Но в глубине души она с ужасом понимала, что с каждым днем, с каждой такой ночью, отвоевывать эту часть себя становится все труднее. Он был не просто тюремщиком. Он был пауком, который не спеша опутывал ее душу своей паутиной, и с каждым движением она запутывалась в ней все сильнее.
Смех, сорвавшийся с его губ в коридоре, замер, оставив после себя горький привкус. Марко медленно спускался по мраморной лестнице на первый этаж в свой кабинет, но образ разбитого хрусталя и ее разгоряченного, полного ненависти лица стоял перед ним, затмевая все.
Он вошел в кабинет, захлопнув дверь с такой силой, что по стенам поползло эхо. Он хотел её и мог бы взять, воспользовавшись отсутствием брата. Но останавливало его не совесть. Не правило. Останавливало едкое, ядовитое желание заполучить не только тело. Он хотел большего. Хотел въесться в её мозги, в душу и сердце, как червь, заставить её повторять про себя его имя. Хотел, чтобы она смотрела на него не как на монстра или хозяина, а как на единственного мужчину, чьё прикосновение заставляет тело петь, а разум молчать.
Эта девчонка оказалась для него твёрдым орешком, потому что была непредсказуемой. Он, опытный и искушенный в отношениях с женщинами, вдруг обнаруживал себя загнанным в очередной тупик. Она переворачивала все его знания с ног на голову, взрывала ему мозг своей непокорностью, отчаянной смелостью и дикой самоотверженностью. Рядом с ней его швыряло то в жар, то в холод, и Марко никогда не знал, чего именно от нее ожидать в следующую секунду. Это заставляло испытывать сумасшедший диссонанс.
Когда он считал, что она немного оттаяла по отношению к нему — маленькая дрянь выпускала коготки и доводила до исступления своими словами. До такой ярости, что хотелось швырнуть ее на пол и хлестать плетью до мяса и костей. А потом он понимал, с ошеломляющей ясностью, что не может поднять на нее руку. Ее хочется не бить и не ломать. Ее хочется ласкать. Ее хочется любить.
А в момент… когда его трясло и ломало от понимания, как сильна ее ненависть, и эта самая ненависть оседала на зубах привкусом горечи… она вдруг начинала таять, посылая ему нежные взгляды и гореть, как тысячи костров вместе взятых. Его тянуло к ней, с такой непреодолимой силой, что он злился сам на себя.
Он подошел к бару, налил виски, но не пил. Просто сжал тяжелый хрусталь в ладони, пытаясь подавить дрожь. Воспоминание всплыло само, обжигающее и стыдное: он тогда, после одной из их стычек, в ярости уехал в свой ночной клуб и провел ночь с танцовщицей из шоу-балета. Красивой, умелой, покорной. Он трахал ее, стараясь вышибить из себя дурь, а сам смотрел в полумрак и видел не ее тело, а спину девчонки, гордый изгиб ее шеи, ее волосы, разметавшиеся по подушке в ее спальне. Трахал и представлял себе, как однажды вот так же исступленно будет брать именно ее… брать так, чтобы она кричала под ним от наслаждения и извивалась всем телом, отдаваясь ему не из страха, а по желанию.
Упрямая ведьма. Она будила в нем то ураган ярости и самой грязной похоти, то лавину какой-то восхищенной, почти болезненной нежности. Он стоял, опершись лбом о холодное стекло панорамного окна, глядя на огни города, который был у его ног. Но ни одна из этих побед не значила сейчас ничего.
Он, Марко Бонетти, чья воля была законом, оказался в плену у хрупкой девушки, чье самое сильное оружие было в том, что она его просто не боялась. Вернее, боялась, но этот страх не ломал ее, а закалял, превращая в сталь.
Он отшвырнул бокал. Хрусталь разбился о камин, повторив ее жест. Жест отчаяния и бунта. И он понял, что ждать больше не будет. Игра в кошки-мышки зашла в тупик. Он должен сделать следующий шаг. Решительный. Окончательный. Он должен не просто взять ее тело. Он должен завоевать ее разум, ее упрямую, мятежную душу. И для этого ему придется открыть часть своей. Самая страшная битва предстояла не с ней, а с самим собой. И он должен был ее выиграть.
Воздух в доме был густым и тягучим, словно сироп. Пять дней. Пять дней с тех пор, как Марко отправил Данте сначала в Калабрию, а затем на Сицилию, там намечались очередные разборки. Тишина стала звенящей, натянутой, как струна. София пыталась читать, смотреть в окно, даже вышла в сад, но везде, в каждой тени, в скрипе ветки, ей чудился он Марко. Его присутствие витало в стерильно чистых, роскошных комнатах, наполняя их незримой угрозой.
Он не приближался к ней. Не пытался повторить свой ночной визит с вином. Он был королем, выжидающим в своей крепости, позволяя голоду и страху сделать работу за него. И это ожидание было хуже любого действия.
В тот вечер она сидела в библиотеке, бесцельно перелистывая страницы дорогого фолианта с гравюрами. Она не видела их. Перед глазами стояло его лицо — маска из теней и резких линий, его голос, произносящий это роковое: «Все. Твоя покорность. Твой страх. Твой гнев… Я возьму все.»
Дверь открылась без стука.
София вздрогнула, книга чуть не выскользнула из ее пальцев. В проеме стоял Марко. Он был в черном, его рубашка расстегнута на две пуговицы, волосы слегка растрепаны. Он не был пьян. Его взгляд был чистым, острым и абсолютно трезвым.
— Тебе не надоело прятаться? — его голос был тихим, с лёгкой хрипотцой и это заставляло её волноваться.
— Я не прячусь, — выдохнула она, пытаясь вложить в слова хоть каплю достоинства, но они прозвучали жалко и слабо.
— Нет? — Он медленно вошел в комнату, его шаги по глубокому ковру были бесшумными. Он остановился перед ее креслом, глядя сверху вниз.
— Ты не выходишь из своих комнат, отказываешься от ужина, бледнеешь, когда видишь меня. Это по определению называется прятаться.
Он наклонился, оперся руками о подлокотники кресла, заточив ее в пространстве между своим телом и мягкой тканью. От него пахло дорогим парфюмом, кожей и чем-то неуловимо мужским, опасным.
— Я жду Данте, — прошептала она, отводя взгляд.
— Кого? — он мягко, почти ласково, коснулся пальцем ее подбородка, заставив посмотреть на себя.
— Надеешься, что Данте примчится тебя спасти? Или что я одумаюсь и отпущу? Мир так не работает, bella. В нем есть только сила, воля и желание. А моё желание — это ты. Я хочу тебя. Ты так совершенна, что я хочу смотреть на тебя бесконечно. Я любуюсь твоим лицом, но мне этого мало, София. Я хочу твоё тело, твоё сердце и твою душу. И я заберу их полностью без остатка.
Его слова обожгли ее. В них было что-то дикое и это пугало её.
— Я ненавижу вас, — выдохнула она, и в эту минуту ей казалось, что это чистая правда.
Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.
— Это начало. Ненависть — это тоже чувство и та же страсть. А страстью можно управлять. Ее можно перенаправить.
Его рука скользнула с подбородка на шею. Пальцы не сжимали ее, а просто лежали там, на теплой коже, чувствуя бешеный стук ее пульса. Он читал ее страх, как открытую книгу.
— Сегодня ночью, — сказал он тихо, его губы почти касались ее щеки, — мы закончим игру в кошки-мышки. Ты устала. Я устал. Пора расставить все по своим местам.
Он выпрямился, и холодный воздух снова хлынул между ними, заставив ее содрогнуться.
— Ты будешь ждать меня в моей спальне. Или я приду за тобой в твою. Реши, что для тебя предпочтительней.
Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. София сидела, вжавшись в кресло, ее тело била мелкая дрожь. Это был не вопрос и не просьба. Это был приговор.
Она поднялась на ноги, ее колени подкашивались. Она могла попытаться запереться. Но что это изменит. Он откроет любую дверь и сломает любое сопротивление. В глубине души, в самой потаенной ее части, жил ужасающий вопрос: а хочет ли она на самом деле сопротивляться? Запретный, сладостный страх перед ним смешивался с отвращением к самой себе.
Она медленно, как лунатик, поднялась по лестнице в свою спальню. Золотая клетка. Он был прав. Она вошла, оставила дверь приоткрытой. Она не пойдет к нему. Пусть он придет сам.
Она стояла посреди комнаты, прислушиваясь к звукам дома. Тиканье часов в холле. Глухой голос охраны из рации внизу. Собственное сердцебиение.
Наконец, она услышала его шаги. Твердые, размеренные, неспешные. Он поднимался по лестнице. Каждый шаг отдавался в ее висках. Он не сомневался. Не колебался. Он шел за тем, что считал своим.
Шаги затихли за дверью. На мгновение воцарилась тишина, полная невыносимого напряжения. Затем дверь медленно отворилась.
Он стоял на пороге, залитый светом из холла, огромный и неумолимый Монстр. Во всем его облике дикость, гордая мощь, первобытная сила и грация. Его красота продолжала её завораживать Особенно сейчас она казалась естественной как красота хищника в своей среде обитания. Где он наиболее могуч и опасен.
Его взгляд скользнул по ее застывшей фигуре, по ее бледному лицу, и в его глазах вспыхнуло что-то темное, первобытное и лишенное всяких условностей.
— Ты решила дождаться меня здесь? — задал вопрос, на который не ждал ответ.
Дверь закрылась с тихим щелчком.
Он отошёл от двери, и София застыла, парализованная животным страхом. Монстр приближался к ней со звериной грацией хищника, отсекающего добыче путь к отступлению. Его дыхание, горячее и слегка прерывистое, опалило ее кожу, пахнуло дорогим коньяком и чистой, неразбавленной властью.
Инстинкт кричал «беги!», но ноги словно вросли в пол. Бежать? Куда? Она была в идеальной ловушке, роскошной, душной, запертой изнутри. Она сделала судорожный шаг назад, к кровати, но было поздно.
Его руки, сильные и жесткие, сомкнулись на ее запястьях с такой легкостью и быстротой, словно она была пушинкой, невесомой игрушкой в его железной хватке.
— Отпустите! Пожалуйста! — взмолилась она, и собственный голос прозвучал для нее чужим, тонким и полным отчаяния.
В ответ раздался лишь короткий, низкий смех. Он как будто не расслышал ее слов. Одним резким движением поднял её и швырнул на кровать. Она подскочила на упругом матрасе, и прежде, чем успела отползти, он был уже над ней, навалившись всем весом, пригвоздив к шелковому покрывалу. Ее ладони уперлись в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но это было так же бесполезно, как пытаться сдвинуть скалу.
Его пальцы вцепились в подол ее простой хлопковой футболки. Один резкий рывок и ткань с треском разорвалась, обнажив грудь. Воздух холодным поцелуем коснулся кожи, заставив ее вздрогнуть. Она вскрикнула от неожиданности и от шока, от стремительности его насилия и от своего бессилия.
Он замер.
Его взгляд, тяжелый, как ночь скользнул по ее обнаженной коже, по упругой, поднявшейся от страха и холода груди. В его глазах мелькнуло восхищение, от которого у неё задрожали колени.
Его ладонь, шершавая от старых шрамов, медленно, почти невесомо коснулась ее кожи. Кончики пальцев обвели контур груди, а затем легли на затвердевшие, напряженные от ужаса соски. Прикосновение было обжигающим, и неожиданно волнительным.
Он наклонился ниже. Его дыхание сперва окутало ее кожу горячим облаком, а затем его губы сомкнулись вокруг одного из сосков. Не поцелуй, не ласка что-то похожее на дегустацию. Влажный, горячий рот, уверенный язык, исследующий, пробующий ее на вкус. Он втянул ее в себя, заставив все ее тело выгнуться в немом протесте, и легкий укус, едва ощутимый, но несущий в себе обещание боли, заставил ее задохнуться и всхлипнуть. Он вновь усмехнулся.
Ему потребовалось одно движение чтобы сорвать с неё трусики и за бёдра подтянуть к краю кровати. Через минуту он уже стоял на коленях и путешествовал по её телу лаская языком живот, вылизывая лобок и опускаясь ниже.
Эта ласка была чужой, непривычной.
— Сладкая моя. Красивая, сладкая девочка, сегодня ты будешь кончать для меня, — его низкий голос с лёгкой хрипотцой ласкал её слух, и она замерла, чувствуя, как его язык выводит круги вокруг складочек. Затем раздвинул их и коснулся горячим ртом ее влагалища.
От шока ее подбросило, но сильные руки жестко, не позволяя дёргаться, удержали на месте. Его губы уступили место языку и уже он начал своё путешествие, двигался сначала медленно, а потом ускоряясь и уже более требовательно, быстро и безжалостно. От нахлынувших незнакомых ощущений ее тело затряслось, глаза непроизвольно закатились. А когда он обхватил губами клитор и жадно втянул его в рот, она громко вскрикнула и изогнулась, кусая губы, чтобы не закричать еще громче. Данте был единственным мужчиной Софии, и он никогда не касался ее так. Она знала, что такие ласки существуют, иногда даже фантазировала о них в одиночестве, но Данте никогда этого не делал, а она не осмелилась бы попросить.
Марко так искусно и умело ласкал её, что она чувствовала, что ещё минута и она сойдёт с ума. Волна незнакомых ощущений охватила её внутренности, под ритмичными движениями его языка что-то мощное и сладкое нарастало внутри, а он, не останавливаясь неумолимо тер и мял её клитор, будто знал, что ей нужно. Она замерла, тяжело дыша и тихо всхлипывая, охваченная непонятным чувством и нежеланием вырваться из этой ситуации. Его язык двигался всё быстрее, описывал круги играя с ней, доставляя невыносимое удовольствие. Её тело от его ласки уже не дрожало. Оно сотрясалось крупной дрожью от того, что этого всего для неё было слишком много.
Когда её вдруг пронзило дикой судорогой оргазма, она закричала. Пальцы впились в покрывало. Это был самый мощный и первый в её жизни экстаз с мужчиной. Она всхлипнула в надежде, что всё закончилось, но он не останавливался. Он продолжал ласкать её, врывался языком внутрь и снова возвращался к её чувствительным местам. Теряя сознание и ощущение себя, она стонала унизительно и жалко, позволяя ему делать с собой всё, что он делал, полностью отдаваясь на его милость и его желания. Теперь уже ей не хотелось, чтобы он останавливался. Она жаждала вновь чувствовать его язык на своём клиторe и внутри себя.
Новый взрыв потряс ее, и все ее тело затряслось, будто от ударов током. Второй оргазм был сильнее первого. И он усиливал его, сжимая пальцами ее зудящие соски, продолжая всасывать ее дергающийся клитор. От чудовищной чувствительности она вскрикивала, но он, не отпуская ее плоть, продолжал терзать. Он ввел в нее пальцы, делая глубокие толчки, а потом снова принялся лизать, доводя до полного изнеможения. После третьего оргазма силы покинули её. Она лежала на влажном от её пота покрывале и даже не пыталась успокоить подрагивающее тело. Бедра были мокрыми, по ним стекали ее соки и его слюна. Клитор пульсировал и болезненно горел. Она никогда не кончала так много и, казалось, обессилела настолько, что готова была потерять сознание. Когда он вошёл в неё она была не просто мокрой. Она была пропитана насквозь в собственном соке, податливая и эластичная. Она приняла его глубоко, обтянув его всей своей дрожащей, жаждущей плотью. Ей даже показалось, что ее тело с радостью сжало его, втянуло в себя. Разомлевшее, горячее, готовое.
— Да! Да! Вот так, девочка! Вот так! Какая же ты узкая…, что ж ты такая маленькая! Он двигался жестко, быстро, мощно. И ей не было больно. Его толчки подбрасывали ее, заставляли извиваться под ним, выгибаться и подставлять свою мокрую плоть под его член, она всхлипывала, стонала как шлюха и больше не стеснялась.
Прода от 04.02.2026, 11:52
ГЛАВА 24
Смех, сорвавшийся с его губ в коридоре, замер, оставив после себя горький привкус. Марко медленно спускался по мраморной лестнице на первый этаж в свой кабинет, но образ разбитого хрусталя и ее разгоряченного, полного ненависти лица стоял перед ним, затмевая все.
Он вошел в кабинет, захлопнув дверь с такой силой, что по стенам поползло эхо. Он хотел её и мог бы взять, воспользовавшись отсутствием брата. Но останавливало его не совесть. Не правило. Останавливало едкое, ядовитое желание заполучить не только тело. Он хотел большего. Хотел въесться в её мозги, в душу и сердце, как червь, заставить её повторять про себя его имя. Хотел, чтобы она смотрела на него не как на монстра или хозяина, а как на единственного мужчину, чьё прикосновение заставляет тело петь, а разум молчать.
Эта девчонка оказалась для него твёрдым орешком, потому что была непредсказуемой. Он, опытный и искушенный в отношениях с женщинами, вдруг обнаруживал себя загнанным в очередной тупик. Она переворачивала все его знания с ног на голову, взрывала ему мозг своей непокорностью, отчаянной смелостью и дикой самоотверженностью. Рядом с ней его швыряло то в жар, то в холод, и Марко никогда не знал, чего именно от нее ожидать в следующую секунду. Это заставляло испытывать сумасшедший диссонанс.
Когда он считал, что она немного оттаяла по отношению к нему — маленькая дрянь выпускала коготки и доводила до исступления своими словами. До такой ярости, что хотелось швырнуть ее на пол и хлестать плетью до мяса и костей. А потом он понимал, с ошеломляющей ясностью, что не может поднять на нее руку. Ее хочется не бить и не ломать. Ее хочется ласкать. Ее хочется любить.
А в момент… когда его трясло и ломало от понимания, как сильна ее ненависть, и эта самая ненависть оседала на зубах привкусом горечи… она вдруг начинала таять, посылая ему нежные взгляды и гореть, как тысячи костров вместе взятых. Его тянуло к ней, с такой непреодолимой силой, что он злился сам на себя.
Он подошел к бару, налил виски, но не пил. Просто сжал тяжелый хрусталь в ладони, пытаясь подавить дрожь. Воспоминание всплыло само, обжигающее и стыдное: он тогда, после одной из их стычек, в ярости уехал в свой ночной клуб и провел ночь с танцовщицей из шоу-балета. Красивой, умелой, покорной. Он трахал ее, стараясь вышибить из себя дурь, а сам смотрел в полумрак и видел не ее тело, а спину девчонки, гордый изгиб ее шеи, ее волосы, разметавшиеся по подушке в ее спальне. Трахал и представлял себе, как однажды вот так же исступленно будет брать именно ее… брать так, чтобы она кричала под ним от наслаждения и извивалась всем телом, отдаваясь ему не из страха, а по желанию.
Упрямая ведьма. Она будила в нем то ураган ярости и самой грязной похоти, то лавину какой-то восхищенной, почти болезненной нежности. Он стоял, опершись лбом о холодное стекло панорамного окна, глядя на огни города, который был у его ног. Но ни одна из этих побед не значила сейчас ничего.
Он, Марко Бонетти, чья воля была законом, оказался в плену у хрупкой девушки, чье самое сильное оружие было в том, что она его просто не боялась. Вернее, боялась, но этот страх не ломал ее, а закалял, превращая в сталь.
Он отшвырнул бокал. Хрусталь разбился о камин, повторив ее жест. Жест отчаяния и бунта. И он понял, что ждать больше не будет. Игра в кошки-мышки зашла в тупик. Он должен сделать следующий шаг. Решительный. Окончательный. Он должен не просто взять ее тело. Он должен завоевать ее разум, ее упрямую, мятежную душу. И для этого ему придется открыть часть своей. Самая страшная битва предстояла не с ней, а с самим собой. И он должен был ее выиграть.
Воздух в доме был густым и тягучим, словно сироп. Пять дней. Пять дней с тех пор, как Марко отправил Данте сначала в Калабрию, а затем на Сицилию, там намечались очередные разборки. Тишина стала звенящей, натянутой, как струна. София пыталась читать, смотреть в окно, даже вышла в сад, но везде, в каждой тени, в скрипе ветки, ей чудился он Марко. Его присутствие витало в стерильно чистых, роскошных комнатах, наполняя их незримой угрозой.
Он не приближался к ней. Не пытался повторить свой ночной визит с вином. Он был королем, выжидающим в своей крепости, позволяя голоду и страху сделать работу за него. И это ожидание было хуже любого действия.
В тот вечер она сидела в библиотеке, бесцельно перелистывая страницы дорогого фолианта с гравюрами. Она не видела их. Перед глазами стояло его лицо — маска из теней и резких линий, его голос, произносящий это роковое: «Все. Твоя покорность. Твой страх. Твой гнев… Я возьму все.»
Дверь открылась без стука.
София вздрогнула, книга чуть не выскользнула из ее пальцев. В проеме стоял Марко. Он был в черном, его рубашка расстегнута на две пуговицы, волосы слегка растрепаны. Он не был пьян. Его взгляд был чистым, острым и абсолютно трезвым.
— Тебе не надоело прятаться? — его голос был тихим, с лёгкой хрипотцой и это заставляло её волноваться.
— Я не прячусь, — выдохнула она, пытаясь вложить в слова хоть каплю достоинства, но они прозвучали жалко и слабо.
— Нет? — Он медленно вошел в комнату, его шаги по глубокому ковру были бесшумными. Он остановился перед ее креслом, глядя сверху вниз.
— Ты не выходишь из своих комнат, отказываешься от ужина, бледнеешь, когда видишь меня. Это по определению называется прятаться.
Он наклонился, оперся руками о подлокотники кресла, заточив ее в пространстве между своим телом и мягкой тканью. От него пахло дорогим парфюмом, кожей и чем-то неуловимо мужским, опасным.
— Я жду Данте, — прошептала она, отводя взгляд.
— Кого? — он мягко, почти ласково, коснулся пальцем ее подбородка, заставив посмотреть на себя.
— Надеешься, что Данте примчится тебя спасти? Или что я одумаюсь и отпущу? Мир так не работает, bella. В нем есть только сила, воля и желание. А моё желание — это ты. Я хочу тебя. Ты так совершенна, что я хочу смотреть на тебя бесконечно. Я любуюсь твоим лицом, но мне этого мало, София. Я хочу твоё тело, твоё сердце и твою душу. И я заберу их полностью без остатка.
Его слова обожгли ее. В них было что-то дикое и это пугало её.
— Я ненавижу вас, — выдохнула она, и в эту минуту ей казалось, что это чистая правда.
Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.
— Это начало. Ненависть — это тоже чувство и та же страсть. А страстью можно управлять. Ее можно перенаправить.
Его рука скользнула с подбородка на шею. Пальцы не сжимали ее, а просто лежали там, на теплой коже, чувствуя бешеный стук ее пульса. Он читал ее страх, как открытую книгу.
— Сегодня ночью, — сказал он тихо, его губы почти касались ее щеки, — мы закончим игру в кошки-мышки. Ты устала. Я устал. Пора расставить все по своим местам.
Он выпрямился, и холодный воздух снова хлынул между ними, заставив ее содрогнуться.
— Ты будешь ждать меня в моей спальне. Или я приду за тобой в твою. Реши, что для тебя предпочтительней.
Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. София сидела, вжавшись в кресло, ее тело била мелкая дрожь. Это был не вопрос и не просьба. Это был приговор.
Прода от 05.02.2026, 12:24
ГЛАВА 25
Она поднялась на ноги, ее колени подкашивались. Она могла попытаться запереться. Но что это изменит. Он откроет любую дверь и сломает любое сопротивление. В глубине души, в самой потаенной ее части, жил ужасающий вопрос: а хочет ли она на самом деле сопротивляться? Запретный, сладостный страх перед ним смешивался с отвращением к самой себе.
Она медленно, как лунатик, поднялась по лестнице в свою спальню. Золотая клетка. Он был прав. Она вошла, оставила дверь приоткрытой. Она не пойдет к нему. Пусть он придет сам.
Она стояла посреди комнаты, прислушиваясь к звукам дома. Тиканье часов в холле. Глухой голос охраны из рации внизу. Собственное сердцебиение.
Наконец, она услышала его шаги. Твердые, размеренные, неспешные. Он поднимался по лестнице. Каждый шаг отдавался в ее висках. Он не сомневался. Не колебался. Он шел за тем, что считал своим.
Шаги затихли за дверью. На мгновение воцарилась тишина, полная невыносимого напряжения. Затем дверь медленно отворилась.
Он стоял на пороге, залитый светом из холла, огромный и неумолимый Монстр. Во всем его облике дикость, гордая мощь, первобытная сила и грация. Его красота продолжала её завораживать Особенно сейчас она казалась естественной как красота хищника в своей среде обитания. Где он наиболее могуч и опасен.
Его взгляд скользнул по ее застывшей фигуре, по ее бледному лицу, и в его глазах вспыхнуло что-то темное, первобытное и лишенное всяких условностей.
— Ты решила дождаться меня здесь? — задал вопрос, на который не ждал ответ.
Дверь закрылась с тихим щелчком.
Он отошёл от двери, и София застыла, парализованная животным страхом. Монстр приближался к ней со звериной грацией хищника, отсекающего добыче путь к отступлению. Его дыхание, горячее и слегка прерывистое, опалило ее кожу, пахнуло дорогим коньяком и чистой, неразбавленной властью.
Инстинкт кричал «беги!», но ноги словно вросли в пол. Бежать? Куда? Она была в идеальной ловушке, роскошной, душной, запертой изнутри. Она сделала судорожный шаг назад, к кровати, но было поздно.
Его руки, сильные и жесткие, сомкнулись на ее запястьях с такой легкостью и быстротой, словно она была пушинкой, невесомой игрушкой в его железной хватке.
— Отпустите! Пожалуйста! — взмолилась она, и собственный голос прозвучал для нее чужим, тонким и полным отчаяния.
В ответ раздался лишь короткий, низкий смех. Он как будто не расслышал ее слов. Одним резким движением поднял её и швырнул на кровать. Она подскочила на упругом матрасе, и прежде, чем успела отползти, он был уже над ней, навалившись всем весом, пригвоздив к шелковому покрывалу. Ее ладони уперлись в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но это было так же бесполезно, как пытаться сдвинуть скалу.
Его пальцы вцепились в подол ее простой хлопковой футболки. Один резкий рывок и ткань с треском разорвалась, обнажив грудь. Воздух холодным поцелуем коснулся кожи, заставив ее вздрогнуть. Она вскрикнула от неожиданности и от шока, от стремительности его насилия и от своего бессилия.
Он замер.
Его взгляд, тяжелый, как ночь скользнул по ее обнаженной коже, по упругой, поднявшейся от страха и холода груди. В его глазах мелькнуло восхищение, от которого у неё задрожали колени.
Его ладонь, шершавая от старых шрамов, медленно, почти невесомо коснулась ее кожи. Кончики пальцев обвели контур груди, а затем легли на затвердевшие, напряженные от ужаса соски. Прикосновение было обжигающим, и неожиданно волнительным.
Он наклонился ниже. Его дыхание сперва окутало ее кожу горячим облаком, а затем его губы сомкнулись вокруг одного из сосков. Не поцелуй, не ласка что-то похожее на дегустацию. Влажный, горячий рот, уверенный язык, исследующий, пробующий ее на вкус. Он втянул ее в себя, заставив все ее тело выгнуться в немом протесте, и легкий укус, едва ощутимый, но несущий в себе обещание боли, заставил ее задохнуться и всхлипнуть. Он вновь усмехнулся.
Ему потребовалось одно движение чтобы сорвать с неё трусики и за бёдра подтянуть к краю кровати. Через минуту он уже стоял на коленях и путешествовал по её телу лаская языком живот, вылизывая лобок и опускаясь ниже.
Эта ласка была чужой, непривычной.
— Сладкая моя. Красивая, сладкая девочка, сегодня ты будешь кончать для меня, — его низкий голос с лёгкой хрипотцой ласкал её слух, и она замерла, чувствуя, как его язык выводит круги вокруг складочек. Затем раздвинул их и коснулся горячим ртом ее влагалища.
От шока ее подбросило, но сильные руки жестко, не позволяя дёргаться, удержали на месте. Его губы уступили место языку и уже он начал своё путешествие, двигался сначала медленно, а потом ускоряясь и уже более требовательно, быстро и безжалостно. От нахлынувших незнакомых ощущений ее тело затряслось, глаза непроизвольно закатились. А когда он обхватил губами клитор и жадно втянул его в рот, она громко вскрикнула и изогнулась, кусая губы, чтобы не закричать еще громче. Данте был единственным мужчиной Софии, и он никогда не касался ее так. Она знала, что такие ласки существуют, иногда даже фантазировала о них в одиночестве, но Данте никогда этого не делал, а она не осмелилась бы попросить.
Марко так искусно и умело ласкал её, что она чувствовала, что ещё минута и она сойдёт с ума. Волна незнакомых ощущений охватила её внутренности, под ритмичными движениями его языка что-то мощное и сладкое нарастало внутри, а он, не останавливаясь неумолимо тер и мял её клитор, будто знал, что ей нужно. Она замерла, тяжело дыша и тихо всхлипывая, охваченная непонятным чувством и нежеланием вырваться из этой ситуации. Его язык двигался всё быстрее, описывал круги играя с ней, доставляя невыносимое удовольствие. Её тело от его ласки уже не дрожало. Оно сотрясалось крупной дрожью от того, что этого всего для неё было слишком много.
Когда её вдруг пронзило дикой судорогой оргазма, она закричала. Пальцы впились в покрывало. Это был самый мощный и первый в её жизни экстаз с мужчиной. Она всхлипнула в надежде, что всё закончилось, но он не останавливался. Он продолжал ласкать её, врывался языком внутрь и снова возвращался к её чувствительным местам. Теряя сознание и ощущение себя, она стонала унизительно и жалко, позволяя ему делать с собой всё, что он делал, полностью отдаваясь на его милость и его желания. Теперь уже ей не хотелось, чтобы он останавливался. Она жаждала вновь чувствовать его язык на своём клиторe и внутри себя.
Новый взрыв потряс ее, и все ее тело затряслось, будто от ударов током. Второй оргазм был сильнее первого. И он усиливал его, сжимая пальцами ее зудящие соски, продолжая всасывать ее дергающийся клитор. От чудовищной чувствительности она вскрикивала, но он, не отпуская ее плоть, продолжал терзать. Он ввел в нее пальцы, делая глубокие толчки, а потом снова принялся лизать, доводя до полного изнеможения. После третьего оргазма силы покинули её. Она лежала на влажном от её пота покрывале и даже не пыталась успокоить подрагивающее тело. Бедра были мокрыми, по ним стекали ее соки и его слюна. Клитор пульсировал и болезненно горел. Она никогда не кончала так много и, казалось, обессилела настолько, что готова была потерять сознание. Когда он вошёл в неё она была не просто мокрой. Она была пропитана насквозь в собственном соке, податливая и эластичная. Она приняла его глубоко, обтянув его всей своей дрожащей, жаждущей плотью. Ей даже показалось, что ее тело с радостью сжало его, втянуло в себя. Разомлевшее, горячее, готовое.
— Да! Да! Вот так, девочка! Вот так! Какая же ты узкая…, что ж ты такая маленькая! Он двигался жестко, быстро, мощно. И ей не было больно. Его толчки подбрасывали ее, заставляли извиваться под ним, выгибаться и подставлять свою мокрую плоть под его член, она всхлипывала, стонала как шлюха и больше не стеснялась.
