Он вышел из машины. Без пиджака — только рубашка с закатанными рукавами, верхняя пуговица расстёгнута. Как будто он тоже куда-то ездил и вернулся. Или как будто ждал.
— Ты что здесь делаешь? — спросила я.
Он подошёл ближе. Уличный фонарь осветил его лицо — уставшее, но собранное. Он оглядел меня с ног до головы. Медленно. Вечернее платье, открытые плечи, растрёпанные ветром волосы. Я видела, как дрогнул его кадык. Он отвёл взгляд — не сразу, но отвёл.
— Поговорим? — спросил он.
— О чём?
— О твоём проекте.
— Ты его отверг. Тема закрыта.
— Это было утром.
Я смотрела на него. Он не уходил. Стоял и ждал. Не давил, но и не отступал.
— Ладно. Пошли.
Я развернулась и направилась к подъезду. Он пошёл следом. Я чувствовала его взгляд на своей спине, на плечах, на бёдрах — он скользил по мне, пока я поднималась по лестнице. Я не оборачивалась.
У двери вставила ключ, открыла. На тумбочке в прихожей лежал телефон. Я выдохнула — на месте. Подняла его, сунула в карман.
— Ты без телефона была? — спросил он.
— Забыла дома. Вспомнила только в баре.
Он ничего не сказал. Я прошла на кухню, включила свет. Он вошёл следом и остановился у стола. Я тоже не садилась. Мы стояли друг напротив друга, как на ринге.
— Итак? — спросила я. — Ты приехал среди ночи, чтобы сказать то же самое, что утром?
— Нет. — Он достал папку. — Я перечитал.
— И что? Цифры стали лучше? Маржа выросла?
— Нет. Цифры те же.
— Тогда в чём дело?
Он открыл папку. Не на странице с таблицами — на странице с исторической справкой.
— Ты правда обошла каждый дом? — спросил он.
— Да.
— Зачем?
— Потому что папа говорил: «Прежде чем строить, поговори с людьми». Я поговорила. И знаешь что? Они не хотят уезжать. Они хотят, чтобы их дома не сносили, а чинили. Чтобы пекарня осталась на первом этаже. Чтобы дуб не спилили. Это их жизнь. И я пообещала им, что сохраню её.
— Ты не можешь обещать такого. Ты не знаешь, пройдёт ли проект.
— Значит, я сделаю всё, чтобы он прошёл.
Он смотрел на меня. Я — на него. Тишина звенела.
— Ты похожа на него, — сказал он вдруг. — На отца.
Я не знала, что ответить.
— Он тоже так делал, — продолжал Нейт. — Обещал. Спорил. Лез в каждую деталь. Это бесило.
— А теперь?
— А теперь... — Он осёкся. Потом закрыл папку. — Я даю тебе месяц.
— Что?
— Один месяц. Если проект не выйдет на рентабельность — я его закрываю. Но месяц у тебя есть.
Я молчала.
— Ты серьёзно?
— Я всегда серьёзен.
Он подвинул папку ко мне. Наши пальцы едва не соприкоснулись. Я отдёрнула руку. Он заметил — и отдёрнул свою.
— Спасибо, — сказала я.
Он кивнул и направился к выходу. Проходя мимо, остановился. Близко. Я чувствовала тепло, идущее от его тела. Запах — терпкий, мужской. Он посмотрел на меня — быстро, с усилием отвёл взгляд.
— Ты стала хорошим архитектором, Виви.
И вышел. Я стояла, прижимая ладонь к груди, и слушала, как стихают его шаги на лестнице. Сердце билось как после спринта. Одно слово — и всё снова перевернулось. Виви. Только он называл меня так. Только он имел на это право. И он знал это.
Ночью я не могла уснуть. В голове крутились обрывки дня: его пальцы на папке, его глаза на моём лице, его голос — «ты стала хорошим архитектором, Виви». Я перевернулась на другой бок и уткнулась в подушку. Ненавижу. Ненавижу его за то, что он всё ещё имеет надо мной власть. За то, что одно его слово — и я снова та семнадцатилетняя девчонка, которая не знает, что делать.
Воспоминание всплыло неожиданно. Папа Крис сидел рядом, положив руку мне на плечо. «Не плачь, Эви. Он вернётся». — «Откуда ты знаешь?» — «Потому что он мой сын. И потому что этот дом — его дом. А ты — его семья. От семьи не уходят навсегда».
Тогда я была уверена, что он не вернётся. Сейчас он был здесь — и я уже ни в чём не была уверена.
Утром я пришла в офис и первым делом проверила, заперт ли его кабинет. Заперт. Хорошо. Мне нужно было поработать над сметой, и я не хотела, чтобы он появлялся из ниоткуда и снова выбивал меня из колеи.
Весь день прошёл в цифрах. К вечеру я почти закончила. Дверь открылась без стука. Он.
— Я нашёл подрядчика, — сказал он. — Тот, что делал реставрацию в старом городе. Готов взяться за наш квартал.
— Наш?
— Теперь это наш проект. Я в деле. А я работаю только с лучшими.
Я отложила ручку.
— И сколько?
— Ниже рынка на десять процентов. У него свои интересы в этом районе. Если квартал выгорит — получит контракт на соседний. Я просто использовал его жадность.
— Ты умеешь договариваться.
— Я умею добиваться своего.
Он смотрел на меня — пристально, не мигая. Не как на партнёра.
— Что? — спросила я.
— Ничего. — Он не отвёл взгляд.
Я вдруг поняла, что он разглядывает. Блузка с открытыми плечами. Я забыла накинуть жакет — торопилась закончить смету. Подняла на него глаза.
— Жарко сегодня, — сказала я.
— Да, — ответил он. Голос стал ниже. — Жарко.
Развернулся и вышел. Я выдохнула только тогда, когда дверь за ним закрылась.
На следующий день я старалась не попадаться ему на глаза. Работала с цифрами, перепроверяла сметы, отвечала на письма. Он был занят своими делами — пару раз я видела его в коридоре с Феликсом, но мы не пересеклись. К вечеру все разошлись, а я осталась. Проект не ждал.
Было поздно — почти десять. Все давно разошлись, я сидела над сметой и перепроверяла каждую цифру. Проект должен быть безупречным. Я не дам ему повода придраться. Я завязала волосы в небрежный пучок, скинула туфли и поджала ноги под себя. На столе — разбросанные бумаги, остывший кофе и телефон.
Звонок Марлоу застал меня врасплох.
— Ты ещё в офисе?
— Да. А что?
— Я тут подумала... Как ты смотришь на то, чтобы я пригласила твоего драгоценного партнёра на благотворительный вечер?
Я замерла. Ручка повисла в воздухе.
— Зачем тебе?
— Ну, это же благотворительность. Он же у нас теперь большой босс. Пусть раскошелится. А заодно... — она сделала паузу, — ...пообщаемся.
Я сжала трубку. Внутри всё заледенело.
— Делай что хочешь.
— Отлично! Я так и знала, что ты не против.
Я положила трубку и осталась сидеть, глядя в стену. Марлоу пригласит его. На благотворительный вечер. Они будут стоять рядом, она будет касаться его руки, смеяться над его шутками. Я повторяла эту картину в голове, пока она не стала невыносимой.
Прошло, наверное, минут десять. Или пятнадцать. Я не следила.
— Я смотрю, ты трудоголик.
Я обернулась. В дверях стоял Натаниэль. Пиджак перекинут через плечо, рубашка расстёгнута на две пуговицы. От него пахло дорогим виски и вечерним городом.
— Ты что здесь делаешь?
— Забыл бумаги. Увидел свет. — Он шагнул внутрь, оглядел мой импровизированный хаос: разбросанные бумаги, остывший кофе, туфли под столом, мои голые ступни, небрежный пучок на голове. Его взгляд скользнул ниже — по шее, по открытым плечам, по тонким бретелькам топа. Под пиджаком это выглядело обычно. Без пиджака — иначе. Я заметила его взгляд, но не пошевелилась.
— Марлоу звонила, — сказал он.
Я подняла голову.
— И что?
— Не хочешь узнать, что ей было нужно?
— Нет.
— Она пригласила меня на благотворительный вечер.
Я сжала ручку.
— И что ты ответил?
— А тебе интересно?
Я поняла, что попалась. Поздно.
— Просто спросила, — сказала я, глядя в бумаги.
— Сказал, что подумаю.
Я сжала ручку ещё сильнее.
— Ясно.
Он не уходил. Наоборот — обошёл стол и встал с моей стороны. Облокотился на столешницу, оказавшись слишком близко. Я чувствовала тепло его тела. Запах виски и его собственный запах.
— А ты хочешь, чтобы я пошёл? — спросил он.
— Мне всё равно. Это твоя жизнь. Ты можешь делать с ней всё, что угодно.
— Ты уверена?
— Да.
Он поднял руку. Медленно. Коснулся пряди волос, выбившейся из пучка. Заправил мне за ухо. Его пальцы задержались на моей шее — на долю секунды дольше, чем нужно. Кожа загорелась.
— Если тебе всё равно, — сказал он тихо, — почему ты дрожишь?
Я не дрожала. Дрожал воздух. Или это дрожала я — от ярости, от напряжения, от того, что он стоял слишком близко.
— Отойди, — сказала я.
— Или что?
— Или я за себя не отвечаю.
Он улыбнулся — медленно, уголком губ.
— Вот теперь я тебя узнаю.
Он отступил. Не сразу — сначала его взгляд ещё раз скользнул по моему лицу, по губам. Потом развернулся и пошёл к двери. У порога остановился.
— Я не пойду с ней. Мне неинтересно.
И вышел.
Я осталась сидеть с бешено колотящимся сердцем и единственной мыслью: «Почему? Почему он имеет такую власть надо мной? Почему я не могу просто его ненавидеть — чисто, без примесей?»
Я встала, подошла к бару в углу комнаты и налила себе виски из бутылки, которую держала для особо трудных клиентов. Руки всё ещё дрожали. Я сделала глоток и закрыла глаза.
Ненавижу. Ненавижу.
Я врала.
Телефон зазвонил. Мама.
— Привет. Ты ещё не спишь?
— Работаю.
— С ним?
— С ним.
— И как?
— Пока живы.
Она хмыкнула. Я услышала, как скрипнула половица — она, наверное, ходила по гостиной. Всегда ходила, когда волновалась.
— Знаешь, что папа говорил? — спросила она.
— Что?
— Что вы либо поубиваете друг друга, либо станете лучшей командой в Сантеро. Третьего не дано.
— Похоже на него.
— Он редко ошибался.
Я закрыла глаза. Передо мной снова всплыла та фотография — мы четверо у дома в Сильване. Смеёмся.
— Ладно, мам. Я позвоню завтра.
— Хорошо. Только не засиживайся допоздна.
— Постараюсь.
— Спокойной ночи, Винни.
— Спокойной ночи.
Я положила трубку. За окном гудел ночной Сантеро. Я собрала бумаги, выключила лампу и вышла из кабинета. В коридоре было темно, только из-под двери его кабинета пробивалась полоска света. Я прошла мимо, не замедляя шага.
Дома меня встретила тишина. Я скинула туфли, бросила сумку на стул. Зелёный крабик стоял на своём месте, у лампы. Краска облезла ещё сильнее. Я взяла его в руки, повертела. Поставила обратно.
Спать не хотелось. Я налила себе воды, постояла у окна. Где-то там, в офисе, всё ещё горел свет в его кабинете. А может, уже нет. Может, он тоже сидит у себя, смотрит в стену и думает о том же, о чём и я. А может, ему плевать.
Я не знала, что хуже.
Глава 4.
Я не планировала столкнуться с Колином.
Это случилось в субботу, в торговом центре на окраине Сантеро. Я зашла за кофе — даже в выходной меня тянуло работать, особенно теперь, когда восточный квартал получил зелёный свет. Запах свежемолотых зёрен, гул голосов, очередь. Я стояла в очереди, ждала свой кофе и думала о смете, когда услышала знакомый смех.
У кофейни стояли двое. Он и она. Колин. Светлые волосы, чуть короче, чем я помнила. Открытая улыбка. И женщина рядом с ним — милая, с мягкими чертами лица и заметно округлившимся животом. Она держала его под руку и смеялась над чем-то, что он сказал.
Моё сердце пропустило удар. Я замерла на секунду, не зная, подойти или дать им пройти мимо. Но он уже поднял глаза.
— Эви?
Я замерла. Потом улыбнулась — надеюсь, искренне.
— Колин. Привет.
Он подошёл. Без неловкости, как старый друг, которого не видел сто лет. Поцеловал в щёку — легко, по-дружески.
— Ты отлично выглядишь. Совсем не изменилась.
— Ты тоже. Щетина тебе идёт.
Он рассмеялся — той самой привычной манерой, запрокидывая голову.
— Это Эмили, моя жена, — сказал он, обнимая женщину за плечи. — А это Эви. Я тебе о ней рассказывал.
Эмили улыбнулась мне — тепло, искренне.
— Очень приятно. Колин рассказывал о вас. — Она чуть сжала его руку и добавила тихо: — Только хорошее.
Я улыбнулась в ответ. И вдруг поняла, что улыбка не дежурная. Настоящая.
— Взаимно, — сказала я. — Правда.
Эмили улыбнулась ещё шире. И было видно — она хорошая. И Колин рядом с ней был именно таким, каким я его запомнила. Счастливым.
— Как ты? — спросил он. — Всё строишь?
— Строю. Теперь ещё и управляю. Семейный бизнес.
— Я слышал про Кристофера. Соболезную, Эви. Он был хорошим человеком.
— Спасибо. Лучшим.
Пауза. Он посмотрел на меня — тем же внимательным взглядом, что и раньше. Но теперь в нём не было грусти. Просто участие.
— А Натаниэль? Вернулся?
— Да. Теперь вместе управляем компанией.
— Вместе? — он чуть приподнял бровь. — И как?
— Спорим каждый день.
— Ну, значит, всё как раньше. — Он усмехнулся.
— Типа того.
Он кивнул — без осуждения, просто понимая.
Эмили тронула его за рукав:
— Милый, нам скоро на приём к врачу.
— Да, конечно. — Он взял её под руку. Потом повернулся ко мне: — Мы ждём девочку. Через три месяца. Представляешь?
— Поздравляю. Ты будешь отличным отцом.
— Спасибо, Эви.
— Берегите себя. Оба.
— Ты тоже.
Они ушли. Эмили что-то тихо спросила, он наклонился к ней, ответил. Она рассмеялась и прижалась к его плечу. У эскалатора он обернулся — всего на секунду. Подмигнул. Как раньше.
Счастливы. Они были счастливы.
Я села за столик и долго смотрела на остывающий кофе. Внутри что-то тихо ныло. Не сожаление — нет. Просто мысль: «Это могла быть я». С мужем, который любит. С ребёнком, ради которого стоит жить. С нормальной жизнью, в которой нет места войне с собственным прошлым.
Но я выбрала другое. Или не выбрала — просто так вышло.
Я допила кофе и выбросила стаканчик. В офис? Нет. После этой встречи работа казалась чем-то далёким и неважным. Я вышла из торгового центра, села в машину и вместо офиса поехала домой.
Дома переоделась в лёгкое летнее платье, постояла у окна. Телефон лежал на тумбочке. Я посмотрела на него. Потом перевернула экраном вниз.
Ни звонков, ни сообщений, ни офиса. Сегодня я никого не хочу слышать. Особенно его. Пусть весь мир подождёт. Хотя бы один день.
Я вышла из дома. Пешком. Без плана. Просто шла.
Сантеро в субботу жил своей жизнью. Уличные музыканты, кафе с открытыми верандами, смеющиеся компании. Я шла и дышала. Смотрела на витрины, на прохожих, на голубей, которые дрались за крошки. Обычный день. Обычный город. Обычная я.
В сквере у фонтана я села на скамейку и закрыла глаза. Солнце грело лицо. Хорошо.
— Простите, здесь не занято?
Я открыла глаза. Парень. Примерно моего возраста. Тёмные волосы, простая футболка, стаканчик с мороженым в руке.
— Нет. Садитесь.
Он сел на другой конец скамейки. Достал книгу. Я скосила глаза — что-то по архитектуре.
— Интересуетесь архитектурой? — спросила я неожиданно для себя.
— Немного. Я вообще-то программист, но соборы — это моя слабость. А вы?
— Архитектор.
— О, так вы профи. Может, расскажете, что я читаю?
Я засмеялась. Мы разговорились — легко, как старые знакомые. О книге, о соборах, о том, что в этом сквере лучшее мороженое.
Его звали Алекс. Через полчаса он сказал:
— Я, вообще-то, шёл в сторону набережной. Хотите прогуляться?
Я согласилась.
Мы пошли через город. Он рассказывал о своём стартапе — что-то про код, про инвесторов, про бессонные ночи. Я слушала вполуха и улыбалась. Потом он спросил про готические соборы, и я прочитала ему короткую лекцию. Он смеялся — оказывается, я увлеклась и начала жестикулировать.
