Не для поглощения. Для защиты. Если я соберу контрольный пакет раньше них — они не смогут развалить компанию. Я делал это один, потому что не хотел, чтобы ты выглядела соучастницей, если что-то пойдёт не так.
Я молчала. В голове не укладывалось.
— То есть... ты не поглощаешь «Аркстоун»? Ты его защищаешь?
— Да.
— И всё это время я думала...
— Что я хочу уничтожить компанию отца. Я знаю. Поэтому и не говорил. Ты бы не поверила. А спорить было некогда.
Злость ушла. Осталась пустота.
— Я не знала, — прошептала я.
— Теперь знаешь.
Я сидела, глядя в стол. Он позвал меня по имени. Я подняла глаза, встретилась с его взглядом — и поняла, что не могу. Просто не могу сейчас на него смотреть. Встала и вышла, не сказав ни слова. В коридоре прислонилась к стене. В голове был полный сумбур.
Я наговорила ему такого, что теперь не знала, как смотреть в глаза. Обвинила во всём. А он... он просто защищал компанию отца. Один. Без меня. Без слов. Без благодарности.
Стыд — вот что я чувствовала. Глухой, тяжёлый стыд.
Я продолжала его избегать, но теперь по другой причине. Мне было стыдно. За всё, что я наговорила. За то, что поверила слухам. За то, что не дала ему шанса.
Судьба снова вмешалась.
Во время доработки сметы подрядчик прислал уточнённые цены на материалы. Разница — три процента, мелочь. Но по уставу «Аркстоун» любые изменения в смете требуют двух подписей. Моей — и его. Я пыталась провести документ одна — бухгалтерия отказала. Без второй подписи нельзя.
Я откладывала два дня. Но деваться было некуда. Я пошла к нему в кабинет.
Я хотела уйти, но одна фраза заставила меня замереть.
— ...благотворительный фонд «Коулдвелл» подтверждает финансирование на следующий год.
Я стояла в коридоре и не могла сдвинуться с места. У него был благотворительный фонд. Для кого? Зачем?
Когда посетители ушли, я постучала.
— Можно?
Он сидел за столом. Перед ним лежали фотографии, письма, рисунки. Я подошла ближе. На одном рисунке — кривое солнце и подпись печатными буквами: «Дядя Натаниэль».
— Что это? — спросила я.
— Это то, о чём я не рассказываю. — Он поднял одну фотографию. — Это Мира. Её родители погибли в пожаре. Лиам. Томас. Элис. Фонд оплачивает им школы, лечение, жильё.
— Ты создал этот фонд?
— Да. Пять лет назад.
— Почему ты никому не рассказываешь?
— Это не для пиара.
Я взяла рисунок. Кривое солнце. Корявая подпись. «Дядя Натаниэль». Что-то внутри треснуло.
— Ты помогаешь сиротам, — сказала я. — Детям, которые потеряли родителей. Как ты.
Он не ответил.
Я положила рисунок на стол. В горле стоял ком. Всё, что я о нём знала, — неправда. Я развернулась и пошла к двери.
У порога остановилась. Смета. Забыла. Развернулась, подошла. Он смотрел на меня — прямо, не отводя глаз. Я протянула ему документ. Наши пальцы соприкоснулись — я не отдёрнула. Замерла на секунду.
— Здесь нужна твоя подпись.
Развернулась и вышла,чувствуя, как наворачиваются слёзы. В коридоре накрыло. Я не знала, от чего плачу. От стыда? От облегчения? От того, что он оказался не тем, кого я выдумала? Я не знала. Просто шла по коридору и не оборачивалась.
Я не помнила, как дошла до кабинета. Просидела там до конца дня, тупо глядя в стену. Домой ехала в тишине. А вечером позвонила маме.
— Мам, ты знала? Про фонд?
Тишина. Потом:
— Знала.
— И ты мне не сказала? Ни разу?
— Он просил. Это было его дело. Не моё. Я не могла.
— Я столько лет думала, что он... — я осеклась. — Неважно.
— Ты думала, что он тебя бросил. Что он холодный. Что ему плевать. — Это был не вопрос. — Я знаю, Винни. Я всё знаю.
— Почему он такой? Почему он никогда ничего не объясняет?
Грейс вздохнула. Я услышала, как скрипнуло кресло — она села.
— Потому что он сын своего отца. Кристофер тоже никогда ничего не объяснял. Просто делал. А люди сами решали, что думать.
Я закрыла глаза.
— Я не знаю, что мне теперь с этим делать. Всё, что я о нём думала, — неправда.
— Может, это хорошая новость?
Я не ответила.
— Ты в порядке? — спросила она.
— Не знаю. Я просто... не знаю.
— Это нормально. Когда узнаёшь человека заново — это всегда трудно.
Я молчала.
— Отдохни, Винни. Поспи. Завтра будет новый день.
— Хорошо.
— Я люблю тебя.
— Я тоже.
Я положила трубку и долго сидела в темноте.
Семь лет. Я семь лет ненавидела человека, которого сама придумала. А настоящий он — с фондом, с сиротами, с кривым солнцем на рисунке — всё это время был где-то там. Невидимый. Непонятный. Не мой враг.
Я не знала, что с этим делать. Я вообще больше ничего не знала.
После того как я узнала про фонд, про рейдеров, про всё, что он скрывал, — я перестала понимать, как с ним быть.
Раньше было просто. Он был врагом. Я ненавидела его — чисто, яростно, без полутонов. Теперь враг исчез, а на его месте оказался человек, который тайно спасал сирот. Который прикрыл меня перед советом. Который защищал компанию отца, пока я поливала его грязью. Я не знала, как смотреть ему в глаза. Поэтому я просто не смотрела.
Я избегала его уже вторую неделю. И он, кажется, избегал меня тоже. Я не знала, почему он избегает меня. Может, решил, что так проще. Может, не хотел снова давить. Может, просто не знал, что сказать. Как и я. Мы стали виртуозами уклонения: если я шла в копировальную — он выходил через другую дверь. Если он заказывал кофе — я ждала, пока он уйдёт. Мы пересекались только на совещаниях, где сидели на разных концах стола и делали вид, что друг друга не существует.
И в эту пустоту пришёл Алекс.
После того благотворительного вечера мы изредка переписывались. Ничего серьёзного — пара сообщений в несколько дней. О погоде. О его коте. О моих проектах. Я не придавала этому значения. Просто лёгкий фоновый шум.
«Мой кот сегодня пытался написать код», — написал он однажды. И прислал фотографию: рыжий кот растянулся на клавиатуре. Я улыбнулась, но не ответила. Через пару дней он написал снова: «Программисты тоже видят солнце. Иногда». И фотография заката с крыши. Я ответила коротко: «Красиво».
Так и тянулось — редкие сообщения, ни к чему не обязывающие. Просто способ напомнить о себе.
Но сейчас, когда я избегала Нейта, а он избегал меня, этот лёгкий шум стал громче. Я стала отвечать чаще. Ждать его сообщений. Цепляться за них, как за спасательный круг. Потому что с ним было легко. Потому что он был... нормальным.
И однажды он написал: «Может, встретимся? Не в переписке. По-настоящему. ».
Я согласилась. Алекс был приятный. С ним было легко. Я не думала о будущем — просто хотела провести вечер без тяжёлых мыслей.
Он зашёл за мной после работы. Я увидела его через стекло — высокий, в светлой рубашке, с букетиком ромашек. И от его улыбки почему-то становилось тепло.
— Привет, — сказал он.
— Привет. Это мне?
— Нет, это я для себя купил. Люблю ромашки. — Он сделал паузу. — Ладно, тебе. Держи.
Я засмеялась. Ромашки пахли летом.
Мы пошли по вечернему Сантеро. Он говорил — я слушала. Иногда я говорила — он слушал. О чём? Не помню. О чём-то неважном. О чём-то лёгком. Мы гуляли, пили кофе, сидели в сквере у фонтана — почти как в тот раз. И на пару часов я просто перестала думать.
Когда начало темнеть, мы проходили мимо кофейни на углу. И тут я заметила машину. Чёрную. Знакомую. У обочины. За рулём сидел Натаниэль. Он смотрел на нас — всего секунду. Потом отвёл взгляд и завёл двигатель. Машина тронулась и скрылась за поворотом.
Алекс ничего не заметил. А я ещё минут десять не могла вспомнить, о чём мы говорили.
Когда он провожал меня до дома, я попрощалась быстро — просто «спасибо за вечер».
— Я напишу, — сказал он.
— Напиши.
Я зашла в подъезд. Поднялась в квартиру. Телефон завибрировал почти сразу. Алекс: «Отличный вечер. Когда повторим?»
Я не ответила сразу. А через час написала: «Спасибо за вечер. Я пока не знаю насчёт повтора. Давай чуть позже?»
Он ответил: «Конечно. Я не давлю. Буду ждать».
И не давил. Правда. Алекс вообще не давил. И от этого было почти стыдно.
А посреди недели позвонила мама.
— В субботу ужин. В Сильване. Ты и Натаниэль.
— Мам...
— Я соскучилась. Вы оба нужны мне. Хотя бы раз в месяц — нормальный семейный ужин. Я не прошу больше.
Она говорила спокойно, но я слышала в голосе что-то такое, от чего не смогла отказаться.
— Хорошо. Мы приедем.
— В пять. Не опаздывайте.
Я повесила трубку и уставилась в потолок. Ужин. В Сильване. С ним.
В пятницу он зашёл ко мне в кабинет без стука.
— Завтра я заеду за тобой в четыре. Поедем вместе.
— Я сама доберусь.
— Это не обсуждается.
Я открыла рот, чтобы возразить, но он уже вышел.
Я сидела и смотрела на закрытую дверь. В четыре. Он заедет в четыре. Час в машине. Вдвоём. После всего.
Нет. Я не могла. Я не была готова сидеть с ним рядом, чувствовать его запах, ловить его взгляды. Не после того, что узнала. Не после того, что случилось за эти две недели.
Я поеду сама. Раньше.
В субботу я вышла из дома в два. Заехала в садовый центр на окраине — мама давно просила какие-то особенные саженцы для веранды. Нашла их. Два горшочка с нежно-розовыми цветами. В три тридцать я уже парковалась у дома в Сильване. Телефон оставила в машине. Пусть звонит. Пусть злится. Я не готова.
Мама встретила меня на пороге. Удивилась.
— Ты одна? А где Натаниэль?
— Я решила приехать пораньше.
— Почему?
Я протянула ей саженцы.
— Ох, Винни... — она взяла горшочки, но взгляд остался внимательным. — Ты нашла «Розовый шар». Спасибо. Но ты не ответила.
— У меня были дела.
— Дела. — Она посмотрела на меня с лёгким подозрением, но больше ничего не сказала. — Ладно. Пойдём, поможешь мне на стол накрыть.
Мы провели час на кухне. Резали салат, расставляли тарелки, болтали о цветах. Обычно. Тепло. Как раньше. Краем глаза я заметила, как мама взяла телефон и быстро что-то напечатала. Кому? Я не спросила.
Ровно в пять раздался звонок в дверь. Мама пошла открывать. Я осталась у стола.
— Натаниэль! — донеслось из прихожей. — Проходи, дорогой.
Я услышала его голос — низкий, спокойный. Мама что-то говорила, он отвечал — коротко, но тепло. Когда они вошли в гостиную, я увидела, как он её обнял. По-настоящему. Она прижалась к нему на секунду и отпустила.
Потом он перевёл взгляд на меня. Злой. Очень злой. Но он ничего не сказал. Просто кивнул.
Я не отвела глаз, но и не смотрела прямо. Куда-то в район его плеча.
Мама перевела взгляд с меня на него. В воздухе повисло напряжение.
— Ну что, давайте за стол, — сказала она бодро. — Я приготовила рыбу.
Ужин начался в тишине. Мама разложила рыбу по тарелкам, подлила соус, подвинула салат. Мы с Нейтом сидели напротив друг друга и не поднимали глаз от тарелок.
— Я сегодня говорила с Мартой, — начала мама. — У неё внук пошёл в первый класс. Представляете? А ведь мы с Крисом когда-то сидели у них на веранде и спорили, кто лучше готовит паэлью.
Я улыбнулась. Нейт хмыкнул.
— А ещё яблоня в этом году просто сошла с ума, — продолжала она. — Ветки ломятся. Крис говорил, что старые деревья так благодарят за заботу. Я теперь с ней разговариваю. Глупо, да?
— Не глупо, — сказала я.
— Я тоже так думаю. — Она вздохнула и сменила тему: — Я тут думаю перекрасить веранду. Хочу что-то посвежее.
— В пастельный, — сказала я. — Светло-голубой или мятный. Визуально расширит пространство и не будет нагреваться летом.
— В серый, — сказал Нейт. — Практичнее. Не маркий и сочетается с фасадом.
— Серый — это скучно. Веранда должна радовать, а не сливаться с забором.
— Она не сольётся с забором, потому что забор коричневый.
— Значит, серый с коричневым? Ещё лучше. Как в казённом учреждении.
— Мятный на веранде — это как конфета. Приторно.
— А серый — как асфальт. Тоскливо.
— Ты просто не разбираешься в цветах.
— Я архитектор. Я разбираюсь в цветах.
— Архитектор не значит колорист.
— А ты у нас колорист? Ты, который всю свою компанию одел в серые костюмы?
— При чём здесь компания? Мы про веранду.
— А ты при чём здесь вообще? Ты тут не живёшь.
— Приезжаю.
— Раз в сто лет.
— Это не значит, что моё мнение не учитывается.
— Твоё мнение — серый.
— Серый — нормальный цвет.
— Серый — скучный цвет.
— Повторяешься.
— А ты не слушаешь.
— Я слушаю. Просто не согласен.
— Вот и сиди в своём несогласии.
— Вот и буду.
Я замолчала. Он замолчал тоже. И вдруг мы оба поняли, как это выглядит со стороны. Два взрослых человека спорят о цвете веранды так, будто от этого зависит судьба мира. Глупо. По-детски. Как будто нам снова семь и двенадцать, и мы спорим, чьи драконы круче.
Он отвёл взгляд и усмехнулся. Я тоже.
Мама, которая всё это время сидела молча, отложила салфетку. На её лице была лёгкая улыбка.
— Вы продолжайте, — сказала она, вставая. — Я пойду чай поставлю.
— Я помогу, — я дёрнулась, но мама остановила меня жестом.
— Нет. Я сама. Спорьте дальше. У вас отлично получается.
И вышла, оставив нас вдвоём.
Я смотрела в свою тарелку. Он смотрел на меня — открыто, прямо, не отводя глаз. Я чувствовала этот взгляд кожей. Не поднимала головы.
— Что происходит? — спросил он.
Я молчала.
— Эви.
Я открыла рот, чтобы ответить, и в этот момент вошла мама с чайником. Я выдохнула. Не знаю, от облегчения или от досады.
После чая он помог маме с посудой. Я сидела в гостиной на диване и смотрела в одну точку. В доме пахло выпечкой и травами. Всё как в детстве. Только в детстве я не чувствовала себя загнанной в угол.
Я встала. Резко. Схватила ключи от машины.
— Я поеду.
Мама обернулась от раковины.
— Что? Уже?
— Прости, мам. Я правда не могу.
— Винни. — Она вытерла руки полотенцем и подошла ко мне. Встала напротив. — Останьтесь. Оба. Переночуете здесь. Я хочу, чтобы вы были рядом. Хотя бы одну ночь.
— Мам...
— Я редко прошу. — Её голос дрогнул. — Но сейчас — прошу.
Я посмотрела на неё. Усталая. Похудевшая. С красными глазами. Она держалась. Всегда держалась. А сейчас — просила.
— Я останусь, — сказал Нейт. Просто. Сразу.
Я перевела взгляд на него. Потом на маму.
— Хорошо, — сдалась я. — Одна ночь.
Мы перебрались в гостиную. Мама села в своё любимое кресло у камина, я — на диван с бокалом вина, Нейт — в папино кресло с виски. Всё как раньше. Только папино место занято.
Мама говорила о своих дизайн-проектах — какой-то новый клиент, молодая пара, хотят «скандинавский минимализм с элементами прованса». Мы с Нейтом хмыкнули почти одновременно.
— Это несочетаемо, — сказала я.
— Им так нравится, — развела руками мама.
— Пусть делают, — сказал Нейт. — Лишь бы не серый.
Я покосилась на него. Он смотрел в свой бокал, но уголок губ дрогнул. Я спрятала улыбку в бокале.
Мама переводила взгляд с меня на него и улыбалась. Не говорила ничего — просто смотрела. Как будто пыталась запомнить этот момент.
Я допила вино и встала.
— Я, пожалуй, пойду отдохну. Длинный день.
— Конечно, — мама подставила щёку для поцелуя. — Спокойной ночи, Винни.
— Спокойной, мам.
Я молчала. В голове не укладывалось.
— То есть... ты не поглощаешь «Аркстоун»? Ты его защищаешь?
— Да.
— И всё это время я думала...
— Что я хочу уничтожить компанию отца. Я знаю. Поэтому и не говорил. Ты бы не поверила. А спорить было некогда.
Злость ушла. Осталась пустота.
— Я не знала, — прошептала я.
— Теперь знаешь.
Я сидела, глядя в стол. Он позвал меня по имени. Я подняла глаза, встретилась с его взглядом — и поняла, что не могу. Просто не могу сейчас на него смотреть. Встала и вышла, не сказав ни слова. В коридоре прислонилась к стене. В голове был полный сумбур.
Я наговорила ему такого, что теперь не знала, как смотреть в глаза. Обвинила во всём. А он... он просто защищал компанию отца. Один. Без меня. Без слов. Без благодарности.
Стыд — вот что я чувствовала. Глухой, тяжёлый стыд.
Я продолжала его избегать, но теперь по другой причине. Мне было стыдно. За всё, что я наговорила. За то, что поверила слухам. За то, что не дала ему шанса.
Судьба снова вмешалась.
Во время доработки сметы подрядчик прислал уточнённые цены на материалы. Разница — три процента, мелочь. Но по уставу «Аркстоун» любые изменения в смете требуют двух подписей. Моей — и его. Я пыталась провести документ одна — бухгалтерия отказала. Без второй подписи нельзя.
Я откладывала два дня. Но деваться было некуда. Я пошла к нему в кабинет.
Я хотела уйти, но одна фраза заставила меня замереть.
— ...благотворительный фонд «Коулдвелл» подтверждает финансирование на следующий год.
Я стояла в коридоре и не могла сдвинуться с места. У него был благотворительный фонд. Для кого? Зачем?
Когда посетители ушли, я постучала.
— Можно?
Он сидел за столом. Перед ним лежали фотографии, письма, рисунки. Я подошла ближе. На одном рисунке — кривое солнце и подпись печатными буквами: «Дядя Натаниэль».
— Что это? — спросила я.
— Это то, о чём я не рассказываю. — Он поднял одну фотографию. — Это Мира. Её родители погибли в пожаре. Лиам. Томас. Элис. Фонд оплачивает им школы, лечение, жильё.
— Ты создал этот фонд?
— Да. Пять лет назад.
— Почему ты никому не рассказываешь?
— Это не для пиара.
Я взяла рисунок. Кривое солнце. Корявая подпись. «Дядя Натаниэль». Что-то внутри треснуло.
— Ты помогаешь сиротам, — сказала я. — Детям, которые потеряли родителей. Как ты.
Он не ответил.
Я положила рисунок на стол. В горле стоял ком. Всё, что я о нём знала, — неправда. Я развернулась и пошла к двери.
У порога остановилась. Смета. Забыла. Развернулась, подошла. Он смотрел на меня — прямо, не отводя глаз. Я протянула ему документ. Наши пальцы соприкоснулись — я не отдёрнула. Замерла на секунду.
— Здесь нужна твоя подпись.
Развернулась и вышла,чувствуя, как наворачиваются слёзы. В коридоре накрыло. Я не знала, от чего плачу. От стыда? От облегчения? От того, что он оказался не тем, кого я выдумала? Я не знала. Просто шла по коридору и не оборачивалась.
Я не помнила, как дошла до кабинета. Просидела там до конца дня, тупо глядя в стену. Домой ехала в тишине. А вечером позвонила маме.
— Мам, ты знала? Про фонд?
Тишина. Потом:
— Знала.
— И ты мне не сказала? Ни разу?
— Он просил. Это было его дело. Не моё. Я не могла.
— Я столько лет думала, что он... — я осеклась. — Неважно.
— Ты думала, что он тебя бросил. Что он холодный. Что ему плевать. — Это был не вопрос. — Я знаю, Винни. Я всё знаю.
— Почему он такой? Почему он никогда ничего не объясняет?
Грейс вздохнула. Я услышала, как скрипнуло кресло — она села.
— Потому что он сын своего отца. Кристофер тоже никогда ничего не объяснял. Просто делал. А люди сами решали, что думать.
Я закрыла глаза.
— Я не знаю, что мне теперь с этим делать. Всё, что я о нём думала, — неправда.
— Может, это хорошая новость?
Я не ответила.
— Ты в порядке? — спросила она.
— Не знаю. Я просто... не знаю.
— Это нормально. Когда узнаёшь человека заново — это всегда трудно.
Я молчала.
— Отдохни, Винни. Поспи. Завтра будет новый день.
— Хорошо.
— Я люблю тебя.
— Я тоже.
Я положила трубку и долго сидела в темноте.
Семь лет. Я семь лет ненавидела человека, которого сама придумала. А настоящий он — с фондом, с сиротами, с кривым солнцем на рисунке — всё это время был где-то там. Невидимый. Непонятный. Не мой враг.
Я не знала, что с этим делать. Я вообще больше ничего не знала.
Глава 7.
После того как я узнала про фонд, про рейдеров, про всё, что он скрывал, — я перестала понимать, как с ним быть.
Раньше было просто. Он был врагом. Я ненавидела его — чисто, яростно, без полутонов. Теперь враг исчез, а на его месте оказался человек, который тайно спасал сирот. Который прикрыл меня перед советом. Который защищал компанию отца, пока я поливала его грязью. Я не знала, как смотреть ему в глаза. Поэтому я просто не смотрела.
Я избегала его уже вторую неделю. И он, кажется, избегал меня тоже. Я не знала, почему он избегает меня. Может, решил, что так проще. Может, не хотел снова давить. Может, просто не знал, что сказать. Как и я. Мы стали виртуозами уклонения: если я шла в копировальную — он выходил через другую дверь. Если он заказывал кофе — я ждала, пока он уйдёт. Мы пересекались только на совещаниях, где сидели на разных концах стола и делали вид, что друг друга не существует.
И в эту пустоту пришёл Алекс.
После того благотворительного вечера мы изредка переписывались. Ничего серьёзного — пара сообщений в несколько дней. О погоде. О его коте. О моих проектах. Я не придавала этому значения. Просто лёгкий фоновый шум.
«Мой кот сегодня пытался написать код», — написал он однажды. И прислал фотографию: рыжий кот растянулся на клавиатуре. Я улыбнулась, но не ответила. Через пару дней он написал снова: «Программисты тоже видят солнце. Иногда». И фотография заката с крыши. Я ответила коротко: «Красиво».
Так и тянулось — редкие сообщения, ни к чему не обязывающие. Просто способ напомнить о себе.
Но сейчас, когда я избегала Нейта, а он избегал меня, этот лёгкий шум стал громче. Я стала отвечать чаще. Ждать его сообщений. Цепляться за них, как за спасательный круг. Потому что с ним было легко. Потому что он был... нормальным.
И однажды он написал: «Может, встретимся? Не в переписке. По-настоящему. ».
Я согласилась. Алекс был приятный. С ним было легко. Я не думала о будущем — просто хотела провести вечер без тяжёлых мыслей.
Он зашёл за мной после работы. Я увидела его через стекло — высокий, в светлой рубашке, с букетиком ромашек. И от его улыбки почему-то становилось тепло.
— Привет, — сказал он.
— Привет. Это мне?
— Нет, это я для себя купил. Люблю ромашки. — Он сделал паузу. — Ладно, тебе. Держи.
Я засмеялась. Ромашки пахли летом.
Мы пошли по вечернему Сантеро. Он говорил — я слушала. Иногда я говорила — он слушал. О чём? Не помню. О чём-то неважном. О чём-то лёгком. Мы гуляли, пили кофе, сидели в сквере у фонтана — почти как в тот раз. И на пару часов я просто перестала думать.
Когда начало темнеть, мы проходили мимо кофейни на углу. И тут я заметила машину. Чёрную. Знакомую. У обочины. За рулём сидел Натаниэль. Он смотрел на нас — всего секунду. Потом отвёл взгляд и завёл двигатель. Машина тронулась и скрылась за поворотом.
Алекс ничего не заметил. А я ещё минут десять не могла вспомнить, о чём мы говорили.
Когда он провожал меня до дома, я попрощалась быстро — просто «спасибо за вечер».
— Я напишу, — сказал он.
— Напиши.
Я зашла в подъезд. Поднялась в квартиру. Телефон завибрировал почти сразу. Алекс: «Отличный вечер. Когда повторим?»
Я не ответила сразу. А через час написала: «Спасибо за вечер. Я пока не знаю насчёт повтора. Давай чуть позже?»
Он ответил: «Конечно. Я не давлю. Буду ждать».
И не давил. Правда. Алекс вообще не давил. И от этого было почти стыдно.
А посреди недели позвонила мама.
— В субботу ужин. В Сильване. Ты и Натаниэль.
— Мам...
— Я соскучилась. Вы оба нужны мне. Хотя бы раз в месяц — нормальный семейный ужин. Я не прошу больше.
Она говорила спокойно, но я слышала в голосе что-то такое, от чего не смогла отказаться.
— Хорошо. Мы приедем.
— В пять. Не опаздывайте.
Я повесила трубку и уставилась в потолок. Ужин. В Сильване. С ним.
В пятницу он зашёл ко мне в кабинет без стука.
— Завтра я заеду за тобой в четыре. Поедем вместе.
— Я сама доберусь.
— Это не обсуждается.
Я открыла рот, чтобы возразить, но он уже вышел.
Я сидела и смотрела на закрытую дверь. В четыре. Он заедет в четыре. Час в машине. Вдвоём. После всего.
Нет. Я не могла. Я не была готова сидеть с ним рядом, чувствовать его запах, ловить его взгляды. Не после того, что узнала. Не после того, что случилось за эти две недели.
Я поеду сама. Раньше.
В субботу я вышла из дома в два. Заехала в садовый центр на окраине — мама давно просила какие-то особенные саженцы для веранды. Нашла их. Два горшочка с нежно-розовыми цветами. В три тридцать я уже парковалась у дома в Сильване. Телефон оставила в машине. Пусть звонит. Пусть злится. Я не готова.
Мама встретила меня на пороге. Удивилась.
— Ты одна? А где Натаниэль?
— Я решила приехать пораньше.
— Почему?
Я протянула ей саженцы.
— Ох, Винни... — она взяла горшочки, но взгляд остался внимательным. — Ты нашла «Розовый шар». Спасибо. Но ты не ответила.
— У меня были дела.
— Дела. — Она посмотрела на меня с лёгким подозрением, но больше ничего не сказала. — Ладно. Пойдём, поможешь мне на стол накрыть.
Мы провели час на кухне. Резали салат, расставляли тарелки, болтали о цветах. Обычно. Тепло. Как раньше. Краем глаза я заметила, как мама взяла телефон и быстро что-то напечатала. Кому? Я не спросила.
Ровно в пять раздался звонок в дверь. Мама пошла открывать. Я осталась у стола.
— Натаниэль! — донеслось из прихожей. — Проходи, дорогой.
Я услышала его голос — низкий, спокойный. Мама что-то говорила, он отвечал — коротко, но тепло. Когда они вошли в гостиную, я увидела, как он её обнял. По-настоящему. Она прижалась к нему на секунду и отпустила.
Потом он перевёл взгляд на меня. Злой. Очень злой. Но он ничего не сказал. Просто кивнул.
Я не отвела глаз, но и не смотрела прямо. Куда-то в район его плеча.
Мама перевела взгляд с меня на него. В воздухе повисло напряжение.
— Ну что, давайте за стол, — сказала она бодро. — Я приготовила рыбу.
Ужин начался в тишине. Мама разложила рыбу по тарелкам, подлила соус, подвинула салат. Мы с Нейтом сидели напротив друг друга и не поднимали глаз от тарелок.
— Я сегодня говорила с Мартой, — начала мама. — У неё внук пошёл в первый класс. Представляете? А ведь мы с Крисом когда-то сидели у них на веранде и спорили, кто лучше готовит паэлью.
Я улыбнулась. Нейт хмыкнул.
— А ещё яблоня в этом году просто сошла с ума, — продолжала она. — Ветки ломятся. Крис говорил, что старые деревья так благодарят за заботу. Я теперь с ней разговариваю. Глупо, да?
— Не глупо, — сказала я.
— Я тоже так думаю. — Она вздохнула и сменила тему: — Я тут думаю перекрасить веранду. Хочу что-то посвежее.
— В пастельный, — сказала я. — Светло-голубой или мятный. Визуально расширит пространство и не будет нагреваться летом.
— В серый, — сказал Нейт. — Практичнее. Не маркий и сочетается с фасадом.
— Серый — это скучно. Веранда должна радовать, а не сливаться с забором.
— Она не сольётся с забором, потому что забор коричневый.
— Значит, серый с коричневым? Ещё лучше. Как в казённом учреждении.
— Мятный на веранде — это как конфета. Приторно.
— А серый — как асфальт. Тоскливо.
— Ты просто не разбираешься в цветах.
— Я архитектор. Я разбираюсь в цветах.
— Архитектор не значит колорист.
— А ты у нас колорист? Ты, который всю свою компанию одел в серые костюмы?
— При чём здесь компания? Мы про веранду.
— А ты при чём здесь вообще? Ты тут не живёшь.
— Приезжаю.
— Раз в сто лет.
— Это не значит, что моё мнение не учитывается.
— Твоё мнение — серый.
— Серый — нормальный цвет.
— Серый — скучный цвет.
— Повторяешься.
— А ты не слушаешь.
— Я слушаю. Просто не согласен.
— Вот и сиди в своём несогласии.
— Вот и буду.
Я замолчала. Он замолчал тоже. И вдруг мы оба поняли, как это выглядит со стороны. Два взрослых человека спорят о цвете веранды так, будто от этого зависит судьба мира. Глупо. По-детски. Как будто нам снова семь и двенадцать, и мы спорим, чьи драконы круче.
Он отвёл взгляд и усмехнулся. Я тоже.
Мама, которая всё это время сидела молча, отложила салфетку. На её лице была лёгкая улыбка.
— Вы продолжайте, — сказала она, вставая. — Я пойду чай поставлю.
— Я помогу, — я дёрнулась, но мама остановила меня жестом.
— Нет. Я сама. Спорьте дальше. У вас отлично получается.
И вышла, оставив нас вдвоём.
Я смотрела в свою тарелку. Он смотрел на меня — открыто, прямо, не отводя глаз. Я чувствовала этот взгляд кожей. Не поднимала головы.
— Что происходит? — спросил он.
Я молчала.
— Эви.
Я открыла рот, чтобы ответить, и в этот момент вошла мама с чайником. Я выдохнула. Не знаю, от облегчения или от досады.
После чая он помог маме с посудой. Я сидела в гостиной на диване и смотрела в одну точку. В доме пахло выпечкой и травами. Всё как в детстве. Только в детстве я не чувствовала себя загнанной в угол.
Я встала. Резко. Схватила ключи от машины.
— Я поеду.
Мама обернулась от раковины.
— Что? Уже?
— Прости, мам. Я правда не могу.
— Винни. — Она вытерла руки полотенцем и подошла ко мне. Встала напротив. — Останьтесь. Оба. Переночуете здесь. Я хочу, чтобы вы были рядом. Хотя бы одну ночь.
— Мам...
— Я редко прошу. — Её голос дрогнул. — Но сейчас — прошу.
Я посмотрела на неё. Усталая. Похудевшая. С красными глазами. Она держалась. Всегда держалась. А сейчас — просила.
— Я останусь, — сказал Нейт. Просто. Сразу.
Я перевела взгляд на него. Потом на маму.
— Хорошо, — сдалась я. — Одна ночь.
Мы перебрались в гостиную. Мама села в своё любимое кресло у камина, я — на диван с бокалом вина, Нейт — в папино кресло с виски. Всё как раньше. Только папино место занято.
Мама говорила о своих дизайн-проектах — какой-то новый клиент, молодая пара, хотят «скандинавский минимализм с элементами прованса». Мы с Нейтом хмыкнули почти одновременно.
— Это несочетаемо, — сказала я.
— Им так нравится, — развела руками мама.
— Пусть делают, — сказал Нейт. — Лишь бы не серый.
Я покосилась на него. Он смотрел в свой бокал, но уголок губ дрогнул. Я спрятала улыбку в бокале.
Мама переводила взгляд с меня на него и улыбалась. Не говорила ничего — просто смотрела. Как будто пыталась запомнить этот момент.
Я допила вино и встала.
— Я, пожалуй, пойду отдохну. Длинный день.
— Конечно, — мама подставила щёку для поцелуя. — Спокойной ночи, Винни.
— Спокойной, мам.
