- Значит, тринадцатый возьмёт? Или сорок первый? – Митька хорошо умел считать.
- Правильно.
- А ещё какие заклинания бывают?
- Да откуда мне знать? Бывают случаи, когда заговаривают на человека, мол достанется тот клад сиротке, у которой судьба горьше всех на свете, чтобы та сиротка молилась бы о спасении души разбойника. Бывают кровавые заговоры, - но тут Нюра заглянула в огромные Марусины глаза и сама себя перебила, - но об этом я вовсе ничего не знаю.
- А ты когда-нибудь находила клад?
- Я? - ахнула Нюра. – Да где уж мне? Да и не надобен он. Что я с ним буду делать?
- А ты же землянку в лесу хотела? Вот и пригодился бы…
- Да… - глаза бабки затуманились, она надолго замолчала, мысленно любуясь своей воображаемой землянкой. Потом спохватилась. - Да и правда всё это? Так, сказки, может.
- А ещё разбойники сказали, что про Ксеню слух идёт.
Нюра снова взглянула на девушку.
- Ну понятное дело, что слыхали они что-то про Ксеню, раз гоняются за ней. Ты с ними раньше где-нибудь встречалась? – обернулась бабка к девушке.
Но Ксеня так замотала головой, что у Нюры у самой шея заболела.
- Разбойники сказали, что она чужое нутро может разглядеть, - попробовал подсказать Митька.
- И ничего я не разглядываю! - впервые в голосе Ксени послышалось возмущение такой несправедливостью.
Но тут бабка решила подальше отвести от Ксени вопросы про разбойников.
- Так вы нашли душу-птицу?
- Нашли, - кивнул Митька.
- Покажешь? – Марусины глаза теперь распахнулись навстречу девушке.
И Ксеня кивнула, чуть улыбнулась и полезла за пазуху.
Сначала никто ничего не понял. На деревянной подставочке торчал металлический закрытый бутон с зелёными, плотно прижатыми друг к другу лепестками.
Но Ксеня вынула снизу маленький ключик, вставила опять же куда-то внизу, провернула ключик несколько раз и поставила штуку на песок посреди их компании.
Несколько мгновений ничего не происходило. А потом вдруг полилась чистая печальная музыка. И не сразу сообразили, что она раздавалась из этой штуки.
А потом лепестки дрогнули и бутон стал медленно раскрываться. Все с восторгом уставились на это чудо. А там внутри оказалась белая птица – лебедь. Она вскинула свои крылья и закружилась то ли в танце, то ли в полете. А музыка звучала, трогала душу, пела печальную и прекрасную мелодию.
Она услышала зов. Он доносился из-за двери. Она с трудом отвела взгляд от крыльев. Верхние ярко-красные с чёрными точками были гладкие, блестящие, но нижние другие. Нижние чёрно-прозрачные, кружевные. Она долго рассматривала их чудный узор, но звуки отвлекли. Она оглянулась.
Дверь чуть дрогнула. С обратной стороны её что-то толкало. Эти звуки. Эта мелодия. Она её когда-то слышала. Её душа знала, её пальцы зашевелились, словно побежали по невидимым клавишам. На мгновение перед глазами закружились пышные складки голубой кисеи.
Ей захотелось заглянуть за дверь. Она приблизилась, потянулась к блестящей ручке и замерла в ужасе…
Она забыла?
Там – страшно. За дверью плохо. Пока есть дверь, она в безопасности. Если она туда выйдет – она погибнет. Она уже погибала… Когда-то…
Она отпрянула. Надо держаться от двери подальше.
Но смутно-знакомые звуки били в дверь. Всё сильнее и сильнее. И дверь задрожала, и Она испугалась, что доски рассыпятся, и закричала от ужаса.
Крик был пронзительный и отчаянный, он бабке напомнил недавнего зайца. Вот только кричала Ольга.
Все вскочили, пытаясь понять, что происходит.
- Укусило? Ольга? Где болит?
- Болит… болит… болит… - Ольга закрыла голову руками и стала раскачиваться из стороны в сторону. С колен посыпались куски рыбы, за ними шмякнулась и плошка в песок.
- Ба, она разговаривает…
- Ольга, где болит?
А нежная мелодия всё звучала, и лебедь продолжал кружиться в танце-полёте.
Первой догадалась Маруся.
- Ба, это душа-птица. Это песня… - от волнения она не могла толком объяснить, но Нюра поняла.
- Ксень, останови музыку.
Но музыка не останавливалась. Тогда девушка схватила свою игрушку и побежала подальше, спряталась за ивами и оттуда стала перепуганно выглядывать.
- Тише, тише, Олечка, - не менее напуганная Маруся пыталась обнять девушку за вздрагивающие плечи.
А Нюра уже тянула из речки воду, стала брызгать в лицо. Митька растерянно топтался на месте. Он совсем не понимал, чем может помочь.
Долго-долго не могла успокоиться Ольга. Уже душа-птица давно отпела и оттанцевала своё, закрыла зелёные лепестки, и Ксеня спрятала её снова за пазуху, подальше от глаз. А Ольга всё ещё плакала.
Наконец усталая головка склонилась на бабкины колени, мокрые ресницы тяжело легли на опухшие веки, Ольга судорожно вздохнула и затихла.
- Заснула? – прошептала Маруся.
- Кажись, да.
Всем тоже уже пора было ложиться, закат догорал. Но Нюра долго боялась пошевелиться. И когда дети натаскали охапки травы, сверху кинули рваную рубаху, бабка осторожно переложила девушку.
- Во беда, - прошептала детям. – Так и не поела ничего… Что это было?
- Ба, ты слышала, она разговаривала.
- Слышала… Кабы это не исполох у неё…
- А что это исполох?
- И-и-и, - махнула бабка рукой. – Ничего хорошего… Болезнь такая…
- И что теперь?
- Не знаю… Спать пора.
Две бессонные ночи подряд дали о себе знать. Глаза просто закрывались, и все кинулись готовить подстилки. Кто ближе к костру, а Маруся поближе к бабке.
Митька заснул, кажется, даже раньше, чем голова коснулась ароматной травы.
- Ба, а что завтра? – поинтересовалась Маруся.
- Завтра надо бы в деревню сходить. Может, соли да сухариков заработаем.
Но Маруся ответ уже не слышала.
Вскоре и Ксеня тяжело задышала. А бабка смотрела, как костёр сердито трещал ветками, как от этого треска золотые искры вырывались из пламени и уносились к звёздам, но по дороге уставали и гасли.
Вдруг послышалось невнятное бормотание.
Нюра только что, кажется, задремала, теперь дёрнулась, села. Митька на другой стороне костра тоже сел, стал вертеть взлохмаченной головой, спросонья не понимая, что его разбудило.
- «Сарабанда» господина Генделя способна ввергнуть мою душу в меланхолию.
Ксеня сидела прямо, глаза её были широко открыты, но… взгляд невидящий, страшный. Произнеся непонятные слова, она, словно исполнив, наконец, последнее дело за день, улеглась калачиком на своей подстилке и затихла.
- Что она сказала? – Митька хмуро поглядел на Нюру.
Та молча подняла плечи к ушам.
- По-немецки, кажись…
- Ах ты, паскудина! Опять явилась! Что на этот раз принесла на хвосте? Какую теперь нечаянную радость? Иди, давай, рассказывай, а я пока твои лохмы выдирать буду.
Нюра оторопела, когда поняла, что это к ним направляется баба с такой речью. Подхватив по дороге какую-то жердь, женщина замолчала, но приближение её от этого не стало более приятным.
- Акулина! – закричала другая баба через забор. – Акулина, брось палку. Покалечишь ведь, дура!
Но Акулина не послушалась. Губы её сжались от напряжения в ниточку.
- Девка! Беги, пока цела... – баба за забором кричала уже, кажется, им.
Растерянная Нюра повернулась к Ксене. С ней они пришли в деревню заработать, и вот такая незадача.
Ксеня, похоже, и сама уже догадалась, что ей сейчас попадёт, голову опустила, спину согнула колесом, руки подняла над головой - приготовилась.
Нюра шагнула к бабе с палкой наперерез, тронула за локоть.
- Погоди… Ты попута..ла… должно быть…
Но баба с раздражением дёрнула рукой и намахнулась на Ксеню.
Нюра сделала невероятный прыжок, обгоняя бабу, и перекрыла ей путь.
- Ксеня, беги… Беги назад… к Митьке… - замахала руками и с облегчением увидела, как подхватив повыше свои дранные юбки, Ксеня запылила по дороге в ту сторону, откуда они недавно пришли.
Женщина какое-то время бежала за ней, но возраст и тяжёлая комплекция не дали шансов. Обернулась и с поджатыми губами направилась к Нюре.
- Да ты, никак, ополоумела, бабонька? - Нюра зло прищурила глаза навстречу.
Что такое? Не бывало ещё на её веку, чтобы палками встречали. И на старости своей, может, и пришлось, да, видать, и придётся, хлебнуть немало горечи, но это уже перебор.
И чужая баба дрогнула. Сначала во взгляде исчезла решимость, потом и рука с палкой опустилась. Баба вильнула в сторону и ушла своей дорогой, бормоча что-то недоброе.
Нюра растерянно оглянулась. И куда теперь? Назад, вслед за Ксеней? Или дальше идти? Вот это подзаработали сухариков.
- Бабонька, ты не серчай.
Нюра едва не подпрыгнула от неожиданности. Совсем забыла, что через забор за всей этой картиной наблюдала ещё одна местная жительница.
- Оно, ежели подумать, и Акулину понять можно… - продолжила та и отворила калитку, - зайди ко мне, кваску испей, да расскажи, куда путь держишь.
Нюра завернула в чужую калитку.
- Во, садись сюда в тенёк под яблоню... Анфиска! - крикнула в сторону, - принеси-ка из погреба кваску холодного да краюху хлеба.
Вскоре шустрая белобрысая девка поставила на лавку возле Нюры глиняный кувшин с кружкой, побежала за хлебом.
- Благодарствую, бабонька... Не знаю, как зовут…
- Дуней зовут. Садись на лавку, чего стоишь? Отдохни. Испугалась, небось…
- Дак… испугалась. А как же? Треснет по башке такая во, а потом всю жизнь буду ходить - улыбаться, - не к месту на ум пришла Ольга. Может, её тоже кто саданул? – А меня Нюрой зови… А Ксеня… либо у вас тут уже бывала раньше?
- Бывала… да и не раз.
- Либо натворила чего?
- Да как тебе сказать? Так сразу и не ответишь… А она тебе кто? Раньше, вроде, всегда одна ходила.
- А я тебе обо всём тоже не сразу скажу… Я вот, как и ты, жила, и ни думала, ни гадала, что придётся по дорогам, как нищенке ходить.
Нюра с тоской оглядела чужую хату с соломенной крышей, огород, яблоньку, курочек с петушком. Вздохнула.
- А что же случилось? – на Нюру глянули бледно-голубые глаза, и в них бабка увидела доброту и сочувствие.
- Рассказать ежели по правде, ты не поверишь… Я, вроде как, даже сама из хаты ушла. Не гнала меня невестка… Ну и что, что щами облила? Чего сгоряча не сделаешь? А когда я опомнилась, возвращаться уже не стала.
Нюра вздохнула. Вздохнула и слушательница.
«От хорошей жизни, небось, не ушла бы». Вслух не сказала, подумала.
- А Ксеня по дороге нашлась. Теперь мы вместе. Так, вроде, она девка смирная. С какого перепугу её тут палками встречают?
- Так её у нас тут по-разному встречают. Кто с хлебом-солью, в избу зовёт, а кто прочь гонит. Ты либо про неё ничего не знаешь?
Бабка глянула немного испуганно.
«Сарабанда» господина Генделя способна ввергнуть мою душу в меланхолию».
Вчерашние непонятные слова в памяти не всплыли, не было у бабки места в голове, где бы их хранить, но страх свой вспомнила.
Это всё равно, как если б лошадь заговорила. Не… может, конечно, не совсем лошадь… Но тоже страшно.
- Вижу, что не знаешь, но догадываться начала, - покачала головой Дуня.
- Даже пока не догадываюсь.
- Ну тогда я тебе расскажу, для чего её тут люди к себе в хаты кличут. А ты всё и поймёшь… Что понять нам можно… А так, конечно… во всей этой истории больше непонятного… Да ты бери хлеб, ешь.
- Не-е. За квас благодарствую, а хлеб я ещё не заработала.
Дуня взглянула немного по-другому на свою новую знакомую.
- Ишь ты… Никак на заработки к нам завернула?
- Ну да… Может, найдётся дело…
- Найдётся… Поможешь мне грядки прополоть?
- Помогу.
- Ну так пойдём. И там-то, в огороде, поговорим.
- Как нет?
- Матушка… - Анна задрожала, - кажется, я его не положила на место, вот и…
- Ты не положила на место драгоценное ожерелье? Ты его бросила, как безделушку? Бабушкин подарок?
- Матушка, я его обязательно найду.
- Ищи, - голос Дарьи Васильевны мог показаться спокойным. Но Анна знала, какая ярость скрывается за этим спокойствием. – И тебе же будет лучше, если к вечеру его найдёшь. Я попозже вернусь.
Дарья Васильевна вышла. Анна опустилась в кресло, закрыла лицо ладонями. Лучше бы ей к вечеру провалиться куда-нибудь подальше от всех.
Привычная горячая вина обожгла душу. Теперь она ещё и ожерелье не уберегла. Да что это с ней? Есть ли на свете более глупые люди? Вспомнился презрительно-холодный взгляд матери, и сердце подсказало новые характеристики для себя – есть ли на свете более мерзкие и гадкие? Как тут не согласиться с мнением матери, которое оно прочитала в её глазах? И Анна согласилась…
Но потом…
Сердце переполнилось горечью. Впиталось ею сполна, едва не замерло, уже навсегда, и отторгло вину, несогласное с ней.
Всё!!! Это уже слишком! И ожерелье – всё же её вещь, она вправе распоряжаться им по собственному разумению. Бабушка, подарив, пожелала, чтобы оно принесло ей счастье. Вот она и попыталась своё счастье найти.
Матушка…
Матушка не такой уж и друг, как твердит с детства.
«Я желаю тебе добра!» - вспомнились её обычные заключения после наставлений и распоряжений.
А какое добро она обрела?
Она потеряла своё дитя. И какое может быть теперь счастье?
По мнению матушки, жизнь с богатым деспотичным стариком – вот её удел.
«Ах, матушка… Вы не правы… Ваша забота стала невыносимой для меня. Отныне я сбрасываю её со своих плеч. Вы… не мой друг. Да, я натворила бед. Да, я виноватая. Да… я не буду ни в чём Вас упрекать. Вы сделали так, как посчитали правильным... Но позвольте же и мне стать хозяйкой своей жизни… Всё…».
Анна подошла к зеркалу, вгляделась в своё отражение. Ужаснулась. Это она? Когда она стала такой страшной?
Как же так? Каждый день смотрится на себя и не видит?
Сегодня бал. Последний в этом сезоне. Сегодня она увидит Александра, и он обязательно ей что-нибудь скажет. Что-то… если не доброе, значит, ободряющее… Он мужчина. Он многое может.
Теперь у Александра был не только старый Гаврила, теперь у него было около двух десятков слуг. В деревенском поместье гораздо больше, но в городе для холостяка много не требовалось.
И первым серьёзным распоряжением молодой хозяин озадачил своих людей. И чрезвычайно заинтересовал.
- Плачу сто рублей золотом, - заявил он своим работникам. – А если выполните моё распоряжение на этой неделе, то сто пятьдесят.
Это было невероятно. Гаврила покачал седой головой, и вечером, когда стелил Александру постель, буркнул неодобрительно:
- Не доводись… лёгкому человеку… отцово богатство.
Яснее выразиться не посмел, хотя позволял себе многое, так как был с Александром с его малых лет.
- Ох, Гаврила, да я бы гораздо больше отдал за эту вещь.
Гаврила задумался, застыл со свечой в руке.
- Ну… коли так… тогда я тоже поспрашиваю знающих людей. Какое, говорите, ожерелье? Серебристое, с голубыми камушками? Может, и найдётся…
И в последующие дни несколько десятков Андреевых слуг, наскоро выполнив свои домашние дела, спешили по городу, обращались к своим знакомым, расспрашивали, выискивали. Нашли.
Нашёл всё тот же Гаврила.
- Барин, говорят, у Петьки, сына сапожника на Кузнецкой, появилась интересная вещица. Он её норовит продать, да покупатель пока не находится. Больно много просит.
- Много просит, говоришь? Пойдём-ка на Кузнецкую, купим…
Анна вслед за матушкой и старшей сестрой поприветствовала хозяйку бала и поспешила дальше, в ярко освещённый нарядный зал, где уже толпилось множество народа.
Анна оглядела присутствующих, надеясь увидеть Александра, и почти сразу же наткнулась взглядом на своего жениха.
- Правильно.
- А ещё какие заклинания бывают?
- Да откуда мне знать? Бывают случаи, когда заговаривают на человека, мол достанется тот клад сиротке, у которой судьба горьше всех на свете, чтобы та сиротка молилась бы о спасении души разбойника. Бывают кровавые заговоры, - но тут Нюра заглянула в огромные Марусины глаза и сама себя перебила, - но об этом я вовсе ничего не знаю.
- А ты когда-нибудь находила клад?
- Я? - ахнула Нюра. – Да где уж мне? Да и не надобен он. Что я с ним буду делать?
- А ты же землянку в лесу хотела? Вот и пригодился бы…
- Да… - глаза бабки затуманились, она надолго замолчала, мысленно любуясь своей воображаемой землянкой. Потом спохватилась. - Да и правда всё это? Так, сказки, может.
- А ещё разбойники сказали, что про Ксеню слух идёт.
Нюра снова взглянула на девушку.
- Ну понятное дело, что слыхали они что-то про Ксеню, раз гоняются за ней. Ты с ними раньше где-нибудь встречалась? – обернулась бабка к девушке.
Но Ксеня так замотала головой, что у Нюры у самой шея заболела.
- Разбойники сказали, что она чужое нутро может разглядеть, - попробовал подсказать Митька.
- И ничего я не разглядываю! - впервые в голосе Ксени послышалось возмущение такой несправедливостью.
Но тут бабка решила подальше отвести от Ксени вопросы про разбойников.
- Так вы нашли душу-птицу?
- Нашли, - кивнул Митька.
- Покажешь? – Марусины глаза теперь распахнулись навстречу девушке.
И Ксеня кивнула, чуть улыбнулась и полезла за пазуху.
Сначала никто ничего не понял. На деревянной подставочке торчал металлический закрытый бутон с зелёными, плотно прижатыми друг к другу лепестками.
Но Ксеня вынула снизу маленький ключик, вставила опять же куда-то внизу, провернула ключик несколько раз и поставила штуку на песок посреди их компании.
Несколько мгновений ничего не происходило. А потом вдруг полилась чистая печальная музыка. И не сразу сообразили, что она раздавалась из этой штуки.
А потом лепестки дрогнули и бутон стал медленно раскрываться. Все с восторгом уставились на это чудо. А там внутри оказалась белая птица – лебедь. Она вскинула свои крылья и закружилась то ли в танце, то ли в полете. А музыка звучала, трогала душу, пела печальную и прекрасную мелодию.
Она услышала зов. Он доносился из-за двери. Она с трудом отвела взгляд от крыльев. Верхние ярко-красные с чёрными точками были гладкие, блестящие, но нижние другие. Нижние чёрно-прозрачные, кружевные. Она долго рассматривала их чудный узор, но звуки отвлекли. Она оглянулась.
Дверь чуть дрогнула. С обратной стороны её что-то толкало. Эти звуки. Эта мелодия. Она её когда-то слышала. Её душа знала, её пальцы зашевелились, словно побежали по невидимым клавишам. На мгновение перед глазами закружились пышные складки голубой кисеи.
Ей захотелось заглянуть за дверь. Она приблизилась, потянулась к блестящей ручке и замерла в ужасе…
Она забыла?
Там – страшно. За дверью плохо. Пока есть дверь, она в безопасности. Если она туда выйдет – она погибнет. Она уже погибала… Когда-то…
Она отпрянула. Надо держаться от двери подальше.
Но смутно-знакомые звуки били в дверь. Всё сильнее и сильнее. И дверь задрожала, и Она испугалась, что доски рассыпятся, и закричала от ужаса.
Глава 31
Крик был пронзительный и отчаянный, он бабке напомнил недавнего зайца. Вот только кричала Ольга.
Все вскочили, пытаясь понять, что происходит.
- Укусило? Ольга? Где болит?
- Болит… болит… болит… - Ольга закрыла голову руками и стала раскачиваться из стороны в сторону. С колен посыпались куски рыбы, за ними шмякнулась и плошка в песок.
- Ба, она разговаривает…
- Ольга, где болит?
А нежная мелодия всё звучала, и лебедь продолжал кружиться в танце-полёте.
Первой догадалась Маруся.
- Ба, это душа-птица. Это песня… - от волнения она не могла толком объяснить, но Нюра поняла.
- Ксень, останови музыку.
Но музыка не останавливалась. Тогда девушка схватила свою игрушку и побежала подальше, спряталась за ивами и оттуда стала перепуганно выглядывать.
- Тише, тише, Олечка, - не менее напуганная Маруся пыталась обнять девушку за вздрагивающие плечи.
А Нюра уже тянула из речки воду, стала брызгать в лицо. Митька растерянно топтался на месте. Он совсем не понимал, чем может помочь.
Долго-долго не могла успокоиться Ольга. Уже душа-птица давно отпела и оттанцевала своё, закрыла зелёные лепестки, и Ксеня спрятала её снова за пазуху, подальше от глаз. А Ольга всё ещё плакала.
Наконец усталая головка склонилась на бабкины колени, мокрые ресницы тяжело легли на опухшие веки, Ольга судорожно вздохнула и затихла.
- Заснула? – прошептала Маруся.
- Кажись, да.
Всем тоже уже пора было ложиться, закат догорал. Но Нюра долго боялась пошевелиться. И когда дети натаскали охапки травы, сверху кинули рваную рубаху, бабка осторожно переложила девушку.
- Во беда, - прошептала детям. – Так и не поела ничего… Что это было?
- Ба, ты слышала, она разговаривала.
- Слышала… Кабы это не исполох у неё…
- А что это исполох?
- И-и-и, - махнула бабка рукой. – Ничего хорошего… Болезнь такая…
- И что теперь?
- Не знаю… Спать пора.
Две бессонные ночи подряд дали о себе знать. Глаза просто закрывались, и все кинулись готовить подстилки. Кто ближе к костру, а Маруся поближе к бабке.
Митька заснул, кажется, даже раньше, чем голова коснулась ароматной травы.
- Ба, а что завтра? – поинтересовалась Маруся.
- Завтра надо бы в деревню сходить. Может, соли да сухариков заработаем.
Но Маруся ответ уже не слышала.
Вскоре и Ксеня тяжело задышала. А бабка смотрела, как костёр сердито трещал ветками, как от этого треска золотые искры вырывались из пламени и уносились к звёздам, но по дороге уставали и гасли.
Вдруг послышалось невнятное бормотание.
Нюра только что, кажется, задремала, теперь дёрнулась, села. Митька на другой стороне костра тоже сел, стал вертеть взлохмаченной головой, спросонья не понимая, что его разбудило.
- «Сарабанда» господина Генделя способна ввергнуть мою душу в меланхолию.
Ксеня сидела прямо, глаза её были широко открыты, но… взгляд невидящий, страшный. Произнеся непонятные слова, она, словно исполнив, наконец, последнее дело за день, улеглась калачиком на своей подстилке и затихла.
- Что она сказала? – Митька хмуро поглядел на Нюру.
Та молча подняла плечи к ушам.
- По-немецки, кажись…
Глава 32
- Ах ты, паскудина! Опять явилась! Что на этот раз принесла на хвосте? Какую теперь нечаянную радость? Иди, давай, рассказывай, а я пока твои лохмы выдирать буду.
Нюра оторопела, когда поняла, что это к ним направляется баба с такой речью. Подхватив по дороге какую-то жердь, женщина замолчала, но приближение её от этого не стало более приятным.
- Акулина! – закричала другая баба через забор. – Акулина, брось палку. Покалечишь ведь, дура!
Но Акулина не послушалась. Губы её сжались от напряжения в ниточку.
- Девка! Беги, пока цела... – баба за забором кричала уже, кажется, им.
Растерянная Нюра повернулась к Ксене. С ней они пришли в деревню заработать, и вот такая незадача.
Ксеня, похоже, и сама уже догадалась, что ей сейчас попадёт, голову опустила, спину согнула колесом, руки подняла над головой - приготовилась.
Нюра шагнула к бабе с палкой наперерез, тронула за локоть.
- Погоди… Ты попута..ла… должно быть…
Но баба с раздражением дёрнула рукой и намахнулась на Ксеню.
Нюра сделала невероятный прыжок, обгоняя бабу, и перекрыла ей путь.
- Ксеня, беги… Беги назад… к Митьке… - замахала руками и с облегчением увидела, как подхватив повыше свои дранные юбки, Ксеня запылила по дороге в ту сторону, откуда они недавно пришли.
Женщина какое-то время бежала за ней, но возраст и тяжёлая комплекция не дали шансов. Обернулась и с поджатыми губами направилась к Нюре.
- Да ты, никак, ополоумела, бабонька? - Нюра зло прищурила глаза навстречу.
Что такое? Не бывало ещё на её веку, чтобы палками встречали. И на старости своей, может, и пришлось, да, видать, и придётся, хлебнуть немало горечи, но это уже перебор.
И чужая баба дрогнула. Сначала во взгляде исчезла решимость, потом и рука с палкой опустилась. Баба вильнула в сторону и ушла своей дорогой, бормоча что-то недоброе.
Нюра растерянно оглянулась. И куда теперь? Назад, вслед за Ксеней? Или дальше идти? Вот это подзаработали сухариков.
- Бабонька, ты не серчай.
Нюра едва не подпрыгнула от неожиданности. Совсем забыла, что через забор за всей этой картиной наблюдала ещё одна местная жительница.
- Оно, ежели подумать, и Акулину понять можно… - продолжила та и отворила калитку, - зайди ко мне, кваску испей, да расскажи, куда путь держишь.
Нюра завернула в чужую калитку.
- Во, садись сюда в тенёк под яблоню... Анфиска! - крикнула в сторону, - принеси-ка из погреба кваску холодного да краюху хлеба.
Вскоре шустрая белобрысая девка поставила на лавку возле Нюры глиняный кувшин с кружкой, побежала за хлебом.
- Благодарствую, бабонька... Не знаю, как зовут…
- Дуней зовут. Садись на лавку, чего стоишь? Отдохни. Испугалась, небось…
- Дак… испугалась. А как же? Треснет по башке такая во, а потом всю жизнь буду ходить - улыбаться, - не к месту на ум пришла Ольга. Может, её тоже кто саданул? – А меня Нюрой зови… А Ксеня… либо у вас тут уже бывала раньше?
- Бывала… да и не раз.
- Либо натворила чего?
- Да как тебе сказать? Так сразу и не ответишь… А она тебе кто? Раньше, вроде, всегда одна ходила.
- А я тебе обо всём тоже не сразу скажу… Я вот, как и ты, жила, и ни думала, ни гадала, что придётся по дорогам, как нищенке ходить.
Нюра с тоской оглядела чужую хату с соломенной крышей, огород, яблоньку, курочек с петушком. Вздохнула.
- А что же случилось? – на Нюру глянули бледно-голубые глаза, и в них бабка увидела доброту и сочувствие.
- Рассказать ежели по правде, ты не поверишь… Я, вроде как, даже сама из хаты ушла. Не гнала меня невестка… Ну и что, что щами облила? Чего сгоряча не сделаешь? А когда я опомнилась, возвращаться уже не стала.
Нюра вздохнула. Вздохнула и слушательница.
«От хорошей жизни, небось, не ушла бы». Вслух не сказала, подумала.
- А Ксеня по дороге нашлась. Теперь мы вместе. Так, вроде, она девка смирная. С какого перепугу её тут палками встречают?
- Так её у нас тут по-разному встречают. Кто с хлебом-солью, в избу зовёт, а кто прочь гонит. Ты либо про неё ничего не знаешь?
Бабка глянула немного испуганно.
«Сарабанда» господина Генделя способна ввергнуть мою душу в меланхолию».
Вчерашние непонятные слова в памяти не всплыли, не было у бабки места в голове, где бы их хранить, но страх свой вспомнила.
Это всё равно, как если б лошадь заговорила. Не… может, конечно, не совсем лошадь… Но тоже страшно.
- Вижу, что не знаешь, но догадываться начала, - покачала головой Дуня.
- Даже пока не догадываюсь.
- Ну тогда я тебе расскажу, для чего её тут люди к себе в хаты кличут. А ты всё и поймёшь… Что понять нам можно… А так, конечно… во всей этой истории больше непонятного… Да ты бери хлеб, ешь.
- Не-е. За квас благодарствую, а хлеб я ещё не заработала.
Дуня взглянула немного по-другому на свою новую знакомую.
- Ишь ты… Никак на заработки к нам завернула?
- Ну да… Может, найдётся дело…
- Найдётся… Поможешь мне грядки прополоть?
- Помогу.
- Ну так пойдём. И там-то, в огороде, поговорим.
Глава 33
- Как нет?
- Матушка… - Анна задрожала, - кажется, я его не положила на место, вот и…
- Ты не положила на место драгоценное ожерелье? Ты его бросила, как безделушку? Бабушкин подарок?
- Матушка, я его обязательно найду.
- Ищи, - голос Дарьи Васильевны мог показаться спокойным. Но Анна знала, какая ярость скрывается за этим спокойствием. – И тебе же будет лучше, если к вечеру его найдёшь. Я попозже вернусь.
Дарья Васильевна вышла. Анна опустилась в кресло, закрыла лицо ладонями. Лучше бы ей к вечеру провалиться куда-нибудь подальше от всех.
Привычная горячая вина обожгла душу. Теперь она ещё и ожерелье не уберегла. Да что это с ней? Есть ли на свете более глупые люди? Вспомнился презрительно-холодный взгляд матери, и сердце подсказало новые характеристики для себя – есть ли на свете более мерзкие и гадкие? Как тут не согласиться с мнением матери, которое оно прочитала в её глазах? И Анна согласилась…
Но потом…
Сердце переполнилось горечью. Впиталось ею сполна, едва не замерло, уже навсегда, и отторгло вину, несогласное с ней.
Всё!!! Это уже слишком! И ожерелье – всё же её вещь, она вправе распоряжаться им по собственному разумению. Бабушка, подарив, пожелала, чтобы оно принесло ей счастье. Вот она и попыталась своё счастье найти.
Матушка…
Матушка не такой уж и друг, как твердит с детства.
«Я желаю тебе добра!» - вспомнились её обычные заключения после наставлений и распоряжений.
А какое добро она обрела?
Она потеряла своё дитя. И какое может быть теперь счастье?
По мнению матушки, жизнь с богатым деспотичным стариком – вот её удел.
«Ах, матушка… Вы не правы… Ваша забота стала невыносимой для меня. Отныне я сбрасываю её со своих плеч. Вы… не мой друг. Да, я натворила бед. Да, я виноватая. Да… я не буду ни в чём Вас упрекать. Вы сделали так, как посчитали правильным... Но позвольте же и мне стать хозяйкой своей жизни… Всё…».
Анна подошла к зеркалу, вгляделась в своё отражение. Ужаснулась. Это она? Когда она стала такой страшной?
Как же так? Каждый день смотрится на себя и не видит?
Сегодня бал. Последний в этом сезоне. Сегодня она увидит Александра, и он обязательно ей что-нибудь скажет. Что-то… если не доброе, значит, ободряющее… Он мужчина. Он многое может.
Теперь у Александра был не только старый Гаврила, теперь у него было около двух десятков слуг. В деревенском поместье гораздо больше, но в городе для холостяка много не требовалось.
И первым серьёзным распоряжением молодой хозяин озадачил своих людей. И чрезвычайно заинтересовал.
- Плачу сто рублей золотом, - заявил он своим работникам. – А если выполните моё распоряжение на этой неделе, то сто пятьдесят.
Это было невероятно. Гаврила покачал седой головой, и вечером, когда стелил Александру постель, буркнул неодобрительно:
- Не доводись… лёгкому человеку… отцово богатство.
Яснее выразиться не посмел, хотя позволял себе многое, так как был с Александром с его малых лет.
- Ох, Гаврила, да я бы гораздо больше отдал за эту вещь.
Гаврила задумался, застыл со свечой в руке.
- Ну… коли так… тогда я тоже поспрашиваю знающих людей. Какое, говорите, ожерелье? Серебристое, с голубыми камушками? Может, и найдётся…
И в последующие дни несколько десятков Андреевых слуг, наскоро выполнив свои домашние дела, спешили по городу, обращались к своим знакомым, расспрашивали, выискивали. Нашли.
Нашёл всё тот же Гаврила.
- Барин, говорят, у Петьки, сына сапожника на Кузнецкой, появилась интересная вещица. Он её норовит продать, да покупатель пока не находится. Больно много просит.
- Много просит, говоришь? Пойдём-ка на Кузнецкую, купим…
Глава 34
Анна вслед за матушкой и старшей сестрой поприветствовала хозяйку бала и поспешила дальше, в ярко освещённый нарядный зал, где уже толпилось множество народа.
Анна оглядела присутствующих, надеясь увидеть Александра, и почти сразу же наткнулась взглядом на своего жениха.
