Его пальцы. На моей коже. Горячие. Неподвижные.
Ты специально надела это.
Ты всегда врёшь.
Ты сама не знаешь, чего хочешь.
Я закрыла глаза. Так дальше продолжаться не могло. Но я не знала, что делать. Поэтому просто поехала домой.
В квартире было тихо. Я скинула туфли, бросила ключи на тумбочку. Зелёный крабик стоял у лампы — облезлый, молчаливый. Я постояла над ним, словно ждала совета. Он молчал. Я тоже.
Завтра — работа. Проект. Квартал. Может быть, если я сосредоточусь на деле, всё встанет на свои места.
Но я ошибалась. Завтра не стало легче. Завтра всё пошло не так.
Глава 6.
После благотворительного вечера я избегала его.
Это было несложно — в офисе мы сидели на разных этажах, а график совещаний можно было подстроить. Если он заходил в конференц-зал — я выходила через другую дверь. Если я видела его на парковке — ждала в машине, пока он уедет. Если он звонил — сбрасывала и писала: «Занята, позже». «Позже» не наступало.
Мне нужно было время. После того, что случилось в коридоре — его пальцы на моём бедре, его голос: «Ты специально надела это», — я не могла смотреть ему в глаза. Мне было стыдно. За то, что я позволила ему прикоснуться. За то, что не оттолкнула сразу. За то, что до сих пор чувствовала его пальцы на коже.
На третий день он поймал меня в коридоре. Буквально — встал на пути, когда я пыталась проскочить мимо.
— Ты меня избегаешь.
— Я занята.
— Ты бегаешь от меня уже три дня.
— Я не бегаю. Дай пройти.
Я попыталась обойти его справа — он шагнул вправо. Я попыталась слева — он шагнул влево. Как кошка, играющая с мышью. Я замерла. Он смотрел на меня сверху вниз — спокойный, почти ленивый. Но в глазах плясало что-то опасное.
— Три дня, Эви. Ты сбрасываешь звонки, переносишь совещания. Если я вхожу в комнату — ты сразу выходишь. Что случилось?
— Ничего не случилось. Дай пройти.
— Тогда посмотри на меня.
Я подняла глаза. Он смотрел пристально, без улыбки. Я хотела выдержать его взгляд — и не смогла. Отвела.
— Вот именно, — сказал он. Голос стал ниже. — Ты не можешь на меня смотреть. Значит, что-то случилось.
— Ничего. Просто...
— Что?
— Просто отойди.
Он не отходил. Стоял слишком близко. Я чувствовала тепло его тела. Запах. Тот самый, от которого всегда перехватывало горло.
— Я узнаю, — сказал он тихо. — Рано или поздно.
Я зашла в кабинет, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце всё ещё колотилось. Он загнал меня в угол — и явно наслаждался этим.
Я села за стол, попыталась работать. Не получалось. Прошло, наверное, часа два. А потом он пришёл ко мне в кабинет.
— Завтра в девять. Восточный квартал. Ты и я.
— У меня дела.
— Отмени.
— Я не могу просто...
— Можешь. Это проект, который ты защищала. Ты хотела, чтобы я посмотрел на месте. Я посмотрю.
Я подняла глаза. Он стоял в дверях — без пиджака, рубашка с закатанными рукавами. Смотрел прямо. Спокойно. Никакого намёка на то, что случилось на вечере и сегодня в коридоре. Как будто ничего не было.
— Хорошо, — сказала я.
— Отлично.
Он вышел, не сказав больше ни слова. Я долго сидела в тишине. Потом собралась и уехала домой. Спала плохо. Снился он. И его пальцы на моём бедре.
Утро было пасмурным. Низкие тучи висели над Сантеро, обещая дождь. Натаниэль ждал у машины с двумя стаканами кофе. Один, с молоком, протянул мне.
— Как ты узнал?
— Ты всегда такой пьёшь.
Я взяла стакан. Его пальцы на секунду коснулись моих. Я отдёрнула руку. Он сделал вид, что не заметил.
Всю дорогу мы молчали. Он вёл, я смотрела в окно. Сантеро сменялся пригородами, пригороды — лесом. Скоро показался восточный квартал.
Мы вышли из машины. Он шёл чуть позади, и я чувствовала его присутствие спиной. Узкие улочки, дома с облупившейся краской, старый дуб в центре двора. Я показывала ему каждый дом — здесь будет сквер, там детская площадка, фасады сохраним. Он слушал молча. Иногда задавал вопросы — про коммуникации, про сроки, про подрядчиков. Никаких эмоций. Только цифры.
Мы зашли во двор со скамейкой. Я села. Он остался стоять.
Ветер шевелил листья дуба. Старого, разлапистого — видно, что ему не одна сотня лет. Я смотрела на него и думала: интересно, сколько он ещё простоит? Переживёт ли реновацию? Или его тоже спилят, как всё старое в этом районе?
— Почему ты меня избегаешь?
Я замерла. Он стоял в двух шагах — руки в карманах, плечи расслаблены, но взгляд тяжёлый.
— Я не избегаю. Просто много работы.
— Врёшь. Ты перенесла три совещания. Ты не отвечаешь на звонки. Ты выходишь из комнаты, как только я вхожу. Что происходит?
— Ничего не происходит. Я занята.
— Эви.
Я встала со скамейки.
— Что — Эви?! У нас проект, сроки, смета. Я работаю.
— Ты бегаешь от меня. Это не работа. Это личное.
— Ничего личного. Ты мой партнёр по бизнесу. Всё остальное меня не касается.
— Тогда посмотри на меня и скажи это.
Я подняла голову. Он смотрел в упор. Я открыла рот — и закрыла. Он ждал. Тишина звенела.
— Не можешь, — сказал он. — Значит, что-то случилось. Это из-за того вечера?
— Ничего не случилось.
— Тогда почему ты сбежала?
— Я не сбежала. Я ушла. Мне надоело сидеть и слушать, как Марлоу рассказывает о том, какой ты замечательный.
Он прищурился.
— Марлоу?
— Да. Вы отлично смотрелись вместе. Я устала и ушла. Что здесь такого?
— Ничего. Просто ты врёшь. Ты не просто устала.
— Я не обязана перед тобой отчитываться за каждый свой шаг.
— А я не обязан делать вид, что ничего не замечаю. Ты бегаешь от меня уже неделю. Я хочу знать почему.
— А я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. Но ты же не оставишь. Ты всегда так. То исчезаешь на годы, то возвращаешься и требуешь ответов.
— Я не исчезал. Я уезжал.
— Дважды. Бросил нас. Бросил меня. А теперь стоишь тут и устраиваешь допрос. Я просто занята. Ничего личного.
Он молчал. Я видела, как дрогнули желваки на его скулах. Он наклонился, поднял с земли жёлудь. Повертел в пальцах. Отбросил.
— Значит, теперь ты убегаешь, — сказал он наконец. — А я — смотри. Я здесь. Вернулся. И никуда не собираюсь. Так что можешь бегать сколько угодно. Всё равно окажешься рядом. Папа об этом позаботился.
Я не ответила. Развернулась и пошла прочь. Мне нужно было уйти. Прямо сейчас. Подальше от него, от его вопросов.
— Эви! — крикнул он вслед.
Я не обернулась. Прошла через двор, мимо старых домов, мимо пекарни, откуда пахло свежим хлебом. Вышла на дорогу. Достала телефон. Открыла приложение такси.
Он догнал меня и выхватил телефон из рук.
— Ты что творишь?! Отдай!
— Нет. Мы приехали вместе — вместе и уедем.
— Я не хочу ехать с тобой!
— А я не хочу потом объяснять матери, почему ты добиралась одна чёрт знает как. Или Феликсу — почему ты опоздала на совещание. Садись.
— Не сяду.
— Эви. — Его голос стал ниже, злее. — Я не собираюсь тебя уговаривать. Ты едешь со мной. Точка.
— А я сказала — нет!
Он выдохнул — резко, сквозь зубы. В два шага оказался рядом. Я даже отшатнуться не успела — его руки сомкнулись на мне, и в следующую секунду земля ушла из-под ног. Он перекинул меня через плечо и понёс к машине.
— Ты что делаешь?! Отпусти! — я колотила его по спине кулаками, но он даже не замедлился. — Натаниэль, я тебя убью! Поставь меня!
— Убьёшь потом. Сейчас мы едем в офис.
— Я тебя ненавижу!
— Я знаю.
Он открыл пассажирскую дверь, ссадил меня на сиденье. Я поправила платье дрожащими руками. Он стоял надо мной — тяжёлый, злой, грудь вздымается. Протянул телефон.
— Пристегнись.
— Ты...
— Пристегнись, Эви.
Я пристегнулась с третьей попытки. Он сел за руль, завёл двигатель. Машина тронулась. Я смотрела в окно и не видела ничего. Меня всё ещё трясло. От ярости. От его рук. От того, что он только что перекинул меня через плечо, как мешок, и моё тело до сих пор помнило каждое прикосновение.. Я не понимала, что это за чувство. Злость? Возбуждение? Стыд за то, что мне не противно? Я запретила себе думать об этом. Когда он высадил меня у офиса, я выскочила из машины, не сказав ни слова. Он уехал.
Следующая неделя прошла как в тумане. Я снова избегала его. Он не пытался приблизиться.
А потом настало плановое совещание совета директоров. На этот раз — не втроём, как в прошлый раз. Полный состав. Финансисты, юристы, главы отделов. Все, кто принимал решения. И он — в конце стола.
Я была готова. Цифры, графики, расчёты. Всё выверено до последней запятой. Я знала этот проект наизусть. Но через десять минут после начала старый финансист Говард задал вопрос, к которому я оказалась не готова. Он держал в руках свежий отчёт по инфляции — обновлённый, с цифрами, которых не было в моей смете.
— Госпожа Женевьева, вы опираетесь на данные недельной давности. Обновлённый отчёт вышел вчера. Вы с ним знакомы?
— Я... — я открыла папку, хотя уже знала: у меня его нет. — Мне не поступало...
— Странно. Всем поступило. — Говард обвёл взглядом стол. Остальные закивали.
Я стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Вчера я проверяла почту. Ничего. Сегодня утром — тоже. Кто-то не переслал. Или переслал слишком поздно.
— Вы предлагаете нам рисковать на основе устаревших данных?
— Нет, но...
Вопросы сыпались один за другим. Я отвечала сбивчиво, неуверенно. Я видела, как они переглядываются. Я видела, как мой проект тонет.
И тогда заговорил он.
— Достаточно. Проект принят к доработке. Госпожа Женевьева внесёт корректировки и представит обновлённый план через неделю. Голосование переносится. Я беру ответственность на себя.
Он прикрыл меня. Перед всем советом. Перед людьми, которые могли уничтожить проект и меня вместе с ним.
Я стояла, собирая дрожащими руками бумаги. Он подошёл, когда все разошлись.
— Ты этого не планировала.
— Я облажалась. Спасибо, что...
— Не за что. Ошибки исправляют, а не добивают за них.
Он вышел.
Я осталась в пустом зале. Открыла почту на телефоне. И увидела его. Письмо от Марлоу. Тема: «Срочно: обновлённый отчёт по инфляции». Время отправки — сегодня, за десять минут до начала совещания. Когда я уже стояла перед советом с устаревшими бумагами в руках.
Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Она сделала это специально. Или «забыла». С Марлоу никогда нельзя было понять наверняка. Но результат один: я опозорилась перед советом. А он прикрыл меня. Взял ответственность на себя. Зачем? Чтобы потом ударить? Или потому что...
Я перестала понимать его. И себя — когда поняла, что сердце колотится не от страха за проект, а от его слов. «Ошибки исправляют, а не добивают за них».
Я не стала откладывать. Сразу после совещания пошла к Марлоу в кабинет. Она сидела за столом и перебирала бумаги с таким видом, будто ничего не случилось. Увидела меня и улыбнулась своей обычной улыбкой.
— О, Эви! Ты как раз вовремя. Как прошло совещание? Я слышала, были вопросы...
— Ты не переслала мне отчёт.
— Какой отчёт? — она нахмурилась, изображая искреннее непонимание.
— По инфляции. Обновлённый. Тот, что вышел вчера вечером.
— Ах, этот... — она откинулась на спинку стула. — Так я тебе его отправила. Сразу как получила.
— Всем пришло вчера вечером. Мне — сегодня за десять минут до начала.
Марлоу округлила глаза.
— Правда? Ой... Слушай, у меня почта глючила всю неделю. Наверное, задержка. Ты же знаешь, наш сервер — это кошмар.
— Марлоу.
— Что? — она захлопала ресницами. — Я честно не знаю, почему так вышло. Ты же меня знаешь — я бы никогда специально...
Она встала, обошла стол и подошла ко мне. Взяла за руку, заглянула в глаза — и на её лице появилось то самое выражение. Жалобное. Искреннее. Как у ребёнка, который разбил чашку и не понимает, почему все ругаются.
— Я тебя подвела, да? — спросила она тихо. — Сильно?
— Сильно, — сказала я, убирая руку.
— Прости. Правда. Я дура. Хочешь, я пойду к Говарду и скажу, что это моя вина?
— Не надо. — Я смотрела на неё и не могла понять: она гениальная актриса или действительно не со зла? — Просто... в следующий раз будь внимательнее. Это может стоить тебе дорого. И я не посмотрю, что ты моя подруга. Поняла?
Она опустила голову. Грустный кивок. Взгляд в пол.
— Поняла. Мир?
— Мир.
Я развернулась и вышла. Но что-то внутри продолжало саднить. Что-то было не так. Только я ещё не знала, что именно.
Вечером я сидела в кабинете и пересчитывала смету. В дверь постучали. Он вошёл с двумя стаканчиками кофе. Один, с молоком, поставил передо мной. Сел напротив, открыл ноутбук. Мы работали молча. Рядом.
Эта неделя прошла иначе. Без беготни. Без криков. Мы работали — рядом, молча, но уже не как враги. Как партнёры.
А потом поползли слухи.
Сначала тихо, потом громче. Кто-то из финансистов обронил: «Коулдвелл» выкупает акции. Кто-то из юристов добавил: «Натаниэль готовит поглощение». Кто-то из отдела Марлоу прошептал: «Он с самого начала планировал прибрать „Аркстоун“ к рукам».
Я не верила. Отказывалась верить. Но слухи обрастали деталями — даты, суммы, номера счетов. Я смотрела на его закрытую дверь и повторяла про себя: «Это неправда. Он бы не стал. Он защищал меня перед советом». А потом думала: «А что, если стал? Что, если всё это было игрой?»
И уже не знала, чему верить.
Я смотрела на его закрытую дверь. Хватит. Хватит гадать. Я хотела услышать правду от него. Сейчас же.
Я ворвалась к нему без стука. Он поднял голову от бумаг.
— Это правда? Ты хочешь поглотить компанию отца?
Он медленно отложил ручку.
— Сядь.
— Отвечай!
— Я сказал — сядь, Эви.
— Ты не имеешь права мне приказывать! — Я шагнула к столу, оперлась на него руками. — Ты приехал на всё готовое! Когда папа болел — тебя не было. Когда он умирал — тебя не было! Я была здесь! Я держала его за руку, я обещала ему, что сохраню компанию! А ты где был?! Строил свой «Коулдвелл» за границей?!
Он слушал молча. Ни один мускул не дрогнул. Только пальцы сжали ручку так, что та хрустнула.
— Теперь ты вернулся — и хочешь забрать то, что он строил всю жизнь? Ты хочешь стереть даже память о нём? Я не позволю! Слышишь?! Не позволю!
— Всё? — Его голос прозвучал глухо. Устало. — Или ещё что-то хочешь мне сказать?
— Ты бросил нас! Ты бросил его! Ты не имеешь права теперь решать судьбу этой компании! Ты не имеешь права решать, что будет с отцовским наследием! Ты...
Дальше он слушал молча. Я выплеснула всё, что копилось годами, — каждый упрёк, каждую обиду, каждую бессонную ночь, которую провела в офисе, пока его не было. Я хотела сделать ему больно. Так же больно, как он делал мне. Я не выбирала слова — они лились сами, горячие, злые, отчаянные. Он молчал. Только желваки ходили и пальцы сжимали край стола.
— Ты закончила? — спросил он наконец. Голос был тихим, но в нём звенела сталь.
— Да.
— Тогда сядь.
— Я не...
— Сядь. Я слушал тебя. Теперь ты послушаешь меня.
Я села. Он обошёл стол и встал напротив.
— Кто-то слил информацию рейдерам. Они начали скупать акции «Аркстоун» через подставные фирмы. Я узнал об этом две недели назад и начал встречную скупку — через «Коулдвелл».
