Аннотация
Детство не знает границ. Ты просто живёшь и не думаешь, что бывает правильно, а бывает — нет. Ты дружишь, ссоришься, обижаешься и прощаешь, не оглядываясь на то, что скажут люди. Тебе невдомёк, что некоторые привязанности могут стать проблемой. Ты просто чувствуешь — и всё. Зрелость помнит, где осталось сердце. Можно уехать за тысячу километров, построить бизнес, создать жизнь с нуля, убедить себя, что прошлое осталось в прошлом. Но сердце — оно глупое. Оно помнит каждый взгляд, каждое слово, каждое «тогда». И когда судьба сталкивает тебя с тем самым человеком снова, ты понимаешь: ничего не забыто. Искушение не спрашивает. Оно не стучит в дверь и не ждёт приглашения. Оно просто приходит — и в самый неподходящий момент ты понимаешь: выбора нет. Все эти годы ты думал, что решаешь сам. А на самом деле всё уже было решено задолго до тебя.
«Единственный способ избавиться от искушения — поддаться ему.» — Оскар Уайльд
Пролог
Тяжёлые тучи давили на Сантеро. Капли дождя барабанили по крышам, собирались в лужи на холодной земле, отражая мрачные силуэты прохожих. Я стояла рядом с матерью у свежей могилы и не чувствовала холода — только пустоту.
Кристофер, мой отчим, был для меня папой. Не просто словом. Он вошёл в нашу жизнь после смерти Саймона — моего первого отца, которого я почти не помнила, — и не пытался его заменить. Он стал папой Крисом. Тем, кто слушал, когда мне было страшно. Кто говорил: «Ты художник». Кто вешал мои рисунки на холодильник и всем гостям говорил: «Это моя дочь нарисовала».
Теперь его больше нет. Я потеряла двух отцов. Одного — слишком рано, чтобы запомнить. Второго — слишком поздно, чтобы быть готовой.
Я не помнила, как дышать. Воздух застревал где-то на уровне горла, острый, как стекло. Пальцы онемели — то ли от холода, то ли от того, что я слишком сильно сжимала кулаки. Мама всхлипнула рядом, и этот звук резанул по сердцу больнее, чем если бы она закричала.
Мама пыталась сдержать слёзы, но они всё равно катились по её щекам. Каждая дрожь её плеча отзывалась во мне болью. Я обняла её:
— Мам, я здесь. Мы справимся. Мы вместе.
Она сжала губы. Лицо — застывшая маска. Где-то вдалеке хлопнула дверца машины. Шаги. Я не обернулась — слишком была погружена в себя.
И тогда мама вдруг подняла голову. Её взгляд скользнул куда-то за моё плечо, и на секунду лицо её дрогнуло — не болью даже, а чем-то похожим на горькое облегчение.
— Ты ведь знаешь, что он тоже страдает, — прошептала она.
— Кто? — не поняла я.
Я думала — о папе. О ком ещё можно говорить на кладбище?
Мама не ответила. Только смотрела мне за спину. Я обернулась.
По аллее шёл высокий силуэт. Чёрное пальто, мокрое от дождя. Сердце забилось раньше, чем разум успел осознать. Оно забилось не от ненависти. От радости. На одну отвратительную, позорную секунду я обрадовалась ему. И тут же возненавидела себя за это. А потом — его. Потому что это он во всём виноват. Он заставил меня ждать его даже сейчас.
Натаниэль.
— Ты пришёл, — мой голос должен был звучать ядовито, а прозвучал сипло. Как будто я не орала на него, а признавалась.
Он кивнул. Молчал. Рассматривал меня. Я чувствовала его взгляд — он прошёлся по моему лицу, задержался на мокрых щеках, на губах. Я поёжилась не от холода.
— Где ты был? — теперь уже громче, злее. Так, чтобы он перестал так смотреть. — Мы прошли через это одни. Без тебя. Ты даже не позвонил!
Я хотела ударить его. Хотела, чтобы он тоже закричал. Чтобы ему тоже было больно. Но он просто стоял. И его молчание било сильнее любой пощёчины.
— Ты не представляешь, через что мы прошли, — прошептала я.
— Он был и моим отцом, — глухо сказал он. Желваки на скулах заиграли — единственное, что выдавало его боль.
— Но ты не был с нами! Ты оставил нас!
Он молчал. И это молчание бесило сильнее любых слов.
— Ты всё ещё не осознаёшь, — говорю я, едва сдерживая гнев. — Ты стоишь здесь, словно мы все переживаем это как-то по-разному. А знаешь, что нужно твоей матери? Твоя поддержка, а не это безразличие! Ты разорвал связь с нами ещё тогда, но сейчас это ощущается особенно остро!
В моей душе бушует шторм. Он не может оставаться безучастным, не может быть равнодушным, когда всё вокруг рушится.
— Мы утратили его, Натаниэль! Мы оба его потеряли! И быть отстранённым — это трусость!
— Ты и вправду хочешь сейчас это выяснять? — со злостью в голосе спрашивает он.
— А когда? Если после похорон ты снова уедешь и забудешь о нас? — мой голос дрожит, и из глубины сердца вырывается не столько гнев, сколько подавленная обида и страх остаться одной.
Он набрал воздух, чтобы ответить. Я видела, как дрогнул уголок его рта — не усмешка, а что-то кривое, как будто он сам в свои слова не верил.
— Ошибаешься, — начал он. — Я...
— Эви!
Мама вдруг странно выдохнула — не всхлип, а какой-то сдавленный, неживой звук. Я повернула голову и увидела, как лицо её сереет, будто кто-то выключает свет изнутри.
— Мама? — мой голос сорвался на шёпот.
Она схватилась за грудь. Покачнулась.
— Мама! — крикнул Нейт. Я никогда не слышала, чтобы он так кричал. Так, будто сам умирает.
Он бросился к ней, подхватил в падении. Она обмякла в его руках, как сломанная кукла. Я не могла пошевелиться. Сердце остановилось. В глазах — чернота по краям.
— Мамочка, нет! Пожалуйста, нет!
Грейс открыла глаза. В них плыл туман, но она увидела его и улыбнулась:
— Натаниэль... Ты приехал...
— Конечно, мама. Я здесь.
— Будь рядом с ней, — прошептала она и потеряла сознание.
Я гладила её по волосам. Дождь всё шёл. Мама лежала без сознания у него на руках, а я стояла рядом и не знала, что делать.
Натаниэль поднял глаза. В них больше не было ни холода, ни отстранённости. Только страх — голый, неприкрытый, как у человека, который только сейчас осознал, что опоздал. Что всё случилось без него. Что его не было рядом, когда он был нужен. И теперь он смотрел на меня так, будто спрашивал: «Я успел? Или уже нет?»
Я не знала ответа.
Старая глава.
«Детство — это когда ты ещё не знаешь, что границы существуют.» — Анаис Нин
Глава 1.
18 лет назад.
Я стояла на террасе нового дома и с наслаждением вдыхала прохладный вечерний воздух. Капли дождя, которые смешались с пылью на земле, оставили всё вокруг таким ярким и свежим, будто мир только что пробудился от долгого сна. Я обожала это время, когда всё вокруг пахнет, словно новый лист. Если закрыть глаза и глубоко-глубоко вдохнуть, можно представить, что ты в лесу после грозы. Только это был не лес. Это был наш новый дом. Вернее, пока ещё не совсем наш — мы приехали сюда всего три дня назад, и чемоданы до сих пор стояли неразобранными в углу моей новой комнаты.
Мама говорила: «Освоимся — станет уютно». Но я пока не чувствовала уюта. Всё было чужое: и стены, выкрашенные в непонятный бежевый цвет, и мебель, которая пахла чужими людьми, и даже воздух — он был другой, не такой, как в нашем старом доме. Там пахло папиными чертежами и мамиными духами. Здесь пахло... новым. А новое — это всегда немножко страшно.
Чуть дальше, где проходил праздник, доносились звуки звонкого смеха, и этот смех звучал так весело, словно музыка из моего любимого мультфильма про принцессу и дракона. Я прижимала к груди плюшевого мишку — старого, с потёртым носом, с заштопанным ухом, подарок папы Саймона. Мама говорила, что папа привёз его из далёкой страны, где он был в командировке. Я почти не помнила папу — только по рассказам и фотографиям. Но мишку помнила всегда. Он был со мной, сколько я себя знала. Его мех когда-то был золотистым, а теперь вытерся до бежевого. Одна пуговица-глаз болталась на ниточке. Но для меня он был самым красивым. С ним было спокойнее.
— Ну что, Винни, — прошептала я мишке в плюшевое ухо, — может, пойдём туда?
Мишка не отвечал. Он вообще был молчаливым. Но мне казалось, что он всё понимает.
Из дома вышла мама — Грейс. Она была одета в красивое голубое платье, которое я помогла ей выбрать в магазине две недели назад. Я тогда сказала: «Мам, ты в нём как принцесса». Она засмеялась и купила его. Сейчас, в этом платье, она и правда была похожа на принцессу — только короны не хватало.
Мама опустилась рядом со мной на корточки. Она всегда так делала, когда хотела поговорить о чём-то важном. Её глаза были на одном уровне с моими, и от этого становилось легче.
— Винни, — сказала она тихо, называя меня так, как только она умела, с особенной теплотой в голосе, — ты чего стоишь одна? Там все хотят тебя видеть.
Я уткнулась лицом в мишку. Его потёртый нос щекотал мне щёку, и это было приятно.
— Там много незнакомых...
Мама вздохнула и погладила меня по голове. Её ладонь была тёплой и мягкой. Такой же, как всегда.
— Знаю, малышка. Но теперь это наш новый дом. И люди, которые пришли сегодня, — это теперь наша семья.
— Наша семья — это ты и я, — сказала я упрямо. — И мишка.
— Да, — согласилась мама. — Мы с тобой и мишка. Но иногда семья становится больше. Это не значит, что кто-то уходит. Просто приходят новые люди. Как дядя Кристофер и его сын.
Я нахмурилась. Дядя Кристофер. Я видела его несколько раз. Высокий, с тёплым голосом, с широкими ладонями — как у папы на старых фотографиях. Когда он смотрел на маму, его глаза светились. Мама говорила, что он хороший человек. Но хороший человек — это ещё не папа.
— А тот мальчик, — тихо спросила я, — он обязательно будет моим братом?
Грейс немного помолчала, подбирая слова. Она всегда так делала, когда вопрос был важным.
— Мы теперь одна семья. Но никто не заставит тебя называть его братом, если ты не захочешь. Просто дай ему шанс, хорошо?
Шанс. Это было новое слово. Что оно значило? Это как когда даёшь попробовать свою конфету? Или когда разрешаешь посмотреть своего мишку? Если я дам ему шанс, он заберёт его навсегда? Или потом вернёт?
— А шанс — это надолго? — спросила я.
Мама улыбнулась и поцеловала меня в лоб.
— Это на всю жизнь, Винни. Но не бойся. Ты сама решаешь, кому его давать. Я просто прошу тебя попробовать.
Я кивнула, хотя внутри всё сжималось. На всю жизнь. Это было очень долго. Дольше, чем летние каникулы. Дольше, чем ждать Новый год. На всю жизнь — это навсегда.
Вечер тянулся, гости смеялись, звенела посуда. Праздник был в самом разгаре. Мама суетилась между столами, проверяла, всем ли хватает угощений. Кристофер стоял рядом с ней, и они всё время переглядывались и улыбались. Я смотрела на них из своего укрытия за большим горшком с фикусом. Фикус был хороший — широкие листья, за которыми можно спрятаться почти целиком. Только мишка торчал. Пальцы теребили мишкино ухо.
Мама подбежала ко мне на минутку, запыхавшаяся, но счастливая.
— Винни, я отойду помочь Кристоферу с горячим. Ты справишься тут одна?
Я кивнула, хотя внутри всё протестовало. Не уходи. Побудь со мной.
— Я скоро вернусь. Если что — сразу зови меня. Хорошо?
— Хорошо.
Она поцеловала меня в макушку и убежала. Я смотрела ей вслед. Её голубое платье мелькало между гостями, как бабочка. Потом она подошла к Кристоферу, он что-то сказал ей, она рассмеялась. Я видела, как он положил руку ей на плечо — бережно, нежно. Так папа на фотографиях не делал. На фотографиях папа стоял рядом с мамой, но не касался её. А Кристофер — касался.
Я не знала, нравится мне это или нет.
— Привет.
Я вздрогнула и чуть не выронила мишку. Рядом со мной стоял Кристофер собственной персоной. Он присел на корточки — прямо как мама, — и его глаза оказались на одном уровне с моими. У него были голубые глаза, такие же, как у его сына. Только у сына они были холодные, а у Кристофера — тёплые.
— Привет, — ответила я шёпотом.
— Я Кристофер. Но можно просто Крис. Или папа Крис, если захочешь. Но это не обязательно. Как тебе удобнее.
Я посмотрела на него. Он не давил. Просто сидел и ждал.
— А моя мама говорит, что ты хороший человек, — сказала я.
— Правда? — он улыбнулся, и вокруг его глаз собрались морщинки-лучики. — Это очень приятно. А ты сама как думаешь?
Я задумалась. Это был сложный вопрос.
— Я пока не знаю. Ты ещё не очень долго был хорошим. Нужно проверить.
Он засмеялся. Смех у него был громкий, раскатистый, но не страшный.
— Честный ответ. Уважаю. Тогда давай проверим. Хочешь, принесу тебе сок?
— Я не хочу сок.
— А чего хочешь?
Я задумалась. Чего я хотела? Чтобы мама не убегала. Чтобы в старом доме снова горел свет. Чтобы папа вернулся, хотя я знала, что он не вернётся. Чтобы всё было как раньше. Но вслух я сказала другое:
— Не знаю.
Кристофер кивнул, как будто понял всё, что я не сказала.
— Знаешь, когда я был маленьким, я тоже не любил шумные праздники. Прятался в своей комнате и читал книги. Но потом я понял одну вещь: на праздниках есть торт. А торт — это вкусно.
Я чуть не улыбнулась.
— Там есть клубничный торт. Мама сказала.
— О! — он сделал большие глаза. — Клубничный? Тогда тебе точно надо там быть. Потому что клубничный торт съедают первым. Проверено.
Он подмигнул мне и встал. Протянул мне руку — широкую ладонь, как у папы на фотографиях. Я посмотрела на неё, потом на него. И на секунду мне захотелось взять её. Но я не взяла.
— Я потом приду, — сказала я.
— Договорились. Я скажу, чтобы оставили тебе кусочек.
Он ушёл обратно к гостям. Я смотрела ему вслед. У него была широкая спина, как у папы. И походка уверенная. Но что-то в нём было другое. Что-то, чего я пока не понимала.
Я снова спряталась за фикусом. Мишка сидел у меня на коленях, и я гладила его по вытертому уху.
— Как ты думаешь, он хороший? — прошептала я ему. — Или притворяется?
Мишка молчал. Он всегда молчал в самые важные моменты.
— Может, пойти посмотреть на этот торт? — спросила я. — Просто посмотреть. Не есть. А то вдруг он и правда кончится.
Мишка, кажется, был согласен.
Я уже собиралась вылезти из-за фикуса, когда увидела его. Натаниэль стоял в компании ребят постарше, но смотрел прямо на меня. Не отрываясь. Я замерла. Он что-то сказал друзьям — они засмеялись, — и направился ко мне. Шёл не быстро, но уверенно. Как его отец.
Я попятилась обратно за фикус, но было поздно.
— Эй, — сказал он, остановившись в шаге. Голос звучал не зло, но и не ласково. — Ты чего тут прячешься?
Я прижала мишку крепче.
— Я не прячусь.
— А что ты делаешь?
— Ничего. Просто стою
Он оглядел меня с головы до ног — моё розовое платье, мои белые гольфы, которые мама заставила надеть, хотя я говорила, что они мне жмут, моего мишку.
— А зачем тебе медведь? Ты же уже большая.
Я нахмурилась.
— Он не медведь. Он мишка. И я не большая. Мне семь.
— Семь — это уже школа. В школу с игрушками не ходят.
— А я ещё не хожу в школу. Только на следующий год.
— Ну вот. На следующий год будешь большая.
Мне стало обидно. Он говорил так, будто быть большой — это единственное, что важно. А я не хотела быть большой. Я хотела, чтобы всё осталось как есть.
— А ты сам-то в школе учишься? — спросила я с вызовом.
— Да. В четвёртый класс перешёл.
— И что, тебя там не дразнят? Ты такой... вредный.
