Что теперь? Вернуться и сделать вид, что ничего не было? Он не позволит. Он сказал: «Ты не сможешь бегать вечно». Он был прав. Я больше не могла.
Мне нужен был кто-то, кто выслушает. Кто не осудит. Кто просто побудет рядом.
Марлоу? Я представила, как звоню ей. Как рассказываю про поцелуй, про Нейта, про то, что запуталась. И отчётливо увидела её лицо — ту самую сладкую улыбку, которая могла означать что угодно. После того случая с документами я больше не знала, можно ли ей доверять. Особенно в том, что касалось Нейта. Она бы либо высмеяла, либо использовала. Нет. Не сейчас. Не с этим.
А кто тогда? У меня не было никого. Никого, кроме человека, с которым я оборвала связь много лет назад и о котором думала каждый раз, глядя на зелёный крабик на столе.
Лорел.
Я замерла. Лорел. Вот кто бы сейчас был нужен. Она бы не стала смеяться. Она бы сказала что-то простое — и в самую точку. Как всегда. «Ты сама знаешь, Эви. Просто боишься себе признаться». Я почти услышала её голос.
Мы не разговаривали несколько лет. Я перестала отвечать на её звонки, а потом и она перестала звонить. Сама виновата. Но сейчас мне нужна была именно она. Если она ещё захочет меня слушать.
Я достала телефон. Контакт «Лорел». Нажала «вызов» и задержала дыхание.
Гудки. Один. Два. Три.
— Эви? — голос удивлённый, почти недоверчивый. — Это правда ты?
— Да. Привет, Лорел.
Пауза. Я слышала, как она дышит.
— Ты звонишь. Сама. После стольких лет.
— Я знаю. — Голос дрогнул. — Я знаю, что пропала. Что не отвечала. Что...
— Почему сейчас?
Я закрыла глаза.
— Мне нужен кто-то, кто меня знает. По-настоящему. Кто не осудит. Я запуталась, Лорел. Совсем.
Она молчала. Я слышала, как она переваривает.
— Ты можешь приехать? — спросила я тихо. — Я на базе отдыха у озера. Той самой, куда мы ездили в детстве. Я всё расскажу. Лично. Я не могу по телефону.
— Когда?
— Когда сможешь. Я здесь ещё на день.
— Я буду к вечеру. — Голос стал твёрже. — Никуда не уезжай.
— Не уеду.
— Эви.
— Да?
— Я рада. Что ты позвонила.
Я выдохнула.
— Я тоже.
Я сидела на веранде с самого обеда. Время тянулось, как резина. Я смотрела на дорогу, прислушивалась к каждому шороху шин. Лорел сказала «к вечеру», но я не знала, приедет ли она на самом деле. Мы не виделись несколько лет. Может, она передумает. Может, не захочет. Может, просто не сможет.
Телефон лежал рядом. Я то и дело брала его в руки, проверяла время. Экран загорался, и каждый раз я видела новые уведомления от него. Я не читала. Просто смахивала — раз за разом, как назойливых мух. Сейчас — не до тебя. Сейчас — только Лорел.
Когда на дороге показалась машина, я вскочила. Встала у перил веранды, вцепилась в деревянные поручни. Машина остановилась. Дверь открылась. Рыжие кудри — чуть короче, чем раньше, но всё те же.
Лорел вышла и замерла. Я тоже. Мы стояли друг напротив друга, и я не знала, что делать. Шагнуть? Позвать? Я чувствовала себя той самой семнадцатилетней девчонкой, которая не знала, как вернуть подругу.
Она шагнула первой. Подошла — быстрым шагом, почти бегом. И обняла меня. Крепко. Так, что рёбра хрустнули. Я уткнулась лицом в её плечо и на секунду перестала дышать.
— Дура ты, — сказала она, не отпуская. — Столько лет. Столько, чёрт возьми, лет.
— Я знаю, — прошептала я. — Прости.
— Заткнись. — Она отстранилась и посмотрела на меня. Глаза блестели. — Дай я на тебя посмотрю.
— Ну и как?
— Осунулась. И мешки под глазами. Но всё ещё та же Эви.
— Спасибо за честность.
— Обращайся. — Она улыбнулась — той самой знакомой улыбкой с щелью между передними зубами. — А теперь рассказывай всё.
Мы сели на веранде. Я принесла чай. Первые минуты было неловко — как будто мы заново знакомились, нащупывая что-то общее, что осталось после стольких лет молчания.
Лорел рассказывала о себе. Она работала юристом в небольшой конторе — без особого блеска, но стабильно. Переехала в другой район Сантеро, снимала маленькую квартиру с видом на парк. Замуж не вышла — «не встретила того самого», сказала она с лёгкой усмешкой, но без горечи. Завела кота — рыжего, как её волосы. Назвала Чарли. Говорила о нём с такой нежностью, что я улыбнулась.
Она была всё той же Лорел — прямой, тёплой, с неизменной щелью между передними зубами. Но что-то в ней изменилось. Она стала спокойнее. Увереннее. Как будто перестала доказывать миру, что чего-то стоит. Просто жила. Просто была собой.
— Знаешь, что я храню до сих пор? — спросила я. — Твой крабик. Зелёный. Он стоит у меня на столе. Треснутая лапка до сих пор держится.
Лорел моргнула. Потом улыбнулась — широко, искренне.
— Ты серьёзно? Я думала, ты его выбросила ещё в универе.
— Не смогла.
— Я тоже свой храню. Синий. Он у меня на зеркале висит. Помнишь, как я тебе его отдала? На качелях? Сказала: «Типа талисман».
— Помню. Ты сказала: «У тебя волосы длиннее. Тебе нужнее».
— И ты его носила.
— Каждый день.
Я сжала её руку. Мы помолчали.
— Лорел, — сказала я наконец. — Я хочу извиниться. За всё. За то, что пропала. За то, что не отвечала.
— Я знала, что ты вернёшься, — она улыбнулась. — Не знала когда, но знала, что наша дружба не закончилась. Просто взяла паузу.
— Долгую паузу.
— У каждого свой темп.
Мы проговорили ещё час. О чём-то лёгком, невесомом — как в детстве. А вечером, когда солнце уже село и над озером поплыл туман, мы переместились в маленький бар на территории базы. Я заказала виски. Лорел — то же самое. И я рассказала. Всё.
Про похороны, про «Аркстоун», про рейдеров, про фонд, про поцелуй. Про то, как он смотрел на меня всю жизнь и как я делала вид, что не замечаю.
Лорел слушала, не перебивая. Только иногда хмыкала или качала головой. Когда я закончила, она откинулась на спинку стула, покрутила бокал в пальцах и вдруг усмехнулась.
— Вот так новости.
— Ты не удивлена?
— Нет. — Она сделала глоток. — Я всегда знала. Ещё в школе. То, как он на тебя смотрел — так не смотрят на сестру. А ты... ты просто не видела себя со стороны.
— Почему ты мне не сказала?
— А ты бы послушала? — Она подняла бровь. — Ты тогда на любое упоминание о нём рычала. Я один раз попробовала — ты со мной неделю не разговаривала.
Я опустила глаза. Да. Так и было.
— И что мне теперь делать? — спросила я тихо.
— Не знаю. — Она пожала плечами. — Я не могу тебе советовать. Это твоя жизнь. Твои чувства. Только ты знаешь, что для тебя важнее. Но что бы ты ни решила — я рядом. Всегда.
Мы проговорили до рассвета. Виски кончился, бокалы опустели. Уснули под утро — Лорел на диване, я на кровати. Когда я проснулась, солнце уже стояло высоко. Я сходила за кофе, принесла два стаканчика. Лорел как раз потягивалась на диване.
— Ты серьёзно? — пробормотала она, принимая кофе. — Кофе в постель?
— Тут кафе в пяти минутах. И да, я помню — ты пьёшь с молоком и без сахара.
— Ты помнишь. — Она улыбнулась.
Мы пили кофе молча, глядя на озеро. Потом Лорел собралась. Мы обнялись на прощание — уже спокойно, без отчаяния. По-взрослому.
— Не пропадай больше, — сказала она, глядя мне в глаза.
— Никогда.
Она кивнула и села в машину. Я смотрела, как пыль оседает на дороге, и впервые за долгое время мне было... спокойно.
Я не могла вернуться. Но не могла и не вернуться. Я спрашивала совета у папы Криса, глядя на озеро, где он учил меня плавать. Он, конечно, не отвечал.
Телефон зазвонил, когда я уже собиралась ложиться. Ассистентка.
— Госпожа Женевьева, простите за поздний звонок. Тут срочно нужны документы по восточному кварталу. Какие-то проверки. Я не знаю, что именно нужно, но они требуют оригиналы.
— Всё лежит в моём кабинете. Верхний ящик стола. Синяя папка.
— Я смотрела, там нет. И в сейфе нет. Господин Натаниэль сказал, что они могут быть только у вас.
Я закрыла глаза. Чёрт. Квартал. Если проверки — это серьёзно.
— Я выезжаю. Буду через полтора часа.
— Спасибо. Я дождусь вас.
Я побросала вещи в сумку и вышла. Всю дорогу гадала, что за проверки в такое время. А когда вошла в офис, поняла: никаких проверок не было.
Пустой холл. Тишина. Никакой ассистентки. Только в конце коридора — полоска света из-под двери его кабинета.
Он. Это он попросил её позвонить. Заманил.
Я развернулась, чтобы уйти.
И врезалась прямо в него.
Твёрдая грудь. Запах кофе и кожи. Его руки поймали меня за плечи, чтобы я не упала. Я подняла глаза. Он смотрел на меня — уставший, небритый, с тёмными кругами под глазами. Как будто не спал все эти дни. Как и я.
— Наконец-то, — сказал он.
Глава 9.
Натаниэль.
Я никогда не знал матери.
Она умерла, когда я родился. Мне говорили, что это не моя вина, но я никогда не верил. Отец не винил меня вслух — он вообще мало говорил о ней. Просто хранил старую фотографию в ящике стола и иногда, поздно вечером, когда думал, что я сплю, доставал её и сидел в темноте. Я видел это однажды — прокрался за водой и замер в коридоре. Он сидел за столом, сгорбившись, и держал снимок обеими руками, как держат что-то, что может рассыпаться. Я не стал заходить. Не потому что испугался. Потому что понял: я — причина, по которой она исчезла.
Мне было шесть.
Я вырос с этим знанием. Я убил свою мать. Я лишил отца женщины, которую он любил. Я — проблема. Я — пустота в форме человека. И сколько бы отец ни говорил мне, что гордится мной, сколько бы ни хлопал по плечу и ни покупал подарки, я знал: он смотрит на меня и видит её отсутствие. Так же, как я.
Когда он впервые заговорил о Грейс, я напрягся. «Я хочу, чтобы ты с ней познакомился. Она хорошая. У неё есть дочка. Маленькая. Семи лет». Я помню, как скривился. Чужая женщина. Чужой ребёнок. В моём доме. Зачем?
— Ты даже не хочешь попробовать? — спросил отец.
— Не хочу.
— Натаниэль.
— Пап, мне десять. Я не хочу новую маму. У меня уже была одна. Ты её помнишь?
Он замолчал. Я ударил в самое больное место и знал это. Мне было стыдно, но я не умел иначе. Я всегда бил первым — чтобы не ударили меня.
— Я не прошу тебя называть её мамой, — сказал он. — Просто дай им шанс.
Шанс. Я не знал, что это значит. Но кивнул. Ради него.
Я увидел её впервые на террасе.
Свадьба. Новоселье. Гости, смех, дурацкая музыка. Я стоял в стороне и мечтал сбежать, когда заметил её. Маленькая, в розовом платье, с плюшевым мишкой в руках. Она пряталась за фикусом. В прямом смысле — большой такой горшок с раскидистыми листьями, и из-за него торчали только белые гольфы и медвежье ухо.
Я усмехнулся. Глупая. Она думала, что её не видно.
Друзья отца что-то говорили мне, но я не слушал. Я смотрел на неё. Что-то в ней было — не знаю, что. Может, то, как она прижимала к себе мишку, будто он был единственным, кто мог её защитить. Может, то, как она нахмурилась, когда поняла, что я её заметил. Может, просто то, что она была чужой — так же, как и я.
Я подошёл. Не знаю, зачем. Просто пошёл.
— Эй, — сказал я. — Ты чего тут прячешься?
Она прижала мишку крепче. Посмотрела на меня снизу вверх. Глаза — огромные, серо-голубые. Испуганные.
— Я не прячусь.
— А что ты делаешь?
— Стою.
Я хмыкнул. Смешная.
— Меня Натаниэль зовут. Но отец зовёт Нейт. Можешь тоже так звать, если хочешь.
— А я Женевьева. Мама зовёт Винни. Как медвежонка.
Я посмотрел на мишку. Потом на неё.
— Понятно. Ладно, Винни. Там еда есть. И торт. Ты торт любишь?
— Люблю.
— Тогда пойдём. Нельзя же весь вечер стоять в углу с фикусом.
Она не взяла мою руку, но пошла рядом. Маленькая, смешная, с дурацким мишкой. Тогда я ещё не знал, что этот момент перевернёт мою жизнь. Просто запомнил его. Почему-то.
Грейс я принял не сразу.
Она была... другой. Не такой, как та женщина, которую отец приводил раньше. Та была громкой, надушенной, с искусственной улыбкой. Она пыталась мне понравиться — слишком старалась, — и от этого становилось только хуже. Грейс не старалась. Она просто была. Спокойная, тёплая, с мягким голосом и привычкой поправлять мне воротник, когда думала, что я не замечу. Я замечал.
Поначалу я огрызался. Не потому что ненавидел её — потому что боялся. Она смотрела на меня так, как никто не смотрел раньше. Не с жалостью — с пониманием. Как будто видела, что под колючками что-то есть. И от этого становилось не по себе.
Однажды я сорвался. Не помню из-за чего — какая-то мелочь, — но я накричал на неё. Просто взорвался. Она не закричала в ответ. Просто села рядом и сказала:
— Я понимаю, что тебе трудно. Я не пытаюсь заменить твою маму. Я просто хочу быть рядом. Когда ты будешь готов.
Я не ответил. Ушёл в свою комнату и хлопнул дверью. А ночью лежал и думал: «Почему она не разозлилась? Почему не наказала? Почему просто сидела и смотрела на меня, как на раненого зверя?»
Потом я привык. Она всегда была рядом — ненавязчиво, спокойно. Оставляла мне печенье на столе. Спрашивала, как дела в школе. Иногда просто сидела в гостиной, когда я делал уроки, и читала. Её присутствие стало... нормальным. А потом — необходимым.
Я впервые назвал её «мама» случайно. Мы были в саду — она возилась с клумбой, я помогал. Передавал ей лейку и сказал: «Мам, держи». Она замерла. Я замер. Она ничего не сказала — просто взяла лейку, и её глаза блестели.
С того дня она стала мне матерью. Единственной.
Я звонил ей чаще, чем отцу. Когда было плохо — когда проигрывал контракт, когда срывалась сделка, когда накрывало одиночество, — я набирал её номер. Она слушала. Не советовала, не осуждала. Просто слушала. И от этого становилось легче.
Я боялся её разочаровать. Больше всего на свете. Даже больше, чем отца. Потому что отец всегда верил в меня как в продолжателя дела. А она верила в меня как в человека.
С Виви всё было иначе.
Сначала она просто раздражала. Малявка с мишкой, которая всё время путалась под ногами. Потом — смешила. У неё было дурацкое чувство юмора и привычка задавать вопросы, на которые невозможно ответить. «Почему небо голубое?», «Почему трава зелёная?», «Почему ты всегда хмуришься?» Я не знал, почему хмурюсь. Просто хмурился.
Где-то между её шалостями и моим ворчанием мы стали... не знаю, как это назвать. Ближе. Однажды я поймал себя на том, что жду, когда она придёт из школы. Что проверяю, не обидел ли её кто. Что смотрю на неё дольше, чем нужно.
Ей было девять, когда я впервые назвал её Виви. Просто вырвалось. Она украла мои наушники — в сотый раз, — и я сказал: «Виви, верни». Она замерла. Я замер. Она улыбнулась — широко, открыто, — и сказала: «Мне нравится. Называй меня так всегда». Я не обещал. Но называл.
Ей было одиннадцать, когда мы запускали воздушного змея на холме. Красный, с длинным хвостом из маминых лоскутков. Грейс сама его сделала — я тогда восхищался: как это можно — взять палки, бумагу, верёвку и сделать что-то, что летает? Я не показывал, но мне было завидно. Я не умел такого. Мы запускали его до самого вечера, а потом он застрял в ветках старого дуба. Я полез доставать и порвал штаны. Она смеялась, а потом я сказал: «Ты, Виви, единственная, с кем не скучно». Я запомнил, как она улыбнулась в ответ. Я всё запоминал.
