Да, это я публиковала те статьи. Знаете, для чего? Чтобы показать всем истинное лицо этого Ордена. И, как правильно сказал отец Пейн, пришла пора сорвать маски! Перечитайте мои статьи: в них вы увидите кровавый путь так называемого Братства Света. И, поверьте, это – только начало. Наверняка многие из вас наслышаны о погромах, которые время от времени происходят в городе. Слышали о преследованиях религиозных общин, об избиениях буддистов, мусульман, язычников, атеистов. Даже необычная одежда нередко становится поводом для того, чтобы человека отправили в больницу. Не лгите себе: вы прекрасно знаете, кто за этим стоит.
– Все, о ком ты говоришь, – мерзкие богохульники, – ответил магистр. – Мы лишь очищаем мир от ереси!
– Ну да, если считать еретиком любого, чей образ жизни или идеология противоречит вашим понятиям о праведности. Да только, отец Пейн, ересь – у вас в голове! Это ваша личная блажь, выдумка! Вы забили себе голову идеями параноика, а теперь пытаетесь переделать мир по образу и подобию своему. – Женя окинула взглядом притихший зал. – Уверена, большинство из здесь присутствующих считают себя христианами. И вы думаете: все пострадавшие от Ордена – еретики и безумцы. Так им и надо. Вы же – истинно верующие, так что лично вам ничего не грозит... Грозит, и еще как! Знайте: когда не станет внешних врагов – Орден начнет искать их среди своих. Ему всегда будут требоваться жертвы, чтобы оправдывать свое существование; и у него каждый раз найдется причина, за что отправить человека в больницу или на костер. Человечество такое уже проходило, и не раз: стоит вспомнить костры инквизиции и крематории концлагерей! Да что говорить – отец Пейн уже карает своих. К примеру, живьем сжег одного из старейших членов своего Братства Света в его собственном доме лишь за то, что у него были иные взгляды на христианскую мораль.
Я пораженно вскинул голову.
– Да-да, Слава! – Она смотрела мне в глаза. – Я сама видела вашего магистра той ночью у дома старика Гулова. Тебе же не сказала, потому как понимала: ты мне все равно не поверишь. Надеялась лишь, что нам удастся догнать отца Пейна и ты сам убедишься. Это ведь он был в той машине! Увы, у нас тогда не получилось...
– Это ложь! – Я уставился на отца Пейна. И вдруг впервые в жизни увидел в его глазах испуг. – Это ведь ложь?
– Кто-нибудь, заткните ей рот! – вместо ответа закричал магистр.
– А еще был паренек, которого тут знали под именем Рафаэль, – выкрикнула Женя. – Его убили за то, что он решил покинуть Братство Света. Забили до смерти какие-то малолетки – новобранцы Ордена.
Я глянул на рыжего подростка, стоявшего рядом со мной, которого держал за руку:
– Скажи, что это неправда!
– Я лишь выполнял приказ, – без всякого смущения ответил тот. – Ты ведь сам учил, что повеления магистра – закон.
У меня подкосились ноги. Разжав пальцы, я упал на колени. Взгляд мой остановился на иконе – печальном лике святого Тимофея, принявшего мучительную смерть за «идеологические разногласия».
– Ну, кто следующий? – прокричала Женя, обведя всех прихожан пылающим взглядом. – Пыточные, которые магистр соорудил в подвале этого собора, уже жаждут свежей крови. Да здравствует новая инквизиция!
– Молчать! – завопил магистр.
Его беспомощный взгляд метался по лицам, но встречал лишь страх, растерянность, смущение. И вдруг остановился на шторах.
– Умри, чудовище! – Схватившись за шнурок, магистр дернул изо всех сил. В собор хлынул солнечный свет. И в то же мгновение своды сотряс вопль. Зал ахнул: кричал отец Пейн! Он с ужасом глядел, как пузырится от жара кожа на его руках. Магистр заметался по залу, пытаясь сбить невидимое пламя. Его тело покрывалось язвами и волдырями; потом задымилось, стало тлеть, словно на него плеснули кислотой. Трясущимися руками отец Пейн раздирал себе лицо: будто пытался сорвать пылающую маску. Наконец он упал перед алтарем, скорчился на полу, дернулся в предсмертной судороге и затих. Тело же его продолжало тлеть, таять, рассыпаться прахом. Вскоре на полу у алтаря остались лишь оплавленная черная, расшитая серебром риза, брюки, сапоги и кучка серого пепла.
– Господи Боже, что сейчас было? – раздавались возгласы. – Это все по-настоящему? Или какая-то постановка?
Кто-то в панике рвался к выходу. Другие стояли в остолбенении. Третьи судорожно крестились. Некоторые (в первую очередь журналисты), наоборот, с камерами устремились к истлевшим останкам, пытаясь заглянуть через черные спины не менее пораженных братьев и сестер Ордена. Я же стоял на алтаре, защищая от солнечного света покрывалом привязанную к столбу девушку. И, чувствуя ее дрожь в своих объятиях, шептал:
– Все хорошо! Я не дам тебе погибнуть, любимая!
А циферблаты часов во всем Погорье показывали 10:34...
– Значит, ты Ульяна? – спросил я.
– Ага, Ульяна.
Она все еще куталась в покрывало, хотя это было уже излишне: окна собора снова плотно закрывали шторы. Девушку била дрожь, но вовсе не от холода. От пережитого.
– Выходит, больше не хочешь воткнуть в меня осиновый кол? – спросила Ульяна, лукаво взглянув на меня. – Или есть идеи получше? Ну, насчет воткнуть...
Я смутился. Опять она за свое! Вот только что чуть не сгорела заживо – а все с теми же пошлыми шуточками...
– Как-то странно все это. – Я снова посмотрел на нее. – Никак не свыкнусь с мыслью, что все происходящее – реальность.
Мы сидели рядышком на помосте кафедры, свесив ноги. Зал собора опустел. Даже милиция и журналисты убрались восвояси. Лишь иногда с угрюмыми растерянными лицами мимо проходили братья и сестры Ордена: наводили в соборе порядок. А у самых наших стоп на полу темнело пятно оплавленной краски. Тело отца Пейна уже унесли. Точнее, то, что от него осталось...
– Как такое вообще могло случиться? – воскликнул я. – Он ведь не был одним из вас!
– Был, – ответила Ульяна. – Просто не знал об этом. Точнее, не успел узнать.
– Твоя работа?
Она с улыбкой пожала плечами:
– Ловкость рук и немного мошенничества.
– Как тебе удалось такое провернуть?
– Долго рассказывать.
– А мы торопимся? – Я кивнул на окна. – Солнце еще высоко!
– Даже и не знаю, с чего начать.
– Начни с того, как это вообще происходит. Как люди превращаются в... – Я запнулся, подбирая слова.
– Все еще считаешь нас чудовищами? – Ульяна внимательно глянула мне в глаза. – Чтобы им стать, вовсе не обязательно отращивать клыки и когти. Монстр рождается у нас в голове. Ваш отец Пейн – яркий тому пример. Даже хорошо, что он не успел подольше побыть одним из нас: такому чудовищу – да наши способности... Жуть! Что касается подобных мне... Я многое бы могла тебе рассказать о тех, кого вы называете монстрами.
– Каково это? Ну, когда меняешься. Больно?
– У всех по-разному. Одних жутко плющит и колбасит. Ну, в смысле лихорадит, мутит; башка раскалывается. Некоторые даже на время теряют рассудок и память, впадают в безумие и творят всякую дичь. У иных все проходит более-менее безболезненно. Думаю, тут многое зависит от организма. Это как перенести болезнь – скажем, грипп: кто-то покашлял и здоров, а другой долго валяется в постели с высокой температурой еле живой. У одного моего знакомого – Муна – перерождение оказалось очень болезненным: он с неделю был не в себе. Мне хватило суток. А вот ваш отец Пейн, похоже, вообще не заметил обращения. Быть может, его потрясло немного, температура поднялась. Такое запросто можно списать на простуду или похмелье.
– А в душе?
– Тоже по-разному. Если ты о том, жалею ли я или хотела бы жить как прежде, – ни разу не пожалела! Чего ты на меня так смотришь? Ты даже не представляешь, какое это ощущение: сила, живучесть, способности...
– ...жажда крови, боязнь света, – продолжил я.
– Ну, за все надо платить, – отмахнулась Ульяна. – Но оно того стоит! Да что говорить – я с детства мечтала стать вампиром. Понимаю, звучит смешно: как строчка из резюме. Но это действительно так. Я помню, мои подружки тряслись под одеялами, когда мы смотрели ночами по видику ужастики про кровососов. Я же поглядывала на них и удивлялась: «Дурочки, это же так круто!» Ведь на экране частенько показывали парней и девушек с восхитительной внешностью, сильных, загадочных, умеющих оборачиваться в зверей и даже летать, а что главное – бессмертных. Ну и ладно, думала я, что придется пить кровь. Ведь на экране вампиры пили ее не у кого попало, а у таких же сногсшибательных парней и девушек. Ну и наплевать, что жить придется лишь по ночам. Невелика цена – отказаться от солнца ради того, чтобы стать бессмертным суперменом. Я представляла, как это романтично: скитаться в ночи, хитро избегая встреч со всякими там ванхельсингами. Хотя, признаться, в реальности оказалось не так уж круто...
При этом Ульяна покосилась на мою руку, украшенную татуировкой «1034». Я же с болью вспомнил эту девушку беспомощной и связанной, лежащей в пыточной. И как потом она едва не сгорела на моих глазах.
– Конечно же, в детстве я понимала, что на самом деле никаких оборотней и вампиров не существует, – продолжала Ульяна. – Что романтика живет только в сказках, а по ту сторону экрана есть лишь смазливые киноактеры, слизывающие кетчуп с шей сексапильных киноактрис. Годам к пятнадцати я окончательно попрощалась со совей мечтой и стала обычной девушкой. Правда, с несколько мрачными наклонностями. Мои депрессивные суждения о настоящем и апокалиптические взгляды в будущее отпугивали парней. В сказки я уже не верила, а потому и представить не могла, что однажды повстречаю настоящее существо из мифов...
– Ты о том, которое перебило кучу моих братьев на рейде в Красновке? – Меня невольно передернуло от кошмарных воспоминаний.
– Сами виноваты! – вскипела Ульяна, воинственно выпрямившись. – Кто вас туда звал? Вы первые начали!
Но потом она смягчилась и вздохнула:
– Понимаю, ты знаешь эту историю с позиции своего Ордена. Но есть ведь и иной взгляд на ситуацию. Если тебе интересно...
Ульяна вынула из внутреннего кармана куртки какой-то сверток – небольшую пачку сложенных пополам тетрадных листков. Какое-то время рассматривала ее, словно сокровище. Затем все же протянула мне:
– Вот, это записки Муна. Того парня, на которого вы охотились в Красновке. Я всегда ношу их с собой. Они мне дороги как память. Но тебе могу дать прочесть.
Я развернул сверток, пробежался взглядом по клетчатым грязным, пожелтевшим от старости тетрадным страничкам, исписанным мелким почерком.
– Читай вслух, – попросила Ульяна. – Конечно, я знаю все, что там написано, почти наизусть. Но все равно еще раз послушаю.
И я заметил влажный блеск в ее глазах.
Я стал читать:
«Снова слепящий свет фар выхватил из темноты столб пыли, поднятой с дороги моими грязными кроссовками. И вот я опять, но уже без всякой надежды поднял руку и проводил взглядом красные огни удаляющейся машины. Увы, ночь жестока к своим усталым скитальцам. Сколько я прошел? Десять?.. Да нет, уже около пятнадцати. Хотя значения, в принципе, не имело. Последняя из тех тачек, которые останавливались, продвинула меня до какой-то деревушки, но там я пробыл не больше часа. Пожрал, правда, а больше там ловить было нечего. С тех пор опять пешком.
Фиолетовой вспышкой сверкнула молния, прокатился гром. Дождя только не хватало... Едва успел подумать – хлынул ливень. Не прошло и минуты, как я промок до нитки. «Ну и где теперь сушиться?» – глупое обращение к равнодушному, закрывшемуся тучами небу. Проклятая погода, проклятая судьба, бесконечная дорога...
Трудно описывать то, что было давно. Еще труднее – то, что было так недавно, ведь время не успело залечить раны. Сейчас, вспоминая ту дождливую ночь, думаю: а хотелось бы мне, чтобы тогда все сложилось иначе и я прошел этот поселок как десятки других? Глупые мысли! Разве можно исправить судьбу? Этой дуре бесполезно объяснять. Она ударила, потом дала надежду... А что же теперь? Пустота. Теперь я один.
Один. Но в одиночестве мне легко и просторно. И уж куда лучше, чем в том мире, что ночным мраком смотрит сейчас сквозь стекла окон.
Ночь. Она властвует над миром. Ночь-паскуда – величайшая сука. Она воспитала убийц, породила монстров. И меня... Ночь-зануда – злая тоска за чашкой кофе в сигаретном дыму. Она нагоняет мысли, большинство из которых – бред. Ночь-загадка – таинственная незнакомка. Она украдкой овевает влюбленных и стережет их мечты от суеты дня. И, наконец, ночь-проказница – пьяное веселье. Она зовет к приключениям, дурманит голову. Я люблю ее всякую. Мне больше нечего любить.
А еще ночью бывают тени...
Сам не знаю, зачем я вдруг написал эту фразу. Но, видно, вышло это не случайно: «тени»... Тени!..
Вот и сейчас я не один в комнате. Они окружают меня, они повсюду: стоят за спиной, прячутся за занавеской, в чулане... Они ничто, словно призраки, они не тронут. Но от их присутствия жутковато на душе. Людей всегда пугает ночь, а все потому, что есть они! У них нет формы, нет облика, и они всегда являются по-разному: либо это монстры – исчадия ада, либо маленькие твари, сосущие кровь... Возникнут и исчезнут, оставив лишь одно – страх! Они живут этим...
Стоп! Кто-то стучит в дверь!..
Приходила Ульяна. Она настойчиво тарабанила:
– Мун, открой!
Мне не хотелось видеть даже ее. И все-таки я подошел к двери, отодвинул задвижку.
Ульяна внесла стопку поставленных одна на другую тарелочек и мисочек с едой. Как всегда, веселая и красивая. Но, взглянув на меня, помрачнела.
– До чего ты себя доводишь? – покачала она головой. – Хоть бы ел чего, а то скоро на зомби будешь похож.
Ульяночка, золотце, про зомби – это зря. Уж ты-то знаешь, кто я на самом деле.
Ульяна межу тем расставила на столе тарелочки...
– Чтоб все съел! А то совсем дошел. Тебе, что, жить надоело?
Я молчал. Она стала нарезать хлеб – тоже молча, нервно. Вдруг вскрикнула, поднесла пораненный палец к губам. При этом, видимо, заметила мой взгляд...
– Я в «Норе» была. Ребята опять спрашивали: когда ты из своей Степановки вернешься.
Я ничего не ответил. И без того хреново.
Все же поел, хоть и без аппетита. Разве можно отказать, когда просит Ульяна?
– Как твои мемуары? – спросила она, подойдя к столу.
«Скорее уж, исповедь», – подумал я, а вслух сказал:
– Да так, по-тихой.
– Дашь почитать? – Ульяна улыбнулась. Потом повернулась к окну. – О, дождь начинается!..
Она потянулась и громко зевнула.
– Ну, я спать пойду. А ты тут кончай помирать – возвращайся к жизни.
К жизни?!.
И все же, прежде чем уйти, она бросилась мне на шею. Я машинально обнял ее...
Потом она ушла. За окном разразился ливень. Я сидел за столом, кусая колпачок шариковой ручки.
Ливень! В ту ночь тоже был ливень...
Это был серый мрачный поселок, ничем, по сути, не отличавшийся от других селений, в которых мне пришлось побывать. Только на вид они такие разные – люди, постройки... Все их отличительные особенности меркнут и уходят с дневной суетой, едва наступает ночь. Становится тихо, спокойно. Поселок погружается в сон. Конечно, сон – лишь иллюзия, темная маска. А за ней скрываются веселье и кураж. Настоящая жизнь наступает только тогда, когда уходит свет.
Я шел по мокрой грязной улице, гонимый ветром и проливным дождем. Темная лента дороги, фонари, блеск луж с пляшущими в них дождевыми кругами, силуэты небольших домов на фоне неба в тучах. В некоторых окнах все еще горел свет. Я был голоден, и сияние окон усиливало это чувство. Жутко кружилась голова.
– Все, о ком ты говоришь, – мерзкие богохульники, – ответил магистр. – Мы лишь очищаем мир от ереси!
– Ну да, если считать еретиком любого, чей образ жизни или идеология противоречит вашим понятиям о праведности. Да только, отец Пейн, ересь – у вас в голове! Это ваша личная блажь, выдумка! Вы забили себе голову идеями параноика, а теперь пытаетесь переделать мир по образу и подобию своему. – Женя окинула взглядом притихший зал. – Уверена, большинство из здесь присутствующих считают себя христианами. И вы думаете: все пострадавшие от Ордена – еретики и безумцы. Так им и надо. Вы же – истинно верующие, так что лично вам ничего не грозит... Грозит, и еще как! Знайте: когда не станет внешних врагов – Орден начнет искать их среди своих. Ему всегда будут требоваться жертвы, чтобы оправдывать свое существование; и у него каждый раз найдется причина, за что отправить человека в больницу или на костер. Человечество такое уже проходило, и не раз: стоит вспомнить костры инквизиции и крематории концлагерей! Да что говорить – отец Пейн уже карает своих. К примеру, живьем сжег одного из старейших членов своего Братства Света в его собственном доме лишь за то, что у него были иные взгляды на христианскую мораль.
Я пораженно вскинул голову.
– Да-да, Слава! – Она смотрела мне в глаза. – Я сама видела вашего магистра той ночью у дома старика Гулова. Тебе же не сказала, потому как понимала: ты мне все равно не поверишь. Надеялась лишь, что нам удастся догнать отца Пейна и ты сам убедишься. Это ведь он был в той машине! Увы, у нас тогда не получилось...
– Это ложь! – Я уставился на отца Пейна. И вдруг впервые в жизни увидел в его глазах испуг. – Это ведь ложь?
– Кто-нибудь, заткните ей рот! – вместо ответа закричал магистр.
– А еще был паренек, которого тут знали под именем Рафаэль, – выкрикнула Женя. – Его убили за то, что он решил покинуть Братство Света. Забили до смерти какие-то малолетки – новобранцы Ордена.
Я глянул на рыжего подростка, стоявшего рядом со мной, которого держал за руку:
– Скажи, что это неправда!
– Я лишь выполнял приказ, – без всякого смущения ответил тот. – Ты ведь сам учил, что повеления магистра – закон.
У меня подкосились ноги. Разжав пальцы, я упал на колени. Взгляд мой остановился на иконе – печальном лике святого Тимофея, принявшего мучительную смерть за «идеологические разногласия».
– Ну, кто следующий? – прокричала Женя, обведя всех прихожан пылающим взглядом. – Пыточные, которые магистр соорудил в подвале этого собора, уже жаждут свежей крови. Да здравствует новая инквизиция!
– Молчать! – завопил магистр.
Его беспомощный взгляд метался по лицам, но встречал лишь страх, растерянность, смущение. И вдруг остановился на шторах.
– Умри, чудовище! – Схватившись за шнурок, магистр дернул изо всех сил. В собор хлынул солнечный свет. И в то же мгновение своды сотряс вопль. Зал ахнул: кричал отец Пейн! Он с ужасом глядел, как пузырится от жара кожа на его руках. Магистр заметался по залу, пытаясь сбить невидимое пламя. Его тело покрывалось язвами и волдырями; потом задымилось, стало тлеть, словно на него плеснули кислотой. Трясущимися руками отец Пейн раздирал себе лицо: будто пытался сорвать пылающую маску. Наконец он упал перед алтарем, скорчился на полу, дернулся в предсмертной судороге и затих. Тело же его продолжало тлеть, таять, рассыпаться прахом. Вскоре на полу у алтаря остались лишь оплавленная черная, расшитая серебром риза, брюки, сапоги и кучка серого пепла.
– Господи Боже, что сейчас было? – раздавались возгласы. – Это все по-настоящему? Или какая-то постановка?
Кто-то в панике рвался к выходу. Другие стояли в остолбенении. Третьи судорожно крестились. Некоторые (в первую очередь журналисты), наоборот, с камерами устремились к истлевшим останкам, пытаясь заглянуть через черные спины не менее пораженных братьев и сестер Ордена. Я же стоял на алтаре, защищая от солнечного света покрывалом привязанную к столбу девушку. И, чувствуя ее дрожь в своих объятиях, шептал:
– Все хорошо! Я не дам тебе погибнуть, любимая!
А циферблаты часов во всем Погорье показывали 10:34...
Часть 2: ИСТОРИЯ МУНА
– Значит, ты Ульяна? – спросил я.
– Ага, Ульяна.
Она все еще куталась в покрывало, хотя это было уже излишне: окна собора снова плотно закрывали шторы. Девушку била дрожь, но вовсе не от холода. От пережитого.
– Выходит, больше не хочешь воткнуть в меня осиновый кол? – спросила Ульяна, лукаво взглянув на меня. – Или есть идеи получше? Ну, насчет воткнуть...
Я смутился. Опять она за свое! Вот только что чуть не сгорела заживо – а все с теми же пошлыми шуточками...
– Как-то странно все это. – Я снова посмотрел на нее. – Никак не свыкнусь с мыслью, что все происходящее – реальность.
Мы сидели рядышком на помосте кафедры, свесив ноги. Зал собора опустел. Даже милиция и журналисты убрались восвояси. Лишь иногда с угрюмыми растерянными лицами мимо проходили братья и сестры Ордена: наводили в соборе порядок. А у самых наших стоп на полу темнело пятно оплавленной краски. Тело отца Пейна уже унесли. Точнее, то, что от него осталось...
– Как такое вообще могло случиться? – воскликнул я. – Он ведь не был одним из вас!
– Был, – ответила Ульяна. – Просто не знал об этом. Точнее, не успел узнать.
– Твоя работа?
Она с улыбкой пожала плечами:
– Ловкость рук и немного мошенничества.
– Как тебе удалось такое провернуть?
– Долго рассказывать.
– А мы торопимся? – Я кивнул на окна. – Солнце еще высоко!
– Даже и не знаю, с чего начать.
– Начни с того, как это вообще происходит. Как люди превращаются в... – Я запнулся, подбирая слова.
– Все еще считаешь нас чудовищами? – Ульяна внимательно глянула мне в глаза. – Чтобы им стать, вовсе не обязательно отращивать клыки и когти. Монстр рождается у нас в голове. Ваш отец Пейн – яркий тому пример. Даже хорошо, что он не успел подольше побыть одним из нас: такому чудовищу – да наши способности... Жуть! Что касается подобных мне... Я многое бы могла тебе рассказать о тех, кого вы называете монстрами.
– Каково это? Ну, когда меняешься. Больно?
– У всех по-разному. Одних жутко плющит и колбасит. Ну, в смысле лихорадит, мутит; башка раскалывается. Некоторые даже на время теряют рассудок и память, впадают в безумие и творят всякую дичь. У иных все проходит более-менее безболезненно. Думаю, тут многое зависит от организма. Это как перенести болезнь – скажем, грипп: кто-то покашлял и здоров, а другой долго валяется в постели с высокой температурой еле живой. У одного моего знакомого – Муна – перерождение оказалось очень болезненным: он с неделю был не в себе. Мне хватило суток. А вот ваш отец Пейн, похоже, вообще не заметил обращения. Быть может, его потрясло немного, температура поднялась. Такое запросто можно списать на простуду или похмелье.
– А в душе?
– Тоже по-разному. Если ты о том, жалею ли я или хотела бы жить как прежде, – ни разу не пожалела! Чего ты на меня так смотришь? Ты даже не представляешь, какое это ощущение: сила, живучесть, способности...
– ...жажда крови, боязнь света, – продолжил я.
– Ну, за все надо платить, – отмахнулась Ульяна. – Но оно того стоит! Да что говорить – я с детства мечтала стать вампиром. Понимаю, звучит смешно: как строчка из резюме. Но это действительно так. Я помню, мои подружки тряслись под одеялами, когда мы смотрели ночами по видику ужастики про кровососов. Я же поглядывала на них и удивлялась: «Дурочки, это же так круто!» Ведь на экране частенько показывали парней и девушек с восхитительной внешностью, сильных, загадочных, умеющих оборачиваться в зверей и даже летать, а что главное – бессмертных. Ну и ладно, думала я, что придется пить кровь. Ведь на экране вампиры пили ее не у кого попало, а у таких же сногсшибательных парней и девушек. Ну и наплевать, что жить придется лишь по ночам. Невелика цена – отказаться от солнца ради того, чтобы стать бессмертным суперменом. Я представляла, как это романтично: скитаться в ночи, хитро избегая встреч со всякими там ванхельсингами. Хотя, признаться, в реальности оказалось не так уж круто...
При этом Ульяна покосилась на мою руку, украшенную татуировкой «1034». Я же с болью вспомнил эту девушку беспомощной и связанной, лежащей в пыточной. И как потом она едва не сгорела на моих глазах.
– Конечно же, в детстве я понимала, что на самом деле никаких оборотней и вампиров не существует, – продолжала Ульяна. – Что романтика живет только в сказках, а по ту сторону экрана есть лишь смазливые киноактеры, слизывающие кетчуп с шей сексапильных киноактрис. Годам к пятнадцати я окончательно попрощалась со совей мечтой и стала обычной девушкой. Правда, с несколько мрачными наклонностями. Мои депрессивные суждения о настоящем и апокалиптические взгляды в будущее отпугивали парней. В сказки я уже не верила, а потому и представить не могла, что однажды повстречаю настоящее существо из мифов...
– Ты о том, которое перебило кучу моих братьев на рейде в Красновке? – Меня невольно передернуло от кошмарных воспоминаний.
– Сами виноваты! – вскипела Ульяна, воинственно выпрямившись. – Кто вас туда звал? Вы первые начали!
Но потом она смягчилась и вздохнула:
– Понимаю, ты знаешь эту историю с позиции своего Ордена. Но есть ведь и иной взгляд на ситуацию. Если тебе интересно...
Ульяна вынула из внутреннего кармана куртки какой-то сверток – небольшую пачку сложенных пополам тетрадных листков. Какое-то время рассматривала ее, словно сокровище. Затем все же протянула мне:
– Вот, это записки Муна. Того парня, на которого вы охотились в Красновке. Я всегда ношу их с собой. Они мне дороги как память. Но тебе могу дать прочесть.
Я развернул сверток, пробежался взглядом по клетчатым грязным, пожелтевшим от старости тетрадным страничкам, исписанным мелким почерком.
– Читай вслух, – попросила Ульяна. – Конечно, я знаю все, что там написано, почти наизусть. Но все равно еще раз послушаю.
И я заметил влажный блеск в ее глазах.
Я стал читать:
«Снова слепящий свет фар выхватил из темноты столб пыли, поднятой с дороги моими грязными кроссовками. И вот я опять, но уже без всякой надежды поднял руку и проводил взглядом красные огни удаляющейся машины. Увы, ночь жестока к своим усталым скитальцам. Сколько я прошел? Десять?.. Да нет, уже около пятнадцати. Хотя значения, в принципе, не имело. Последняя из тех тачек, которые останавливались, продвинула меня до какой-то деревушки, но там я пробыл не больше часа. Пожрал, правда, а больше там ловить было нечего. С тех пор опять пешком.
Фиолетовой вспышкой сверкнула молния, прокатился гром. Дождя только не хватало... Едва успел подумать – хлынул ливень. Не прошло и минуты, как я промок до нитки. «Ну и где теперь сушиться?» – глупое обращение к равнодушному, закрывшемуся тучами небу. Проклятая погода, проклятая судьба, бесконечная дорога...
Трудно описывать то, что было давно. Еще труднее – то, что было так недавно, ведь время не успело залечить раны. Сейчас, вспоминая ту дождливую ночь, думаю: а хотелось бы мне, чтобы тогда все сложилось иначе и я прошел этот поселок как десятки других? Глупые мысли! Разве можно исправить судьбу? Этой дуре бесполезно объяснять. Она ударила, потом дала надежду... А что же теперь? Пустота. Теперь я один.
Один. Но в одиночестве мне легко и просторно. И уж куда лучше, чем в том мире, что ночным мраком смотрит сейчас сквозь стекла окон.
Ночь. Она властвует над миром. Ночь-паскуда – величайшая сука. Она воспитала убийц, породила монстров. И меня... Ночь-зануда – злая тоска за чашкой кофе в сигаретном дыму. Она нагоняет мысли, большинство из которых – бред. Ночь-загадка – таинственная незнакомка. Она украдкой овевает влюбленных и стережет их мечты от суеты дня. И, наконец, ночь-проказница – пьяное веселье. Она зовет к приключениям, дурманит голову. Я люблю ее всякую. Мне больше нечего любить.
А еще ночью бывают тени...
Сам не знаю, зачем я вдруг написал эту фразу. Но, видно, вышло это не случайно: «тени»... Тени!..
Вот и сейчас я не один в комнате. Они окружают меня, они повсюду: стоят за спиной, прячутся за занавеской, в чулане... Они ничто, словно призраки, они не тронут. Но от их присутствия жутковато на душе. Людей всегда пугает ночь, а все потому, что есть они! У них нет формы, нет облика, и они всегда являются по-разному: либо это монстры – исчадия ада, либо маленькие твари, сосущие кровь... Возникнут и исчезнут, оставив лишь одно – страх! Они живут этим...
Стоп! Кто-то стучит в дверь!..
Приходила Ульяна. Она настойчиво тарабанила:
– Мун, открой!
Мне не хотелось видеть даже ее. И все-таки я подошел к двери, отодвинул задвижку.
Ульяна внесла стопку поставленных одна на другую тарелочек и мисочек с едой. Как всегда, веселая и красивая. Но, взглянув на меня, помрачнела.
– До чего ты себя доводишь? – покачала она головой. – Хоть бы ел чего, а то скоро на зомби будешь похож.
Ульяночка, золотце, про зомби – это зря. Уж ты-то знаешь, кто я на самом деле.
Ульяна межу тем расставила на столе тарелочки...
– Чтоб все съел! А то совсем дошел. Тебе, что, жить надоело?
Я молчал. Она стала нарезать хлеб – тоже молча, нервно. Вдруг вскрикнула, поднесла пораненный палец к губам. При этом, видимо, заметила мой взгляд...
– Я в «Норе» была. Ребята опять спрашивали: когда ты из своей Степановки вернешься.
Я ничего не ответил. И без того хреново.
Все же поел, хоть и без аппетита. Разве можно отказать, когда просит Ульяна?
– Как твои мемуары? – спросила она, подойдя к столу.
«Скорее уж, исповедь», – подумал я, а вслух сказал:
– Да так, по-тихой.
– Дашь почитать? – Ульяна улыбнулась. Потом повернулась к окну. – О, дождь начинается!..
Она потянулась и громко зевнула.
– Ну, я спать пойду. А ты тут кончай помирать – возвращайся к жизни.
К жизни?!.
И все же, прежде чем уйти, она бросилась мне на шею. Я машинально обнял ее...
Потом она ушла. За окном разразился ливень. Я сидел за столом, кусая колпачок шариковой ручки.
Ливень! В ту ночь тоже был ливень...
Это был серый мрачный поселок, ничем, по сути, не отличавшийся от других селений, в которых мне пришлось побывать. Только на вид они такие разные – люди, постройки... Все их отличительные особенности меркнут и уходят с дневной суетой, едва наступает ночь. Становится тихо, спокойно. Поселок погружается в сон. Конечно, сон – лишь иллюзия, темная маска. А за ней скрываются веселье и кураж. Настоящая жизнь наступает только тогда, когда уходит свет.
Я шел по мокрой грязной улице, гонимый ветром и проливным дождем. Темная лента дороги, фонари, блеск луж с пляшущими в них дождевыми кругами, силуэты небольших домов на фоне неба в тучах. В некоторых окнах все еще горел свет. Я был голоден, и сияние окон усиливало это чувство. Жутко кружилась голова.
