Он прищурился.
— Я не вредный. Я просто говорю как есть.
— Ну и говори. А я буду стоять.
Он хмыкнул и сунул руки в карманы. Ему было десять — почти взрослый по моим меркам. Он был выше меня на целую голову, и, кажется, знал ответы на все вопросы. Но сейчас он молчал, и это молчание было неловким. Я чувствовала, что он хочет что-то сказать, но не знает как.
— Меня Натаниэль зовут, — сказал он наконец. — Но отец зовёт Нейт. Можешь тоже так звать, если хочешь.
Он назвал своё имя так, будто это был очень важный секрет. Как пароль в тайный клуб. Я чуть не улыбнулась.
— А я Женевьева, — тихо сказала я. — Мама зовёт Винни. Как медвежонка. Из мультика.
— Из какого мультика?
— Про Винни-Пуха.
— А, — он кивнул. — Это который с горшочком мёда?
— Да. Он смешной. Ты смотрел?
— В детстве.
— Ты и сейчас в детстве, — сказала я.
Он нахмурился:
— Мне десять. Десять — это не детство.
— А что же?
— Это... ну... предподростковый возраст.
Я подумала. Предподростковый. Сложное слово.
— А я тогда предшкольный возраст, — сказала я.
Он вдруг улыбнулся — не усмехнулся, а по-настоящему улыбнулся. И его лицо сразу стало другим — не таким хмурым, не таким взрослым. Обычным мальчишеским.
— Предшкольный возраст, — повторил он. — Ладно, Винни. Там еда есть. И торт. Ты торт любишь?
— Люблю, — честно ответила я. — Особенно клубничный.
— Клубничный — это вкусно, — согласился он. — Тогда пойдём. Нельзя же весь вечер стоять в углу с фикусом.
Он протянул руку — не требовательно, а просто. Я посмотрела на его ладонь. Она была больше моей, но не такая большая, как у его отца. Обычная мальчишеская ладонь, чуть испачканная чем-то тёмным — может, шоколадом, может, фломастером.
Я посмотрела на мишку. Мишка смотрел на меня. Я глубоко вдохнула — как перед прыжком с качелей — и сделала шаг вперёд. Но руку не взяла. Просто пошла рядом.
Мы подошли к столам, где было много еды. Гора пирожков, тарелки с фруктами, большая ваза с лимонадом. И торт. Огромный, трёхъярусный, с клубникой по краям. Я таких тортов никогда не видела. Он был похож на замок из мультика — только не каменный, а кремовый.
— Ничего себе, — выдохнула я.
— Это мама твоя заказывала, — сказал Нейт. — Говорила, ты клубничный любишь.
Я удивилась. Мама заказывала этот торт для меня? Специально?
— А ты какой торт любишь? — спросила я.
— Шоколадный. Но этот тоже ничего.
Он взял с подноса маленькую тарталетку и протянул мне.
— Держи. Это пока ждём.
Я взяла. Тарталетка была с каким-то кремом, жёлтым и сладким.
— Это лимонный? — спросила я, откусив кусочек.
— Ага.
— Кисленько.
— Зато вкусно.
Мы стояли рядом и ели. Вокруг нас шумели гости, играла музыка, дети бегали между столами. Я видела, как другие мальчишки звали Нейта играть, но он не уходил. Стоял рядом со мной и ел тарталетку.
— А ты почему не идёшь к своим друзьям? — спросила я.
— Они не друзья. Так, знакомые. Сын тёти какой-то и его приятели.
— А у тебя есть друзья? Настоящие?
Он задумался.
— Есть один. Джаспер. Мы с ним в одной школе учимся. Он прикалывается всё время.
— А что значит «прикалывается»?
— Ну, шутит. Иногда глупо, но смешно.
Я кивнула. У меня пока не было друзей — только мишка. Но я надеялась, что в новой школе появятся.
— А девчонки с тобой дружат? — спросила я.
Он скривился.
— Девчонки — они глупые. Только и делают, что хихикают и в куклы играют.
— Я не играю в куклы, — сказала я.
— А во что играешь?
— В конструктор. И в драконов.
Он посмотрел на меня с интересом.
— В драконов?
— Да. У меня есть два дракона, красный и синий. Они воюют, но потом мирятся и вместе пьют чай.
— Драконы не пьют чай.
— Мои пьют.
Он усмехнулся.
— Ладно. Драконы так драконы.
В этот момент к нам подбежала стайка детей — трое мальчишек примерно возраста Нейта и одна девочка постарше. Они были шумные, громкие, и от них пахло лимонадом.
— Нейт, ты чего там застрял? — крикнул один из них. — Пошли в саду в прятки играть!
— Сейчас, — бросил Нейт и повернулся ко мне. — Хочешь с нами?
Я замотала головой. С ними? С этими незнакомыми, шумными, которые носятся как угорелые и даже не смотрят на меня? Нет, спасибо.
— Почему? — спросил Нейт.
— Потому что они меня не знают. И я их не знаю.
— Поэтому и надо идти. Чтобы узнать.
— Я не хочу.
— Ты всегда так?
— Как «так»?
— Ну, стоишь в углу. Как будто все вокруг кусаются. Я не кусаюсь вообще-то.
Я нахмурилась.
— Я не думаю, что ты кусаешься.
— Тогда чего прячешься?
— Я не прячусь.
— Ага, поэтому весь вечер одна? Ты чего такая пугливая?
— Я не пугливая!
— Ну да, конечно.
— Я не пугливая! — я топнула ногой и сжала кулаки так, что мишка чуть не выпал.— Пугливая! Вон, даже к столу сама не подошла.
— Конечно пугливая! Вон, даже к столу сама не подошла.
— Это не страх! Это... это...
— Что?
— Это осторожность! — выпалила я.
Он закатил глаза.
— Осторожность. Серьёзно?
— Да! Мама говорит, что осторожность — это хорошо. А ты просто бестолковый!
— Чего?!
— Бестолковый! Лезешь куда-то, не думаешь, а потом всё — бах! И неправильно!
— Я думаю! Я всегда думаю!
— Нет, не думаешь! Потому что если бы думал, ты бы понял!
— Что понял?!
— Всё! — выкрикнула я. — Ты вообще ничего не понимаешь!
Горло перехватило. Я сама не ожидала, что так разозлюсь.
Он замолчал. Он смотрел на меня — и в его глазах мелькнуло что-то, чего я не поняла. Не обида. Не злость. Что-то другое. Как будто я его задела не словами, а чем-то ещё. Я думала, он сейчас заорёт в ответ. Но он не заорал.
— Ладно, предшкольный возраст, — сказал он тихо. — Я понял. Ты не пугливая. Ты злая.
И отвернулся. Но не ушёл.
В этот момент рядом оказалась мама. Она взяла меня за плечо и наклонилась:
— Винни, — сказала она тихо, но в голосе появилась та самая нотка, которая означала «я сейчас буду ругаться». — Нельзя так разговаривать с Натаниэлем. Он теперь часть семьи.
— Но он первый начал! — возмутилась я.
— Что он начал?
— Он сказал, что я всего боюсь!
— А ты сказала, что он бестолковый, — спокойно заметила мама. — Это одно и то же. Подумай об этом.
Я опустила голову. Одно и то же. Он назвал меня трусихой. Я назвала его безголовым. Если это одно и то же — значит, я тоже его обидела. Но я же не хотела. Я просто защищалась.
— Ладно, — буркнула я.
— Вот и умница. А теперь — хочешь, я принесу тебе кусочек торта? С клубникой?
Я кивнула. Мама поцеловала меня в макушку и ушла к столам.
Мы с Нейтом остались вдвоём. Между нами повисла неловкая тишина. Я смотрела в землю, ковыряла носком туфли камешек. Он стоял, засунув руки в карманы.
— Я не бестолковый, — сказал он наконец.
— А я не трусиха, — ответила я.
— Ладно. Мир?
Я подняла глаза. Он смотрел на меня. Потом вдруг наклонился и поднял мишку — я даже не заметила, что выронила его. Отряхнул от пыли, протянул мне.
— Держи своего медведя.
— Это мишка.
— Мишка, медведь — какая разница.
— Большая.
Он не ответил. Я взяла мишку. Наши пальцы соприкоснулись — совсем легко, как будто случайно. Я отдёрнула руку, будто меня током ударило. Он тоже. Но его пальцы задержались на долю секунды дольше, чем нужно, — как будто он не сразу понял, что всё ещё держит мишку за лапу. Потом убрал руки в карманы и отошёл на шаг.
— Мир, — сказала я.
И мы замолчали. Но это было уже другое молчание. Не враждебное. Просто два ребёнка, которые только что перестали быть чужими.
Мама вернулась с двумя кусочками торта — один для меня, один для Нейта. Мы сели на ступеньки террасы и ели молча. Она переглянулась с Кристофером. Он чуть заметно кивнул. Мама улыбнулась — не нам, а ему. Как будто они что-то поняли, чего мы сами ещё не знали.
Торт был очень вкусный — сладкий, с сочной клубникой, с мягкими коржами. Я ела и думала о том, что, может быть, новый дом — это не так уж страшно. Может быть, здесь тоже может быть хорошо.
— Знаешь, — сказала я, облизывая ложку, — у тебя папа хороший.
Нейт хмыкнул:
— Ну да. Нормальный.
— А ты на него похож.
Он покосился на меня:
— С чего ты взяла?
— Ну, глаза такие же. Только он улыбается чаще. А ты вон краснеешь всё время.
Он поперхнулся.
— Чего?! Я не краснею! Я вообще не краснею никогда!
— Ну да, — сказала я, хотя отлично видела, как кончики его ушей стали розовыми. — Наверное, мне показалось.
Нейт фыркнул и отвернулся. Но я заметила, как он покраснел. Совсем чуть-чуть. Только кончики ушей.
Вечер продолжался. Солнце уже село, и в саду зажгли фонарики — маленькие, жёлтые, они качались на ветках, как светлячки. Гости танцевали. Мама кружилась с Кристофером, и её голубое платье развевалось, как крылья. Я стояла в сторонке и смотрела. На душе было странно: уже не грустно, но ещё не весело. Что-то среднее. Как когда ешь сладкое после горького.
Нейт стоял неподалёку, но не уходил.
— Ты чего не танцуешь? — спросил он.
— Я не умею.
— Чего там уметь? Просто двигаешься под музыку.
— А ты умеешь?
— Нет, — честно ответил он.
— Тогда почему не танцуешь?
— Потому что это для девчонок.
Я фыркнула.
— Вот видишь. Сам не танцуешь, а меня спрашиваешь.
— Логично, — сказал он, и это было такое взрослое слово, что я чуть не рассмеялась.
— Что значит «логично»?
— Ну, это когда всё правильно. По правилам.
— А ты всегда по правилам?
— Нет, — он усмехнулся. — Только когда хочу.
Я подумала, что это хороший ответ.
Мы стояли рядом и смотрели на танцующих. Мама и Кристофер всё ещё кружились. Я видела, как она улыбалась — по-настоящему, широко, так, как не улыбалась уже давно. С тех пор, как папа умер. И в этот момент я вдруг поняла: может, Кристофер — это не так уж плохо. Может, он делает маму счастливой. А если мама счастлива — может, и мне стоит попробовать?
— Нейт, — сказала я.
— Чего?
— А ты рад, что мы теперь... ну, вместе живём?
Он долго молчал. Потом пожал плечами:
— Не знаю. У меня никогда не было сестры.
— У меня тоже не было брата.
— Ну вот. Теперь есть. Привыкай.
— Это ты привыкай, — сказала я.
Он усмехнулся:
— Ладно. Вместе будем привыкать.
И мы стояли на террасе нового дома, два чужих ребёнка, которые только что пообещали друг другу привыкать. Я прижимала к груди мишку, он смотрел на фонарики. И я подумала: может, это и есть тот самый шанс? Который на всю жизнь.
Ночь опустилась на Сильван. Гости начали расходиться. Мама ушла провожать последних, а Кристофер подошёл к нам.
— Ну что, дети, как вам праздник?
— Нормально, — сказал Нейт.
— Хорошо, — сказала я.
— Я рад, — Кристофер улыбнулся. — А теперь марш спать. Завтра у нас первый день в новом доме. Нужно выспаться.
— Я не хочу спать, — сказала я.
— А придётся, — сказал он и, наклонившись, заглянул мне в глаза. — Спокойной ночи, Винни.
— Спокойной ночи, дядя Крис.
Он улыбнулся и потрепал меня по волосам.
— Сладких снов.
И ушёл вниз, оставив нас с Нейтом на террасе.
Я проводила его взглядом. Высокий, широкая спина, уверенная походка. Папа на фотографиях был таким же. Но это был не папа. Пока.
Нейт пихнул меня локтем:
— Ну что, Винни, первый день прошёл.
— Ага, — сказала я. — Ты был вредный.
— Ты тоже.
— Завтра будешь вредный?
— Не знаю. Посмотрим.
— Я тоже посмотрю.
Он усмехнулся. Мне показалось, что это уже не та усмешка, что была в начале вечера. Не «ты странная», а что-то другое. «Ты забавная». Наверное.
— Ладно, — сказал он, — я в свою комнату.
— А я в свою.
Мы разошлись по коридору. У двери своей комнаты я обернулась. Он тоже обернулся, но тут же сделал вид, что просто поправляет ручку двери. Я улыбнулась. И зашла к себе.
В комнате было темно. За окном шумели деревья. Я легла в кровать и прижала мишку к щеке.
— Мишка, — прошептала я, — а вдруг это хороший дом? Вдруг здесь будет хорошо?
Мишка молчал. Но я знала, что он согласен.
Я закрыла глаза. И уснула без улыбки, но и без слёз. Просто уснула. А это уже было кое-что.
Глава 2.
16 лет назад.
Блинчик подгорел.
Я сидела за кухонным столом и смотрела, как мама ловко переворачивает сковороду. Запах стоял тёплый, ванильный — мой любимый. Солнце било в окно и рисовало на полу жёлтые квадраты. Один квадрат падал прямо на мишку, который сидел на соседнем стуле и ждал свой кусочек.
— Винни, передай салфетки, — сказала мама, не оборачиваясь.
— Сейчас.
Я спрыгнула со стула — теперь я доставала до буфета без подставки и очень этим гордилась, — взяла две салфетки и положила рядом с маминой тарелкой. Она улыбнулась краем губ, не отрываясь от сковороды. Мама всегда улыбалась, когда готовила. Говорила, что еда, приготовленная без улыбки, получается пресной.
— Тебе помочь? — спросила я.
— Ты уже помогла. Садись.
Я забралась обратно на стул. Поджала под себя одну ногу — мама ругалась, когда я так делала, но сейчас она не видела. Мишка смотрел на меня своим единственным уцелевшим глазом-пуговицей. Второй болтался на ниточке уже полгода. Я всё собиралась попросить маму пришить, но забывала.
В кухню вошёл Кристофер. Он уже был одет — рубашка, пиджак, — но без галстука. Галстук он всегда надевал в самый последний момент, стоя перед зеркалом в прихожей, и всегда кричал оттуда: «Грейс, этот или синий?» И мама всегда отвечала: «Синий». И он всегда надевал синий.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе, — отозвалась мама.
— Доброе, — повторила я и потянулась к стакану с соком.
Кристофер обошёл стол и потянулся за кофейником. По пути положил мне на голову ладонь — просто так, на секунду, — и убрал. Я уже привыкла к этому жесту. Он делал его каждое утро, сколько я себя помнила в этом доме. Иногда мне казалось, что если однажды он забудет, день пойдёт наперекосяк.
Раньше Нейт тоже завтракал с нами. Это было давно, в первое время после свадьбы. Мы все четверо сидели за столом, Нейт строил рожи, чтобы меня рассмешить, мама делала вид, что сердится, папа Крис читал газету. Но теперь Нейт больше не приходил. Он вставал раньше всех, хватал что-то из холодильника и исчезал. Мама перестала его ждать. Я — нет.
Мама поставила передо мной тарелку с блинчиками. Три штуки, румяные, пышные. Она не полила их ничем — знала, что я люблю клубничный джем сама намазывать, и чем толще слой, тем лучше.
Кристофер сел напротив и налил себе кофе. Он всегда наливал кофе первым делом, даже раньше, чем начинал есть. Мама говорила, что без кофе он не просыпается, а папа Крис отвечал, что это неправда, просто с кофе он просыпается быстрее.
— Сегодня суббота, — сказал он, отпивая глоток. — Какие планы?
— Я хотела порисовать, — сказала я. — У меня новый альбом. С толстыми листами. На них можно красками.
— Красками — это серьёзно, — он кивнул. — А что будешь рисовать?
— Не знаю. Может, драконов. Может, дом.
— Нарисуй дракона в доме, — предложил он.
— Дракон в доме — это пожар.
— Тогда дракона во дворе.
— Дракон во дворе — это соседи испугаются.
— Логично, — он усмехнулся. — Тогда рисуй что хочешь. Ты художник.
