, как у моржа, который, увидев Роя, расплылся в улыбке и заговорил по-итальянски, быстро, эмоционально, размахивая руками. Рой ответил ему коротко, на том же языке, и итальянец, кивнув, проводил их к угловому столику у окна.
Вилла села, оглядываясь. Она не ожидала, что Рой Кейн, правая рука Артура Синклера, человек, который решал проблемы тихо и эффективно, приведет ее в такое место. Оно было уютным. Настоящим. Не пафосным, не показным. Она почувствовала, как что-то в ней расслабляется.
— Вы говорите по-итальянски.
— Немного. Артур любит Италию. Приходится.
— Вы часто здесь бываете?
— Когда нужно подумать. Здесь не задают вопросов.
Она кивнула, принимая это. Официант принес меню — написанное от руки на пожелтевшей бумаге, — и бутылку красного вина без этикетки. Рой разлил вино по бокалам, и они заказали: пасту с трюфелями для нее, ризотто с грибами для него. Просто, без изысков.
Первый глоток вина развязал языки. Не то чтобы они нуждались в развязывании, просто напряжение, копившееся неделями, начало понемногу спадать, уступая место чему-то другому. Осторожному, но настойчивому любопытству.
Они говорили о книгах. Рой сказал, что читает в основном нехудожественное, историю, военную тактику, биографии. «Чтобы понимать, как люди принимают решения», — добавил он, и она услышала в этом больше, чем он хотел сказать.
Они говорили о контроле. Вилла сказала, что контроль, это иллюзия, но полезная. Что она создает иллюзию контроля для своих клиентов, и они платят за это большие деньги. Рой слушал, и в его глазах за стеклами очков мелькнуло что-то похожее на уважение.
— А вы? — спросила она. — Вы контролируете все?
— Я стараюсь. Но последнее время плохо получается.
Он не уточнил, что именно плохо получается контролировать. Ему не нужно было. Она поняла.
В какой-то момент, она не заметила, когда именно, он отставил бокал и больше к нему не притронулся. Взял воду. Вилла заметила это, но ничего не сказала. Просто отметила про себя: он хочет сохранить контроль. Она не знала, для чего именно, для дороги, для разговора, для того, что будет после, но сам факт того, что он сознательно ограничивает себя, когда напряжение между ними стало почти невыносимым, сказал ей больше, чем любые слова.
Она ела пасту, облизывая губы от соуса, и каждое движение ее языка Рой ощущал где-то глубоко внутри. Он пил воду, хотя хотелось виски или просто встать, обойти стол и поцеловать ее прямо там, не обращая внимания на усатого итальянца и свечи в бутылках. Но он не встал. Не поцеловал. Он сидел, пил воду и смотрел, как она ест. Этого было почти достаточно. Почти.
Ужин подошел к концу. Рой расплатился, итальянец снова что-то сказал ему по-итальянски, на этот раз с хитрой улыбкой, и Рой ответил коротко, почти резко, но без злости, и они вышли в холодную ноябрьскую ночь.
В машине они молчали. Не потому что нечего было сказать, потому что все, что нужно было сказать, уже было сказано без слов. Взглядами. Жестами. Тем, как он подвинул к ней корзинку с хлебом. Тем, как она заметила, что он перестал пить, и ничего не спросила. Тем, как он смотрел на нее, когда она ела. Слова были бы лишними.
Ягуар остановился у ее дома в Блумсбери. Дождь, обещанный небом с утра, наконец начался, мелкий, но настойчивый, барабанящий по крыше и лобовому стеклу. Рой заглушил мотор. В салоне стало тихо, только дождь и их дыхание.
Они сидели в тишине. Секунда. Две. Пять. Десять. Слишком долго для обычного прощания. Слишком мало для того, чего хотели оба.
Вилла вздохнула, глубоко, с легкой дрожью. Она повернулась к нему. В свете уличного фонаря, проникающем сквозь мокрое стекло, ее глаза казались бездонными, темными, и только в самой глубине тлели золотые искры.
— Не могу не отдать должное твоей выдержке, Рой. Ты держал дистанцию весь вечер. Как истинный джентльмен. Или как снайпер в засаде.
Он смотрел на нее. На ее губы, чуть приоткрытые. На лунницу, лежащую в ямочке между ключицами. На то, как ее грудь поднималась и опускалась под черной тканью платья.
— Но я бы предпочла сейчас узнать наконец, каково это, целоваться с тобой, — продолжала она, и в ее голосе не было ни кокетства, ни игры, ни вызова. Только констатация факта. — А не мариновать себя в томительном ожидании, когда же ты себе разрешишь эту слабость.
Рой смотрел на нее несколько секунд. Долгих, тягучих. Она видела, как в его глазах что-то рушится, та самая плотина, которую он выстраивал неделями, месяцами, годами. Контроль трещал по швам, и он не делал ничего, чтобы его удержать.
Он снял очки. Медленно, аккуратно сложил их и положил на приборную панель. Без очков его лицо стало другим, более обнаженным, более уязвимым, и в то же время более опасным. Глаза, серо-голубые, холодные, сейчас горели тем, что она могла назвать только одним словом: голод.
— Тогда не будем мариновать.
Голос был низким, с хрипотцой, которой она раньше не слышала. Он наклонился к ней, не резко, но неотвратимо, как прилив. Его правая рука легла на подголовник ее сиденья, почти касаясь ее затылка. Левая, на ее подбородок, чуть приподнимая лицо к себе. Пальцы были теплыми, шершавыми, и от этого прикосновения по ее телу пробежала дрожь.
Поцелуй не был нежным. Это не был поцелуй-знакомство, поцелуй-вопрос. Это был захват. Его губы накрыли ее, твердо, требовательно, без колебаний. Она почувствовала вкус красного вина и что-то еще, что-то, что принадлежало только ему. Его язык коснулся ее губ, и она открылась ему без сопротивления, с тихим, утробным выдохом, который он проглотил.
Ее рука взлетела вверх и вцепилась в его бороду, грубую, с проседью, притягивая его ближе. Он зарычал, низко, вибрацией в груди, и этот звук отозвался в ней волной жара, прокатившейся от горла до низа живота. Его рука с подголовника скользнула в ее волосы и сжала их в кулак на затылке, фиксируя ее голову, углубляя поцелуй.
Они оторвались друг от друга, только когда воздух в легких закончился. Вилла открыла глаза, она не заметила, когда закрыла их. Его лицо было в дюйме от ее. Она видела каждую ресницу, каждую серебряную нить в его бороде, каждую тень в его глазах. Он тяжело дышал, и она чувствовала его дыхание на своих губах, горячее, прерывистое.
— Наконец-то, — выдохнула она. — Я думала, ты никогда не решишься.
— Я решился в ту секунду, когда ты чуть не продырявила мне череп стрелой. Просто я медленный.
Она рассмеялась, коротко, сдавленно, и этот смех оборвался, потому что он снова поцеловал ее. На этот раз медленнее, глубже, словно пробуя на вкус каждую секунду, которую они потеряли, пока ждали.
Дождь продолжал барабанить по крыше. В салоне было жарко, стекла запотели. Где-то вдалеке снова проехала машина, но они не слышали. Мир сузился до этого момента: ее губы, его руки в ее волосах, ее дыхание, его вкус.
Когда они наконец отстранились, Вилла почувствовала, что ее губы припухли, а голова кружится, как после бокала шампанского. Она посмотрела на него. Он смотрел на нее, и в его глазах больше не было холода. Только голод. И что-то еще, чему она пока не могла подобрать названия.
— Это было... — начала она и замолчала, не находя слов.
— Да, — сказал он просто.
Они сидели в тишине еще минуту. Потом Вилла провела пальцами по его бороде мягко, почти невесомо, и улыбнулась. Уголками губ, той самой усмешкой, от которой у него сжималось внутри.
— Спокойной ночи, Рой Кейн.
— Спокойной ночи, Вилла Ашер.
Она вышла из машины под дождь и, не оглядываясь, поднялась по кованой лестнице к своей двери. Он смотрел, как она уходит, как дождь падает на ее волосы, на ее плечи, как она достает ключ и открывает дверь. Только когда дверь закрылась за ней, он завел двигатель и поехал.
***
Вилла прислонилась спиной к закрытой двери и медленно сползла по ней на пол. Царица вышла из гостиной, посмотрела на хозяйку, растрепанную, с припухшими губами и безумной улыбкой, и фыркнула.
— Царица, — прошептала Вилла. — Он поцеловал меня. И это было...
Она закрыла лицо руками и рассмеялась, тихо, счастливо, почти не веря.
Рой ехал по ночному Лондону, и на его губах все еще был ее вкус, красное вино, что-то сладкое, что-то, что он хотел пробовать снова и снова. Он не улыбался, он вообще редко улыбался. Но что-то в его лице изменилось. Он доехал до дома, поднялся, снял пальто, повесил ровно, аккуратно, как всегда. Прошел на кухню, налил воды. Выпил. Посмотрел в темное окно, за которым горели огни Лондона.
— Черт, — сказал он в тишину. — Черт, черт, черт.
Это не было ругательством. Это было признанием. Сегодня он потерял контроль. И впервые в жизни он был этому рад.
Он не спал почти всю ночь. Лежал, смотрел в потолок и прокручивал в голове каждую секунду: ее голос, ее губы, ее вкус, то, как она выдохнула ему в рот, когда он углубил поцелуй. Он хотел ее. Не просто хотел, нуждался. И это пугало.
Вилла тоже не спала. Лежала в постели, прижимая к себе Царицу, и смотрела в потолок. Ее губы все еще горели. Она все еще чувствовала его руки в своих волосах, его дыхание, его вкус. Она хотела его. И это было страшно.
Они оба понимали: то, что случилось сегодня, не конец. Это только начало.
***
Рой проснулся в шесть утра, как всегда. Это было встроено в него на уровне рефлекса, открыть глаза за минуту до будильника, встать, не позволяя телу расслабляться, и начать день. Но сегодня что-то было иначе. Он лежал в постели на две минуты дольше обычного, глядя в потолок, и чувствовал на губах фантомный вкус. Красное вино. Ее губы. То, как она выдохнула ему в рот, когда он углубил поцелуй.
Он сел, провел ладонью по лицу, нащупал бороду, вспомнила как она вцепилась в нее, притягивая его ближе. Он все еще чувствовал это прикосновение. Маленькие, сильные пальцы, со следами от тетивы на подушечках. Она держала его так, будто имела право. Будто он принадлежал ей.
Он встал, прошел на кухню, сварил кофе. Черный, крепкий, без сахара. Стоя у окна, он смотрел на серое лондонское утро и думал.
«Что я делаю?»
Вопрос был простым, но ответа на него не было. Он, Рой Кейн, человек, который выстроил свою жизнь на контроле, на дистанции, на умении просчитывать последствия на десять шагов вперед, вчера вечером поцеловал женщину, которую знает чуть больше месяца. И не просто поцеловал, он потерял себя в этом поцелуе. Он забыл о времени, о месте, о том, что они сидят в машине у ее дома, что за окном дождь, что вокруг Лондон, полный чужих глаз и чужих ушей. Он забыл обо всем, кроме вкуса ее губ и звука, который она издала, когда он сжал ее волосы в кулак.
Это было неприемлемо. Это было опасно. Это было… лучшее, что он чувствовал за последние годы.
Он сделал глоток кофе. Горячий, горький, отрезвляющий. Не помогло.
«Она сказала: „Наконец-то“. Она ждала. Она хотела этого так же, как я. Она не играет. Она не манипулирует. Она просто… хочет. И я хочу. Так в чем проблема?»
Проблема была в нем. В том, что он не умел хотеть «просто». Для него желание всегда было связано с контролем — либо он контролирует, либо теряет контроль, и второе было недопустимо.
