Щелчок за спиной. Холодный, металлический. Я обернулась. Он стоял у двери — запертой. Ключ всё ещё был в замке. Его рука всё ещё лежала на ключе. Он смотрел на меня.
— Ты закрыл дверь.
— Да.
— На ключ.
— Да.
— Зачем?
— Чтобы ты не сбежала. — Его голос был низким, грудным. — Ты делаешь это каждый раз. На террасе. На парковке. В коридоре на благотворительном вечере. Ты всегда бежишь. Я больше не дам тебе сбежать.
Я смотрела на него, стоя спиной к столу. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. Я была в ловушке. И, кажется, он это знал. И я это знала. И самое страшное — часть меня не хотела бежать. Часть меня хотела, чтобы он поймал.
Он обошёл меня — спокойно, как ни в чём не бывало, — и подошёл к бару в углу кабинета. Открыл бутылку виски. Плеснул в стакан. Его движения были медленными, слишком медленными для человека, который только что запер нас в одной комнате. Он контролировал себя — или делал вид.
— Чай? Кофе?
— Я не хочу.
— Садись.
— Я не...
— Садись, Эви.
Я продолжала стоять. Он вздохнул и покачал головой. Взял стакан, плеснул ещё.
— Тогда что-нибудь покрепче.
— Не откажусь.
Он протянул мне виски. Наши пальцы соприкоснулись — и меня будто током ударило. Я взяла стакан и выпила залпом. Жидкость обожгла горло, и я поморщилась — не от крепости, от неожиданности. От того, что мои пальцы дрожали. От того, что я боялась.
Он налил ещё — на два пальца. Я потянулась, но он отставил стакан в сторону.
— Нет. Первый был для храбрости. Второго не нужно. Я хочу, чтобы ты меня услышала. По-настоящему. Без алкоголя.
Он взял меня за плечи — мягко, но настойчиво — и усадил на диван. Сам сел напротив. Близко. Слишком близко. Наши колени почти соприкасались. Я чувствовала его запах — кофе, виски, что-то ещё, его собственное, тот самый запах, от которого у меня всегда перехватывало горло. Видела жилку на его шее, видела, как вздымается его грудь. Он был так же напряжён, как я. Так же напуган.
— Нам нужно поговорить, — сказал он.
— Я не хочу.
— Придётся.
— Нет. Я не могу. Я не готова. Я...
— Эви.
— Нет. Пожалуйста. Не надо.
Я зажмурилась и зажала уши ладонями. Как в детстве. Как когда мне было семь и я пряталась от грозы за фикусом. Как когда мне было девять и он кричал на меня за переставленные книги. Как когда мне было четырнадцать и он сказал: «Переоденься». Я снова была той маленькой девочкой, которой нужен был мишка, чтобы защититься. Но мишки не было. Был только он.
Он убрал мои руки от ушей. Мягко, но неумолимо. Его пальцы обхватили мои запястья — осторожно, словно я была птицей, которую он боялся раздавить. Он придвинулся ближе и прижал меня к себе — крепко, лишая возможности двигаться. Его грудь была твёрдой и тёплой. Его сердце билось так же быстро, как моё. Я чувствовала это — через рубашку, через кожу, через рёбра. Два сердца. Одинаковый ритм. Одинаковый страх.
— Я не буду больше молчать, — сказал он. — Хватит. Двадцать лет хватит.
— Нейт, не надо...
— Двадцать лет, — повторил он, и его голос дрогнул. Впервые за всё время я услышала, как он дрогнул. — Двадцать лет я смотрел на тебя и делал вид, что не смотрю. Двадцать лет я хотел быть рядом и заставлял себя уходить. Двадцать лет я молчал. Каждый грёбаный день. Хватит. Ты выслушаешь меня. Всё. До конца.
И он заговорил.
Он начал с самого начала — с террасы, с фикуса, с девочки с мишкой.
— Ты стояла там, прижимала к себе медведя, как будто он был единственным, кто мог тебя защитить. Я подумал: почему она прячется? Почему ей страшно? И в тот же момент я понял: я хочу, чтобы она не боялась. Хочу, чтобы она вышла из-за фикуса и пошла со мной. Я не знал, что это. Мне было десять. Но я запомнил.
— Ты была единственной, кто не боялся меня. Ты верила, что я хороший, даже когда я был худшей версией себя. Я не понимал, чем заслужил. Но эта вера — она держала меня. Все годы.
— А как ты смеялась, когда я порвал штаны. Я полез за этим дурацким змеем, порвал всё, что можно, но мне было плевать. Потому что ты смеялась. И я не хотел, чтобы этот смех заканчивался. Я не понимал тогда, что это. Просто знал: ты — единственная, с кем мне не скучно. И это была самая честная фраза в моей жизни.
— А открытка. Я выбросил её, потому что она была слишком твоей. Слишком искренней. Я не знал, что с ней делать. И когда ты спросила за ужином, я сказал: «Я не просил». А потом ненавидел себя за это.
Я слушала и не могла дышать.
— А потом ты выросла. И я вдруг увидел тебя. Не как сестру. Как женщину. Я не хотел этого. Я боролся. Но ты снилась мне каждую ночь. Я просыпался — и искал тебя в коридоре. Это было проклятие. И благословение. Я не знал, что с этим делать.
Его голос стал глуше.
— Я пришёл к отцу. Не сказал прямо — не мог. Но он понял. Он всегда понимал. Спросил только: «Это из-за неё?» Я промолчал. Он отпустил. Сказал: «Когда будешь готов — возвращайся». Я не был готов.
— А потом я приехал. Думал — прошло время, должно было пройти. Ничего не прошло. Стало только хуже. Я увидел тебя с Колином — и впервые почувствовал ревность. Острую, как нож. Ты знала, что я там. Ты поцеловала его для меня. И я чуть не разнёс ту кофейню.
— Я ждал тебя по ночам. Запоминал каждый взгляд. А потом коснулся тебя в ванной — и чуть не умер. Ещё секунда — и я бы тебя поцеловал. Я уехал. Снова. Бежал. Как всегда.
Он рассказал про семь лет без меня.
— Я строил бизнес. Я спасал сирот. Я звонил Грейс и спрашивал о тебе — осторожно, не напрямую. «Как там Эви?», «Как у неё дела?», «Она счастлива?». Она всё понимала и просто рассказывала новости. Я знал, что ты закончила университет. Знал, что работаешь у отца. Знал, что ты всё ещё ненавидишь меня. И я жил с этим. Каждый день. Семь лет.
— А потом умер отец, — его голос стал совсем тихим. — Он позвонил мне за месяц. Сказал: позаботься о наших девочках. Это твой шанс, сын. Не упусти». Я пообещал. Он сказал, что составил завещание так, чтобы мы были вместе. Это был его последний подарок мне.
Он замолчал. Я слышала только его дыхание — тяжёлое, прерывистое. Его руки всё ещё держали меня. Я не могла пошевелиться. Не могла ничего сказать. Слёзы текли по моим щекам, и я не вытирала их.
— Я пришёл на похороны, зная, что ты меня ненавидишь. Я стоял на аллее и смотрел, как ты плачешь. Ты сказала: «Где ты был?» И я не мог ответить. Потому что правдивый ответ был: «Я был в аду. Я думал о тебе каждую секунду. Я не мог приехать, потому что боялся — если я приеду, я тебя не отпущу».
Я чувствовала, как его пальцы дрожат. Натаниэль — человек, который построил империю, который в одиночку боролся с рейдерами, который тайно спасал сирот, — дрожал, рассказывая мне о своих чувствах. И от этого всё внутри меня переворачивалось.
— А потом мы оказались в одном офисе. И каждый день я сидел напротив тебя и делал вид, что не хочу схватить тебя в охапку. Каждое совещание. Каждый раз, когда ты наклонялась над столом. Я спорил с тобой, чтобы не касаться. А когда касался — ненавидел себя.
— Алекс, — сказал он, и его голос стал жёстким. — Когда я увидел тебя с ним — ты смеялась, ты позволила ему проводить тебя до дома, — я чуть не разрушил всё. Я стоял в машине и смотрел, как он касается твоего плеча. Я представил, как он целует тебя. И я подумал: «Она может выбрать его. Нормального. Хорошего. Не того, кто заставлял её ждать семь лет». И эта мысль была невыносима. Я хотел выйти из машины и... Не знаю. Наверное, убил бы его. Просто за то, что он мог быть с тобой, а я — нет.
— А на террасе, когда ты сказала про Алекса — «даже если и встречаюсь», — ты сорвала все мои тормоза. А потом спросила: «Что я такого сделала?» И тогда я понял: ты и вправду не понимаешь. Ты всё это время не знала. Я поцеловал тебя, потому что слов не осталось. Потому что если бы не поцеловал — я бы умер прямо там.
— А потом ты сказала «пожалуйста», — его голос надломился. — И в твоих глазах стояли слёзы. И я отпустил. Разжал руки. Отошёл. Это было самое трудное, что я делал в жизни. Труднее, чем построить бизнес. Труднее, чем похоронить отца. Я отпустил тебя — и всю ночь сидел на террасе, глядя в темноту. Я думал: «Всё кончено. Я её потерял».
Меня накрыло.
Это не было отвращение. Это был ужас — глубокий, первобытный, сотрясающий всё тело. Ужас от того, как сильно я ошибалась. От того, как жестоко я с ним обходилась. От того, что он двадцать лет любил меня — а я ненавидела его в ответ. Каждое слово, каждое обвинение, каждый злой взгляд, который я бросала на него, — он всё это время чувствовал. Всё это время молчал. Всё это время ждал.
Я вспомнила, как кричала ему на похоронах. Как сказала: «Ты не представляешь, через что мы прошли». Как обвинила его в предательстве — а он защищал компанию отца. Как ненавидела его за холодность — а он спасал сирот. Как я верила Марлоу — а не ему. Как я общалась с Алексом, зная, что он видит, и делала это на зло.
Мне стало физически плохо. Грудь сдавило так, что я не могла вдохнуть. Глаза горели. Я чувствовала, как внутри что-то рушится — вся моя картина мира, которую я строила годами. Враг. Предатель. Холодный. Чужой. Всё неправда. Всё было ложью, которую я сама себе придумала, чтобы не сойти с ума от любви.
— Прекрати, — прошептала я.
— Нет, — он покачал головой. — Никогда больше. Я двадцать лет молчал. Я больше никогда не буду молчать. Теперь ты знаешь всё. И я всегда буду говорить тебе, что чувствую. Даже если ты не хочешь слышать. Даже если ты...
— Пожалуйста, хватит...
— ...меня ненавидишь.
— Я НЕ НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!
Мой крик разрезал тишину. Я сама не ожидала. Слова вырвались — громкие, рваные, отчаянные. Казалось, их услышал весь офис. Весь Сантеро. Весь мир.
Он замер. Его глаза — голубые, родные, те самые, что смотрели на меня с той первой встречи на террасе, — смотрели на меня. Я видела в них всё: надежду, страх, неверие. Двадцать лет одиночества. Двадцать лет ожидания. Он ждал. Он ждал двадцать лет.
По моим щекам текли слёзы. Но теперь это были не слёзы страха или вины. Это было облегчение. Освобождение. Я больше не могла держать это в себе.
— Я не ненавижу тебя, — прошептала я. Голос дрожал, но слова были твёрдыми. — Я никогда тебя не ненавидела. Я пыталась. Клянусь, я пыталась. Я убеждала себя, что ты враг. Что ты предатель. Что ты холодный и чужой. Но это была ложь. Всё это была ложь. Я любила тебя. Всегда. С самого начала. С того дня, как ты назвал меня Виви. С того дня, как ты запускал со мной змея. С того дня, как ты выбросил мою открытку, а я плакала и склеивала её. Я любила тебя, когда ты уехал. Я любила тебя, когда ты не отвечал. Я любила тебя, когда ненавидела. Я просто... я не знала, что это. Я боялась.
Он выдохнул. Его плечи дрогнули. Я видела, как слёзы — настоящие слёзы, — подступили к его глазам. Натаниэль плакал. Мой Натаниэль. Мой Нейт.
— Я плакала, когда ты уехал, — продолжала я. Слова текли сами, как река, прорвавшая плотину. — Я ждала твоих сообщений. Я проверяла телефон каждое утро. Каждый вечер. Я просыпалась ночью и проверяла. Я видела, что ты в сети, и молилась, чтобы ты написал. Ты не писал. И тогда я решила, что ты меня забыл. Что я тебе не нужна. И я начала ненавидеть тебя, потому что любить было слишком больно. Я надевала эту ненависть каждое утро, как броню. Я спала в ней. Я жила в ней.
— Виви...
— Я хранила твою записку. «Береги себя. Н.» Три слова. Я знаю их наизусть. Я повторяла их каждый день, когда тебя не было. Я хранила змея. И рисунок с драконами. Я склеила его после того, как ты выбросил в мусор. Я сидела на кровати, плакала и склеивала. Вот что я делала. Вот кем я была.
Он взял моё лицо в ладони — осторожно, словно я была фарфоровой, — и посмотрел мне в глаза. Его большие пальцы стёрли слёзы с моих щёк. Он смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел. Как будто я была всем.
— Я здесь, — сказал он. — Я никуда не уйду. И ты никуда не уйдёшь. Хватит бегать. Мы оба набегались.
— Я люблю тебя.
— Я ждал этих слов двадцать лет. Иди ко мне.
И он поцеловал меня.
Его губы были тёплыми, солёными от моих слёз. Он целовал меня медленно — не так, как на террасе. Там был голод. Дикий, отчаянный, двадцатилетний голод. Здесь было что-то другое. Облегчение. Обещание. Он целовал меня так, будто у нас было всё время мира. Будто двадцать лет молчания можно было растворить в одном поцелуе.
Я отвечала — и чувствовала, как его пальцы скользят по моей спине, прижимая меня ближе. Ладони горели сквозь ткань блузки. Он дрожал. Натаниэль, который построил империю, который в одиночку боролся с рейдерами, который тайно спасал сирот, — дрожал, целуя меня. И от этого всё внутри меня переворачивалось.
Мы целовались, и слёзы всё ещё текли по моим щекам, и я чувствовала, как его губы становятся солёными. Я не знала, где заканчивались мои слёзы и начинались его. Наверное, это было не важно. Наверное, это были наши слёзы. Общие. Двадцать лет — общие.
Когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, он прижался лбом к моему лбу. Его дыхание было рваным. Моё — тоже.
— Виви.
— Что?
— Ничего. Просто... Виви. Я двадцать лет боялся, что никогда не смогу сказать это тебе так.
— Как?
— Как сейчас. Когда ты слышишь. Когда ты не убегаешь. Когда ты со мной.
Я закрыла глаза. Всё было правильно. Впервые за двадцать лет — всё было правильно.
Я прижалась к нему и замерла. Его сердце билось под моей щекой — ровно, сильно, успокаивающе. Я считала удары: раз, два, три. На четвёртом сбилась и просто слушала. Мы сидели на диване в пустом офисе, в темноте, и за окном шумел ночной Сантеро. Но здесь, в этой комнате, времени больше не было.
Было только мы.
Глава 11.
Первое утро после.
Я проснулась с мыслью, что всё изменилось. Что больше не нужно прятаться. Что он рядом. Что он мой.
Реальность оказалась сложнее.
Мой телефон разрывался от его сообщений. «Доброе утро». «Ты спала?». «Я не спал». «Думал о тебе». «Позволь заехать за тобой». Я читала их, лёжа в постели, и глупо улыбалась. А потом написала: «Давай встретимся в офисе. Так будет лучше».
Он не ответил сразу. Я видела, как три точки появились и исчезли. Появились снова. Исчезли. Наконец: «Как скажешь».
Я знала этот тон. Я слышала его сотни раз — за совещаниями, за спорами, за ужинами. «Как скажешь» означало «я не согласен, но спорить не буду, потому что ты всё равно сделаешь по-своему». Я вздохнула и пошла в душ.
В офисе он поймал меня у лифта.
Я не успела заметить его — он появился из-за угла, и в следующую секунду его ладонь уже лежала на моей талии, притягивая меня к нему. Я почувствовала жар его пальцев сквозь ткань блузки — и на секунду забыла, где нахожусь.
— Доброе утро.
Двери лифта открылись. Он шагнул внутрь и потянул меня за собой. Двери закрылись. Мы были одни.
— Ты совсем с ума сошёл? — прошептала я, глядя на панель с кнопками.
— Возможно.
— Здесь камеры.
— Плевать.
— Нейт!
— Виви.
Он стоял слишком близко. Его плечо касалось моего. Я чувствовала тепло его тела сквозь рубашку. В замкнутом пространстве лифта его запах — кофе, кожа, что-то ещё, — заполнял всё.
