Он лежал на боку, повернувшись к ней, одна рука все еще лежала на ее талии, как будто даже во сне он метил свою территорию. Она не решалась пошевелиться, боясь разбудить его и столкнуться с тем, что будет дальше. Что говорят после такой ночи? Какие правила действуют, когда ты переступил последнюю черту?
Ее мысли были хаотичным вихрем. Стыд приходил волнами, но каждый раз его отбивало странное, непоколебимое чувство правоты. Она не была жертвой. Она сказала «да». Вернее, сказала «не скажу», что в их с ним игре было одним и тем же. В ее памяти всплыли его слова: «Скажи "нет", и я уйду». И она вспомнила свой ответ. Дрожь, пробежавшая по ее спине, была не только от страха.
Он пошевелился, его рука на ее талии напряглась, пальцы впились в кожу. Он не проснулся резко, как будто никогда и не спал. Его глаза медленно открылись и сразу, без тени сомнения, нашли ее. Никакой растерянности, никакого вопроса. Только тихое восприятие произошедшего.
— Ты не сбежала, — произнес он. Его голос был низким, хриплым от сна, и от этого еще более интимным.
— Куда? — тихо ответила она, глядя в потолок. — Это твой дом.
— Не в этом дело. — Его рука скользнула с ее талии на бедро, властно и привычно. — Ты могла уйти в другую комнату. Забаррикадироваться. Плакать. Ненавидеть меня. Но ты здесь.
Он видел ее насквозь.
— Я не ненавижу тебя, — призналась она, и эти слова, прозвучавшие вслух, казались самым большим предательством по отношению к себе самой, к Данте, ко всей своей прежней жизни.
Он приподнялся на локоть, его тень накрыла ее. Он изучал ее лицо, словно читая по нему, как по книге, все ее ночные мысли и утренние сомнения.
— Сожалеешь? — спросил он прямо. В его глазах не было беспокойства, только холодное любопытство хищника, оценивающего свою добычу.
София заставила себя встретиться с его взглядом. Она думала о Данте, о его беспомощной ярости, о его страхе перед этим человеком. Она думала о том, как сама боялась Марко всего несколько дней назад. А потом она подумала о том, как ее тело откликалось на его прикосновения, о том, как она сама тянулась к нему, о пьянящем чувстве власти, когда он, всемогущий дон, просил ее сказать «нет».
— Нет, — сказала она четко, и в ее собственном голосе прозвучала нота удивления. — Не сожалею.
На его губах тронулась та самая редкая, почти невидимая улыбка, которая заставляла ее сердце биться чаще. Улыбка триумфа и удовлетворения.
— Хорошо, — он склонился и прикоснулся губами к ее плечу, коротко, почти по-деловому. — Тогда правила просты. Ты больше не невеста моего брата. Ты моя. Здесь, — он провел пальцем по ее губам, — и здесь. — Он приложил ладонь к ее груди, где бешено колотилось сердце.
— А Данте? — прошептала она, не в силах удержаться от этого вопроса.
Его лицо окаменело.
— Данте будет делать то, что ему скажут. Как и всегда.
В его голосе не осталось и намека на мягкость. Это был голос дона. И она поняла: вот он, новый контракт. Ее безопасность, ее привилегированное положение в обмен на абсолютную лояльность и разрыв со всем, что было до этого. Она продала душу дьяволу, и теперь настало время оплаты.
Он встал с кровати, его обнаженная фигура, воплощение безжалостной силы, в утреннем свете казалась высеченной из мрамора. Он был ее падением, ее тюрьмой и ее единственной защитой.
София осталась лежать, слушая, как он двигается по комнате. Ее мир перевернулся за одну ночь. Она чувствовала себя одновременно опустошенной, и рожденной заново. Разбитой и самой сильной, чем когда-либо.
А потом дверь в ее апартаменты с грохотом распахнулась.
— София!
Голос Данте, хриплый от ярости и недосыпа, прорезал утреннюю тишину как нож. Он стоял на пороге спальни, его взгляд метнулся от нее в смятой постели к фигуре Марко, который, не спеша, натягивал слаксы, словно готовясь к давно ожидаемой встрече.
Данте замер. Его глаза, широко раскрытые, бегали от лица брата к лицу Софии, от ее распущенных волос до простыней, скомканных на другой стороне кровати. Он видел. Он видел и всё понял. Воздух вырвался из его легких с шипящим звуком.
— Ты… — он не мог вымолвить слово, его лицо исказилось гримасой такого чистого, неподдельного страдания, что у Софии сжалось сердце. — Вы…
Марко повернулся к нему, неторопливо застёгивая пуговицы сорочки. Его движения были спокойными, почти ленивыми.
— Ты врываешься без стука, брат, — произнес Марко. Его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень.
— Что ты наделал? Как ты мог? — закричал Данте, его голос сорвался на визг. Он сделал шаг вперед, сжимая кулаки.
Марко парировал его взгляд, холодный и непоколебимый. — Я взял то, что ты оставил. И оно должно было стать моим. А ты, — он посмотрел на Данте с безразличием, в котором было больше оскорбления, чем в любой ненависти, — ты оказался слишком слаб, чтобы это удержать. Не надо было шляться по кабакам и трахать дешёвых шлюх. Такую драгоценность надо было охранять.
Данте стоял, тяжело дыша, его тело тряслось от бессильного гнева. Его взгляд упал на Софию, полный немого вопроса, упрека и боли.
И в этот момент София поняла, что никаких слов не будет. Не будет оправданий, не будет объяснений. Она сделала свой выбор, лежа в этой постели, глядя в глаза Марко. И теперь ей предстояло жить с последствиями. Она медленно, с невероятным усилием воли, отвела глаза от Данте и посмотрела на Марко. На своего дьявола. На своего защитника.
Это был ее ответ.
— Шлюха, — издав звук, похожий на рыдание, Данте, развернулся и выбежал из комнаты. Эхо его шагов затихло в коридоре.
Марко подошел к кровати, его лицо ничего не выражало.
— Вставай, Софи. Солнце уже высоко.
Она кивнула, чувствуя, как внутри нее все замирает и превращается в лед.
Марко стоял у огромного окна в своем кабинете, глядя на расстилающийся внизу город, но не видя его. За спиной у него была тишина его апартаментов, где сейчас находилась София. Где он оставил ее одну, разбитую и преображенную их ночью, сломленную и возродившуюся в своем новом статусе — статусе его собственности.
Его собственности. Слова, которые он сказал ей, отдавались в его собственном сознании металлическим привкусом. Он всегда брал то, что хотел. Власть, деньги, уважение, женщин. Но с Софией было иначе. Она не была просто трофеем. Она была… слабостью. Предательской трещиной в его броне. И эта мысль заставляла его сжимать челюсти, пробуждая старое, давно похороненное воспоминание. Первую трещину.
Ему было четырнадцать. Лето в их загородном поместье пахло кипарисом и нагретым камнем. Он был довольно складным подростком, его тело, привыкшее с ранних лет к спортивным нагрузкам, выглядело получше чем у некоторых взрослых парней, плечи уже становились широкими, а в голосе ломался тембр. И была она. Моника Корнелли. Двадцатисемилетняя жена преуспевающего адвоката, жившая по соседству.
Она казалась существом с другой планеты. Запах ее духов, шелест платьев, томный, чуть насмешливый взгляд, который она бросала на него, когда он проходил мимо, возвращаясь с теннисного корта, потный и взволнованный.
Он помнил тот день, когда она позвала его к себе помочь передвинуть тяжелую вазу. В гостиной было прохладно и полутемно. Ее пальцы, «случайно» коснувшиеся его предплечья, обожгли, как раскаленное железо. Она смеялась над его смущением, говорила, какой он уже сильный, взрослый. Ее слова пьянили сильнее любого вина.
Потом были тайные встречи. Украдкой, в ее доме, пока мужа не было в городе. Она научила его всему. Ее опытные руки и губы открывали ему мир плоти, о котором он только догадывался. Она была богиней, спустившейся с небес, чтобы посвятить его в величайшую из тайн. Он был одержим, пьян, ослеплен. Он, мальчик, думал, что это любовь. Что эта прекрасная, взрослая женщина действительно видит в нем мужчину.
Связь длилась около полугода. А потом все закончилось.
Он помнил, как Моника пришла к его родителям. Бледная, с заплаканными, как ему тогда показалось, глазами. Она не смотрела на него. Ее слова падали в гробовой тишине кабинета отца, как удары ножа: «Он изнасиловал меня. Я боюсь его. Я… я беременна».
Мир рухнул в одно мгновение. Он не понимал. Как? Почему? Они же любили друг друга! Он пытался кричать, отрицать, но взгляд отца, Вито Бонетти, холодный и тяжелый, как гробовая плита, заставил его замолчать. Тот взгляд говорил: «Ты уже не ребенок. Ты проблема».
— Выйди, Марко, — сказал отец. Тон не допускал возражений.
Что происходило за дверью, он не знал. Он сидел на лестнице, сжимая кулаки, чувствуя, как жгучие слезы предательства и ярости стоят у него в горле. Он верил ей. Любил ее. А она… она его уничтожила.
Больше он Монику не видел. Никогда. Она исчезла. Соседи говорили, что она бросила мужа и куда-то уехала. А её муж вскоре тоже покинул эту местность. В семье об этом инциденте никогда не упоминали. Однажды, спустя годы, за бокалом вина, его отец, Вито, бросил фразу, глядя куда-то мимо него: «Никогда не доверяй им, сынок. Никогда не позволяй им увидеть твое сердце. Для них твоя слабость, это та часть, которую можно продать или использовать как оружие».
Тогда он не до конца понял. Теперь понимал. Моника не хотела рисковать репутацией, когда откроется её связь с подростком. Возможно, ее муж что-то заподозрил. Беременность от любовника-мальчишки была бы для нее социальной смертью. Но беременность от юного насильника из могущественной семьи Каморры? Это делало ее жертвой. Давало ей рычаги. Она пыталась шантажировать его родителей. И Вито Бонетти «разобрался» с проблемой так, как умел это делать. Жестоко, окончательно и без лишнего шума.
Именно тогда, в четырнадцать лет, в душе Марко Бонетти умерла последняя частичка доверия. Женщины перестали быть объектом обожания. Они стали либо украшением, либо инструментом, либо угрозой. Любовь, это слабость и иллюзия для глупцов. Близость, то поле битвы, где нужно всегда наносить удар первым, чтобы не получить его в спину.
Марко резко развернулся от окна. Призрак Моники Корнелли, сладкий и ядовитый, витал в комнате. Именно поэтому он сказал Софии: «Скажи "нет", и я уйду». Это был не рыцарский жест. Это был тест. Ловушка. Проверка. Он дал ей власть, которую дала ему когда-то Моника. Ждал, что она воспользуется этой властью, чтобы унизить его, разрушить его связь с братом, получить выгоду.
Но она не сказала «нет». Она посмотрела на него и сказала «не скажу». Она не стала играть в его игру. Она изменила правила.
В этом был ее главный проступок и ее главная опасность. Она пробралась сквозь его броню не силой, а капитуляцией, которая оказалась сильнее любого сопротивления. Она напомнила ему того мальчика, который мог чувствовать, мог желать, мог быть уязвимым.
И это бесило его больше всего. Потому что он, Марко Бонетти, дон, построивший империю на крови и цинизме, снова стоял на краю пропасти, в которую его когда-то столкнули. И снова смотрел вниз. И снова чувствовал этот чертов, пьянящий страх падения.
Он подошел к бару, налил себе виски, не разбавляя. Жидкость обожгла горло. Он должен был держать контроль. Всегда. Над городом, над семьей, над братом. И над ней. Особенно над ней.
Но впервые за долгие годы он с ужасом осознавал, что контроль над Софией означал для него контроль над той частью самого себя, которую он похоронил много лет назад. И он не был уверен, что готов к этой эксгумации.
Вилла Бонетти дышала напряженным покоем, как зверь, притаившийся перед прыжком. Воздух был густ от невысказанных слов и приглушенных шагов охраны. В своём кабинете Марко изучал отчеты, но его взгляд раз за разом возвращался к дверям, будто он силой воли мог удержать за ними то, что готово без разрешения ворваться к нему.
В это же время на заднем дворе виллы, в тени кипарисов, где дым от сигарет не был так заметен, стояла Карла. Пожилая, с седыми волосами, убранными в тугой пучок, и руками, исчерченными венами, она тридцать лет проработала в доме Бонетти. Она пришла еще при старом Вито. Она знала все, что происходило в доме и в семье Бонетти. Карла любила Марко и Данте, как своих собственных детей. Ближе их у неё был только внук, неуправляемая басота, он был беспутным, но родным.
И потому ее лицо, обычно бесстрастное, сейчас было бледным, а пальцы нервно теребили край рукава.
К ней, делая вид, что поправляет камень на дорожке, подошел Пьетро, младший охранник. Парень с быстрыми глазами и склонностью к азартным долгам, которые и сделали его уязвимым.
— Ну что, синьора Карла? — прошептал он, не глядя на нее. — Погода сегодня ничего, да?
— Не для разговоров погода, — отрезала она, глядя в сторону дома. — давай говори что хотел и уходи, Пьетро.
— Я бы рад, не беспокоить тебя— его голос стал сиплым, натянутым. — Но те, кому должен твой внук, не позволяют расслабиться. Информация, которую ты дала в прошлый раз сошла за маленький аванс. Но долг все еще висит. Нужно что-то посолиднее. То, что заинтересует старого друга.
Карла сжала губы. Она ненавидела себя за свою слабость. Ее внук, ее мальчик, запутался в дурных делах, и только огромные деньги могли вытащить его из тюрьмы. Она продавала душу, чтобы спасти его. И каждый шаг её предательства отзывался в ней ледяным ужасом.
— Я уже все сказала, — прошипела она. — Девушка здесь. Живет в его апартаментах. Что еще?
— А что еще? — Пьетро наклонился, будто поднимая несуществующую пылинку. — Старику нужно знать, что она значит для дона? Просто игрушка? Или что-то большее? Он держит ее на голодном пайке или пустил в свое сердце? От этого, понимаешь, многое зависит. Цена, в том числе. И безопасность твоего мальчишки.
Последние слова прозвучали как тихая угроза. Карла сглотнула комок в горле.
— Он… он с ней спит, — выдавила она, глядя на свои натруженные руки. — Каждую ночь. Простыни… я меняю их сама. Они пахнут им. И ее духами. Вместе.
Пьетро замер, стараясь скрыть вспыхнувший в глазах интерес.
— И как он с ней? Говорит? Смотрит?
— Он смотрит на нее, — прошептала женщина, и в ее голосе прозвучало что-то вроде изумления. — Как будто она не из плоти. Как на чудо. Вчера она почти не притронулась к завтраку, сказала, что не хочет. Он не сказал ни слова. Но через час на кухне была буря. Повара дрожали. Он предупредил их, что, если они опять приготовят то, от чего она откажется он их всех выгонит. Потребовал приготовить что-то еще, что-то, что ей понравится. Лично принес ей поднос в библиотеку.
Она рискнула поднять на Пьетро взгляд, полный отчаяния.
— Он никогда так ни с кем не был. Никогда. Теперь доволен? Оставь меня в покое.
Пьетро медленно выдохнул. Это было больше, чем он надеялся услышать. Это была не слабость. Это была одержимость.
— Пока нет, синьора, — тихо сказал он. — Но это хорошее начало. Продолжайте в том же духе. Ради вашего внука.
Он быстро зашагал прочь, оставив Карлу одну в тени кипарисов. Она прислонилась лбом к прохладному стволу дерева, чувствуя, как ее сердце колотится в груди, словно птица, попавшая в капкан. Она только что подписала смертный приговор. Себе. Или дону. Или этой девушке с печальными глазами. Она больше не знала, кого бояться сильнее — Марко Бонетти или старика Галло.
В это же время в полумраке одного из самых душных баров в старом квартале, где висели выцветшие фотографии байкеров и пахло прокисшим вином, Данте Бонетти пытался залить свою ярость виски.
Ее мысли были хаотичным вихрем. Стыд приходил волнами, но каждый раз его отбивало странное, непоколебимое чувство правоты. Она не была жертвой. Она сказала «да». Вернее, сказала «не скажу», что в их с ним игре было одним и тем же. В ее памяти всплыли его слова: «Скажи "нет", и я уйду». И она вспомнила свой ответ. Дрожь, пробежавшая по ее спине, была не только от страха.
Он пошевелился, его рука на ее талии напряглась, пальцы впились в кожу. Он не проснулся резко, как будто никогда и не спал. Его глаза медленно открылись и сразу, без тени сомнения, нашли ее. Никакой растерянности, никакого вопроса. Только тихое восприятие произошедшего.
— Ты не сбежала, — произнес он. Его голос был низким, хриплым от сна, и от этого еще более интимным.
— Куда? — тихо ответила она, глядя в потолок. — Это твой дом.
— Не в этом дело. — Его рука скользнула с ее талии на бедро, властно и привычно. — Ты могла уйти в другую комнату. Забаррикадироваться. Плакать. Ненавидеть меня. Но ты здесь.
Он видел ее насквозь.
— Я не ненавижу тебя, — призналась она, и эти слова, прозвучавшие вслух, казались самым большим предательством по отношению к себе самой, к Данте, ко всей своей прежней жизни.
Он приподнялся на локоть, его тень накрыла ее. Он изучал ее лицо, словно читая по нему, как по книге, все ее ночные мысли и утренние сомнения.
— Сожалеешь? — спросил он прямо. В его глазах не было беспокойства, только холодное любопытство хищника, оценивающего свою добычу.
София заставила себя встретиться с его взглядом. Она думала о Данте, о его беспомощной ярости, о его страхе перед этим человеком. Она думала о том, как сама боялась Марко всего несколько дней назад. А потом она подумала о том, как ее тело откликалось на его прикосновения, о том, как она сама тянулась к нему, о пьянящем чувстве власти, когда он, всемогущий дон, просил ее сказать «нет».
— Нет, — сказала она четко, и в ее собственном голосе прозвучала нота удивления. — Не сожалею.
На его губах тронулась та самая редкая, почти невидимая улыбка, которая заставляла ее сердце биться чаще. Улыбка триумфа и удовлетворения.
— Хорошо, — он склонился и прикоснулся губами к ее плечу, коротко, почти по-деловому. — Тогда правила просты. Ты больше не невеста моего брата. Ты моя. Здесь, — он провел пальцем по ее губам, — и здесь. — Он приложил ладонь к ее груди, где бешено колотилось сердце.
— А Данте? — прошептала она, не в силах удержаться от этого вопроса.
Его лицо окаменело.
— Данте будет делать то, что ему скажут. Как и всегда.
В его голосе не осталось и намека на мягкость. Это был голос дона. И она поняла: вот он, новый контракт. Ее безопасность, ее привилегированное положение в обмен на абсолютную лояльность и разрыв со всем, что было до этого. Она продала душу дьяволу, и теперь настало время оплаты.
Он встал с кровати, его обнаженная фигура, воплощение безжалостной силы, в утреннем свете казалась высеченной из мрамора. Он был ее падением, ее тюрьмой и ее единственной защитой.
София осталась лежать, слушая, как он двигается по комнате. Ее мир перевернулся за одну ночь. Она чувствовала себя одновременно опустошенной, и рожденной заново. Разбитой и самой сильной, чем когда-либо.
А потом дверь в ее апартаменты с грохотом распахнулась.
— София!
Голос Данте, хриплый от ярости и недосыпа, прорезал утреннюю тишину как нож. Он стоял на пороге спальни, его взгляд метнулся от нее в смятой постели к фигуре Марко, который, не спеша, натягивал слаксы, словно готовясь к давно ожидаемой встрече.
Данте замер. Его глаза, широко раскрытые, бегали от лица брата к лицу Софии, от ее распущенных волос до простыней, скомканных на другой стороне кровати. Он видел. Он видел и всё понял. Воздух вырвался из его легких с шипящим звуком.
— Ты… — он не мог вымолвить слово, его лицо исказилось гримасой такого чистого, неподдельного страдания, что у Софии сжалось сердце. — Вы…
Марко повернулся к нему, неторопливо застёгивая пуговицы сорочки. Его движения были спокойными, почти ленивыми.
— Ты врываешься без стука, брат, — произнес Марко. Его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень.
— Что ты наделал? Как ты мог? — закричал Данте, его голос сорвался на визг. Он сделал шаг вперед, сжимая кулаки.
Марко парировал его взгляд, холодный и непоколебимый. — Я взял то, что ты оставил. И оно должно было стать моим. А ты, — он посмотрел на Данте с безразличием, в котором было больше оскорбления, чем в любой ненависти, — ты оказался слишком слаб, чтобы это удержать. Не надо было шляться по кабакам и трахать дешёвых шлюх. Такую драгоценность надо было охранять.
Данте стоял, тяжело дыша, его тело тряслось от бессильного гнева. Его взгляд упал на Софию, полный немого вопроса, упрека и боли.
И в этот момент София поняла, что никаких слов не будет. Не будет оправданий, не будет объяснений. Она сделала свой выбор, лежа в этой постели, глядя в глаза Марко. И теперь ей предстояло жить с последствиями. Она медленно, с невероятным усилием воли, отвела глаза от Данте и посмотрела на Марко. На своего дьявола. На своего защитника.
Это был ее ответ.
— Шлюха, — издав звук, похожий на рыдание, Данте, развернулся и выбежал из комнаты. Эхо его шагов затихло в коридоре.
Марко подошел к кровати, его лицо ничего не выражало.
— Вставай, Софи. Солнце уже высоко.
Она кивнула, чувствуя, как внутри нее все замирает и превращается в лед.
Прода от 09.02.2026, 12:12
ГЛАВА 29
Марко стоял у огромного окна в своем кабинете, глядя на расстилающийся внизу город, но не видя его. За спиной у него была тишина его апартаментов, где сейчас находилась София. Где он оставил ее одну, разбитую и преображенную их ночью, сломленную и возродившуюся в своем новом статусе — статусе его собственности.
Его собственности. Слова, которые он сказал ей, отдавались в его собственном сознании металлическим привкусом. Он всегда брал то, что хотел. Власть, деньги, уважение, женщин. Но с Софией было иначе. Она не была просто трофеем. Она была… слабостью. Предательской трещиной в его броне. И эта мысль заставляла его сжимать челюсти, пробуждая старое, давно похороненное воспоминание. Первую трещину.
Ему было четырнадцать. Лето в их загородном поместье пахло кипарисом и нагретым камнем. Он был довольно складным подростком, его тело, привыкшее с ранних лет к спортивным нагрузкам, выглядело получше чем у некоторых взрослых парней, плечи уже становились широкими, а в голосе ломался тембр. И была она. Моника Корнелли. Двадцатисемилетняя жена преуспевающего адвоката, жившая по соседству.
Она казалась существом с другой планеты. Запах ее духов, шелест платьев, томный, чуть насмешливый взгляд, который она бросала на него, когда он проходил мимо, возвращаясь с теннисного корта, потный и взволнованный.
Он помнил тот день, когда она позвала его к себе помочь передвинуть тяжелую вазу. В гостиной было прохладно и полутемно. Ее пальцы, «случайно» коснувшиеся его предплечья, обожгли, как раскаленное железо. Она смеялась над его смущением, говорила, какой он уже сильный, взрослый. Ее слова пьянили сильнее любого вина.
Потом были тайные встречи. Украдкой, в ее доме, пока мужа не было в городе. Она научила его всему. Ее опытные руки и губы открывали ему мир плоти, о котором он только догадывался. Она была богиней, спустившейся с небес, чтобы посвятить его в величайшую из тайн. Он был одержим, пьян, ослеплен. Он, мальчик, думал, что это любовь. Что эта прекрасная, взрослая женщина действительно видит в нем мужчину.
Связь длилась около полугода. А потом все закончилось.
Он помнил, как Моника пришла к его родителям. Бледная, с заплаканными, как ему тогда показалось, глазами. Она не смотрела на него. Ее слова падали в гробовой тишине кабинета отца, как удары ножа: «Он изнасиловал меня. Я боюсь его. Я… я беременна».
Мир рухнул в одно мгновение. Он не понимал. Как? Почему? Они же любили друг друга! Он пытался кричать, отрицать, но взгляд отца, Вито Бонетти, холодный и тяжелый, как гробовая плита, заставил его замолчать. Тот взгляд говорил: «Ты уже не ребенок. Ты проблема».
— Выйди, Марко, — сказал отец. Тон не допускал возражений.
Что происходило за дверью, он не знал. Он сидел на лестнице, сжимая кулаки, чувствуя, как жгучие слезы предательства и ярости стоят у него в горле. Он верил ей. Любил ее. А она… она его уничтожила.
Больше он Монику не видел. Никогда. Она исчезла. Соседи говорили, что она бросила мужа и куда-то уехала. А её муж вскоре тоже покинул эту местность. В семье об этом инциденте никогда не упоминали. Однажды, спустя годы, за бокалом вина, его отец, Вито, бросил фразу, глядя куда-то мимо него: «Никогда не доверяй им, сынок. Никогда не позволяй им увидеть твое сердце. Для них твоя слабость, это та часть, которую можно продать или использовать как оружие».
Тогда он не до конца понял. Теперь понимал. Моника не хотела рисковать репутацией, когда откроется её связь с подростком. Возможно, ее муж что-то заподозрил. Беременность от любовника-мальчишки была бы для нее социальной смертью. Но беременность от юного насильника из могущественной семьи Каморры? Это делало ее жертвой. Давало ей рычаги. Она пыталась шантажировать его родителей. И Вито Бонетти «разобрался» с проблемой так, как умел это делать. Жестоко, окончательно и без лишнего шума.
Именно тогда, в четырнадцать лет, в душе Марко Бонетти умерла последняя частичка доверия. Женщины перестали быть объектом обожания. Они стали либо украшением, либо инструментом, либо угрозой. Любовь, это слабость и иллюзия для глупцов. Близость, то поле битвы, где нужно всегда наносить удар первым, чтобы не получить его в спину.
Марко резко развернулся от окна. Призрак Моники Корнелли, сладкий и ядовитый, витал в комнате. Именно поэтому он сказал Софии: «Скажи "нет", и я уйду». Это был не рыцарский жест. Это был тест. Ловушка. Проверка. Он дал ей власть, которую дала ему когда-то Моника. Ждал, что она воспользуется этой властью, чтобы унизить его, разрушить его связь с братом, получить выгоду.
Но она не сказала «нет». Она посмотрела на него и сказала «не скажу». Она не стала играть в его игру. Она изменила правила.
В этом был ее главный проступок и ее главная опасность. Она пробралась сквозь его броню не силой, а капитуляцией, которая оказалась сильнее любого сопротивления. Она напомнила ему того мальчика, который мог чувствовать, мог желать, мог быть уязвимым.
И это бесило его больше всего. Потому что он, Марко Бонетти, дон, построивший империю на крови и цинизме, снова стоял на краю пропасти, в которую его когда-то столкнули. И снова смотрел вниз. И снова чувствовал этот чертов, пьянящий страх падения.
Он подошел к бару, налил себе виски, не разбавляя. Жидкость обожгла горло. Он должен был держать контроль. Всегда. Над городом, над семьей, над братом. И над ней. Особенно над ней.
Но впервые за долгие годы он с ужасом осознавал, что контроль над Софией означал для него контроль над той частью самого себя, которую он похоронил много лет назад. И он не был уверен, что готов к этой эксгумации.
Прода от 10.02.2026, 12:06
ГЛАВА 30
Вилла Бонетти дышала напряженным покоем, как зверь, притаившийся перед прыжком. Воздух был густ от невысказанных слов и приглушенных шагов охраны. В своём кабинете Марко изучал отчеты, но его взгляд раз за разом возвращался к дверям, будто он силой воли мог удержать за ними то, что готово без разрешения ворваться к нему.
В это же время на заднем дворе виллы, в тени кипарисов, где дым от сигарет не был так заметен, стояла Карла. Пожилая, с седыми волосами, убранными в тугой пучок, и руками, исчерченными венами, она тридцать лет проработала в доме Бонетти. Она пришла еще при старом Вито. Она знала все, что происходило в доме и в семье Бонетти. Карла любила Марко и Данте, как своих собственных детей. Ближе их у неё был только внук, неуправляемая басота, он был беспутным, но родным.
И потому ее лицо, обычно бесстрастное, сейчас было бледным, а пальцы нервно теребили край рукава.
К ней, делая вид, что поправляет камень на дорожке, подошел Пьетро, младший охранник. Парень с быстрыми глазами и склонностью к азартным долгам, которые и сделали его уязвимым.
— Ну что, синьора Карла? — прошептал он, не глядя на нее. — Погода сегодня ничего, да?
— Не для разговоров погода, — отрезала она, глядя в сторону дома. — давай говори что хотел и уходи, Пьетро.
— Я бы рад, не беспокоить тебя— его голос стал сиплым, натянутым. — Но те, кому должен твой внук, не позволяют расслабиться. Информация, которую ты дала в прошлый раз сошла за маленький аванс. Но долг все еще висит. Нужно что-то посолиднее. То, что заинтересует старого друга.
Карла сжала губы. Она ненавидела себя за свою слабость. Ее внук, ее мальчик, запутался в дурных делах, и только огромные деньги могли вытащить его из тюрьмы. Она продавала душу, чтобы спасти его. И каждый шаг её предательства отзывался в ней ледяным ужасом.
— Я уже все сказала, — прошипела она. — Девушка здесь. Живет в его апартаментах. Что еще?
— А что еще? — Пьетро наклонился, будто поднимая несуществующую пылинку. — Старику нужно знать, что она значит для дона? Просто игрушка? Или что-то большее? Он держит ее на голодном пайке или пустил в свое сердце? От этого, понимаешь, многое зависит. Цена, в том числе. И безопасность твоего мальчишки.
Последние слова прозвучали как тихая угроза. Карла сглотнула комок в горле.
— Он… он с ней спит, — выдавила она, глядя на свои натруженные руки. — Каждую ночь. Простыни… я меняю их сама. Они пахнут им. И ее духами. Вместе.
Пьетро замер, стараясь скрыть вспыхнувший в глазах интерес.
— И как он с ней? Говорит? Смотрит?
— Он смотрит на нее, — прошептала женщина, и в ее голосе прозвучало что-то вроде изумления. — Как будто она не из плоти. Как на чудо. Вчера она почти не притронулась к завтраку, сказала, что не хочет. Он не сказал ни слова. Но через час на кухне была буря. Повара дрожали. Он предупредил их, что, если они опять приготовят то, от чего она откажется он их всех выгонит. Потребовал приготовить что-то еще, что-то, что ей понравится. Лично принес ей поднос в библиотеку.
Она рискнула поднять на Пьетро взгляд, полный отчаяния.
— Он никогда так ни с кем не был. Никогда. Теперь доволен? Оставь меня в покое.
Пьетро медленно выдохнул. Это было больше, чем он надеялся услышать. Это была не слабость. Это была одержимость.
— Пока нет, синьора, — тихо сказал он. — Но это хорошее начало. Продолжайте в том же духе. Ради вашего внука.
Он быстро зашагал прочь, оставив Карлу одну в тени кипарисов. Она прислонилась лбом к прохладному стволу дерева, чувствуя, как ее сердце колотится в груди, словно птица, попавшая в капкан. Она только что подписала смертный приговор. Себе. Или дону. Или этой девушке с печальными глазами. Она больше не знала, кого бояться сильнее — Марко Бонетти или старика Галло.
В это же время в полумраке одного из самых душных баров в старом квартале, где висели выцветшие фотографии байкеров и пахло прокисшим вином, Данте Бонетти пытался залить свою ярость виски.
