Танюша хотела бежать, но ноги перестали слушаться. Она забыла, как ими управлять.
С трудом передвинула вперёд одну, на вторую сил не хватило. Ей ни за что не успеть.
Тогда она стала кричать.
Но мамочка не оборачивалась. Она всё шла и шла… Уходила в туман. И вот уже голубое платье едва виднелось за сизой дымкой.
«Мама, мамочка, не уходи…».
- Мама, мамочка, не уходи…
Танюша замотала головой по мокрой от слёз подушке и проснулась.
- Мамочка, - зарыдала она.
Сон, может, и ушёл, но бесконечная жалость и любовь к самому родному человеку продолжила терзать детскую душу.
- Прости меня, мамочка…
О, бедная, бедная мамочка. Одна… в тумане… в беде… Как её остановить? Как вернуть?
Танюша чувствовала, как сердечко готово было разорваться от горя.
«Это сон… сон… сон…».
Но слёзы продолжали заливать щёки.
Зачем она так с мамой? Зачем её обижала? Сердилась на неё, отворачивалась. Ведь мама… ни в чём не виновата. Разве она не знает свою маму? Разве она прогнала бы Марусю?
Мамочка сама попала в беду, как в туман… И идёт туда, идёт, и скоро совсем пропадёт… Совсем пропадёт… Умрёт…
Тане казалось, что она и сама теперь может умереть от горя. Чтобы хоть как-то прийти в себя, села на кровати, оглянулась.
Лампадка тихо алела в углу комнаты. Это мамочка её зажгла. Мамочка сейчас в постели. Мамочка не в тумане. У неё всё хорошо – пыталась успокоить себя девочка.
Из щели неплотно задёрнутых штор пробивался свет.
Уже утро? Ох, лучше бы теперь было утро. Таня совсем не знала, как дожить до рассвета в такой тоске.
Спрыгнула с кровати на прохладный пол, побежала к окну, выглянула в щель.
О, какая луна. Она щедро озаряла садовые дорожки, кусты и деревья, дальние постройки.
Нет, ещё ночь. Но какая необычная. Таня таких ярких ночей ещё не видела. И не видела такой огромной луны.
В саду можно всё-всё разглядеть. Или почти всё.
Можно представить, что сейчас день. Только такой, будто на него смотришь сквозь тёмную слюду.
Таня оглянулась назад. В комнате полумрак. Кровать бугрится одеялом в углу. В неё возвращаться совсем не хочется. Судорожно со всхлипыванием вздохнула - вспомнила туман и мамочку.
Нет… Уж лучше глядеть в окно. Тогда дурное настроение развеется.
У-у, какая луна. Смотрит с высоты, всё видит, всё замечает. Сердится, должно быть на Таню за её жестокость.
Может, сейчас и на Марусю смотрит. А Маруся на луну. Как она, её милая подружка? С кем? Трудно, должно быть, приходится ей в этом огромном мире.
Тане трудно. Она совсем запуталась. Взрослые её запутали.
Мадмуазель Эмили стала такой странной. То дёргается и вздрагивает, то думает о чём-то, а иной раз хихикает, когда совсем не смешно.
Вспомнила про гувернантку и сначала глазам своим не поверила, когда увидела её на садовой дорожке.
Идёт быстро-быстро со стороны старого флигеля.
Танюша хотела постучать ей и крикнуть, но она уже завернула за угол.
Интересно, почему ей тоже не спится?
Тане стало совсем не страшно. Оказывается, ночь тоже полна жизни. Просто не сразу это разглядишь.
Вот про неё теперь все думают, что она спит. А она очень даже не спит и всё замечает.
Вон кошка куда-то побежала. У этой кошки родились котята. Таня их уже гладила. Их три. Маленькие, серенькие. Ах, если бы Маруся была бы здесь!
- Папочка? – прошептала изумлённо, когда увидела тёмную мужскую фигуру. – И он не спит?
Поморгала. А луна зашла за облака, и ночь сразу стала похожей на саму себя.
Таня зевнула.
- И вовсе не страшно.
Побежала в кровать.
Утром мадмуазель Эмили с трудом разбудила свою воспитанницу.
За завтраком Таня продолжила зевать.
- Выпрями спину. И держи ложку правильно, - рассердилась гувернантка.
Таня постаралась сделать всё как надо.
Но тут в столовую вошёл папочка.
- Милая, - поцеловал он дочь. – Я уезжаю.
- Куда? - Таня вскинула удивлённые глаза.
- В нашу городскую квартиру. На несколько дней. Тебе что-нибудь привезти?
Таня задумалась… Кажется…
- Папочка! – вспомнила она. – А я тебя сегодня ночью в саду видела. И тебя, и мадмуазель Эмили.
Сергей Дмитриевич резко отпрянул от дочери.
- Что за глупости? Тебе должно быть приснилось. Мадмуазель Эмили, думаю, вам следует больше внимания уделять вопросам воспитания. Девочка бывает несдержанной.
Папочка ушёл. Так и не узнал, что привезти дочери из городской квартиры. Но не это расстроило Таню.
Даже напугало…
Чёрный чужой страшный взгляд.
Будто из глаз любимого папочки на неё несколько мгновений смотрело другое существо.
Таня опустила головку, уже не думая о спине и о ложке, и в этом вдруг стала похожей на свою мамочку.
Ей приснилось? И показалось? Так следует думать?
Лидия Ивановна растерялась.
- Тпру-у, - натянула вожжи.
Бричка остановилась перед развилкой. И куда теперь?
Слева виднелось село, справа угадывалась деревня, а она не уверена, что нужный дом вообще в этой стороне.
Ах, какая она глупая. Полдня мотается по дорогам, а толку никакого. Неужели придётся возвращаться ни с чем?
Попробовала опять восстановить в памяти всё, что знала.
А знала она очень и очень немного. Хотя дело касалось самого близкого ей человека – родной матери, а спросить было не у кого.
С дядей они не были близки. Да и знала она его немного. Жила в их семье в течение нескольких дней до пансиона, а после пансиона почти сразу же вышла замуж. С Сергеем познакомилась у того же дяди.
Но дело в другом. Дядя не тот человек, к которому можно запросто обратиться. Он холоден и горд. Он занят важными государственными делами. Лишь однажды осмелилась Лидия оторвать его от работы, когда попросила о Марусе. Не для себя попросила, и даже не ради самой Маруси, ради дочери. Он пообещал помочь, на что Лидия не особо рассчитывала, поэтому была приятно удивлена и благодарна. Правда, пока результата нет.
О матушке дядя позаботился в последние годы её жизни, сделал всё, чтобы слух о её недуге не просочился в общество.
Купил небольшой дом, нанял прислугу, сиделку, оплатил лечение.
Лидия ездила туда лишь однажды, ещё до пансиона.
Она смутно помнила долгую дорогу, дядино хмурое лицо. Он мало разговаривал, о чём-то думал.
Потом она долго сидела на скамейке в саду, а какая-то пожилая женщина приглядывала за ней. Дядя ушёл к матери.
Её позвали нескоро, ввели в комнату, но дальше порога не пригласили, оставили возле двери, где она простояла некоторое время. Успела разглядеть красное лицо матери. Мать сидела в дальнем полутёмном углу, смотрела на неё не отрываясь, молча смотрела. Молчала и напуганная Лидия. Ей дядя наказал стоять на месте и не разговаривать.
Тогда она не знала про особенное состояние матери. Дядя не говорил ей. Сказал лишь, что болезнь заразная и ей с матушкой можно попрощаться только так.
Потом маленькую Лидию увели. Она снова ждала дядю на той же лавке, с той же самой женщиной.
А когда поехали назад, Лидия вдруг поняла, что забыла сказать матушке главное. Важное. Без которого она жить дальше не сможет. Во всяком случае, счастливой быть не сможет.
Она стала просить дядю остановить карету. Она плакала и вырывалась. Она спрыгнула с повозки на ходу.
Вот тогда и познакомилась с молодым весёлым доктором.
Когда спрыгнула, неудачно подвернула ногу. Пришлось дяде разворачивать карету.
Пока доктор осматривал девочку и перевязывал ногу, дядю на некоторое время позвали к карете – обнаружилась какая-то поломка. И Лидия осмелилась задать доктору вопрос, который её мучил.
- Моя мама поправится?
- А кто твоя мама? – поднял тёмные брови врач.
Лидия объяснила. И тот внимательно посмотрел на Лидию, усмехнулся.
- Думаю, да.
Через несколько дней нога зажила и её отправили в пансион, а вскоре пришло печальное известие о кончине матери.
Это было неожиданно. Всё же доктор ошибся.
Много позже Лидия от мужа узнала, что болезнь матери касалась её души. Лишь одному Сергею Дмитриевичу дядя открыл тайну. Он мужчина, он глава семьи, он должен знать. Для всех остальных это осталось неизвестным.
- Доброго дня вам, сударыня.
Лидия оглянулась.
Вот так задумалась, что не услышала, как подъехала бричка с каким-то господином. А она заняла всю дорогу, так, что объехать её можно только по полосе ещё зелёной ржи, что, само собой, было немыслимо.
Она кинула ещё один быстрый взгляд на расходящиеся перед её экипажем дороги, пытаясь, наконец, выбрать одну.
- Сударыня, - молодой помещик легко спрыгнул со своей брички. – Могу ли я быть чем-нибудь полезен?
И только теперь Лидия узнала его. Приходилось встречаться, но имени не вспомнила.
- Разрешите представиться – Протасов Василий Егорович. – Кажется, мы знакомы.
- То ли Берёзовка, то ли Берёзки, - затруднялась Лидия с объяснением.
- Берёзовое, - улыбнулся Василий Егорович. – Это моё село.
- О-о, - смутилась Лидия. Не хватало ещё местных помещиков вовлекать в свои проблемы. Но другого выхода не было. Лидия вгляделась в господина Протасова.
Простая одежда. Высокая стройная фигура. Приятное, умное лицо. Открытый взгляд.
- Я ищу доктора.
- Нужна помощь? Вам или вашим близким? - забеспокоился помещик.
- Нет-нет. Просто… Здесь лет двадцать назад, нет, восемнадцать, жил врач…
Только теперь Лидия осознала сколько времени прошло. Вряд ли удастся найти все ответы после такого периода.
- Есть подходящий. С юности здесь врачует. Зовут Иваном Алексеевичем. Позвольте, я вас провожу.
- Буду признательна, - Лидия с облегчением откинулась на спинку сиденья.
Неужели получилось?
Доктор изменился, но Лидия всё равно его узнала. Многое осталось прежним.
Всё такие же густые тёмные волосы, всё такой же живой взгляд. Может, только в глазах меньше весёлых искр.
- Конечно помню я вашу матушку, Лидия Ивановна. Да, жила в некотором отдалении от деревни. Была затворницей. Редко когда видел её гуляющей по лугам. А уж в деревню она и вовсе не ходила. Дом её теперь заколочен. Пустует. Протасов Василий Егорович следит, чтобы местные крестьяне его не разорили. Хотя дом и не на его земле, а всё же по соседству досматривает за порядком. Вам, наверное, к нему лучше обратиться по поводу дома. Или вещей…
- Про дом я не думала… Вещи… Неужели что-нибудь осталось? Но я к вам по другому вопросу…
Лидия подняла печальные глаза. Помолчала, решаясь. И словно в омут головой.
- Иван Алексеевич, я хотела бы узнать подробности о болезни моей матери. Я, кажется, её унаследовала…
- О болезни вашей матушки? Какая болезнь вас интересует? – доктор нахмурил брови. – Ваша матушка болела не чаще других… Ничего серьёзного не припомню…
«Уж об одной ли женщине мы говорим?» - засомневалась Лидия.
- Доктор, мою матушку звали Татьяна Гавриловна.
- Да. Я и говорю о Татьяне Гавриловне.
- Но как не болела? Здоровые же люди не умирают молодыми!
- О… Вы не знаете? – Иван Алексеевич, похоже, растерялся.
- Я знаю, что она была душевнобольная.
- Что?
- Я знаю, что разум ей перестал подчиняться… Я прекрасно знаю, как это отвратительно. Я не понаслышке знаю, что такое видения… Сама страдаю от них в течение нескольких лет. Я знаю, что такое крики о помощи, когда они звучат только в голове. Я видела змею, ползущую из букета гувернантки, я видела толстую моль в стакане с чаем, который пила моя подруга. Ах, всего не рассказать…
Иван Алексеевич внимательно вгляделся в глаза Лидии, сказал осторожно:
- А я знаю людей, которые видят всё то же, что вы только что перечислили, и даже больше. Только на вас они совсем не похожи. Зачем вы пытаетесь убедить меня в своём больном разуме?
Лидия со страхом поглядела на врача.
- Разве здоровый человек будет на себя всё это наговаривать?
- Нет, - сказал доктор коротко.
- Но моя матушка…
- Конечно, у вашей матушки была душевная боль. Она связана с ошибками прошлого. Это мои догадки… И я не знаю, с какими. Я лишь временами лечил её простуды, но видел бесконечную печаль.
- А безумие? – Лидия никак не могла понять, кто из них двоих никак не разберётся в сути вопроса.
- Ваша матушка была разумной женщиной.
- О…
- Лидия Ивановна, если вы сомневаетесь в моих словах, вы можете поговорить с её служанкой. Старая женщина ещё жива. Правда, глухая и слепая. Вот у неё, к сожалению, разум уже начал угасать. Но это закономерный процесс, связанный с возрастом.
- Я помню пожилую женщину…
- Могу сейчас же к ней проводить…
- Благодарю.
- … Татьяна Гавриловна шибко тосковала по дочери, - шамкала старая бабка с печи. – Да… Всё плакала и печалилась. А уж почему им не положено было видеться – не могу знать. Она мне не говорила. Братец её приезжал сначала. Гордый такой господин. Дочку один раз привозил. Больше никто к ней не приезжал. И не писал… Нет, было одно письмо… Кажись…
- Ба, - полезла внучка на печку, как только за посетителями закрылась дверь. – А чего ты не рассказала про того дядьку?
- Какого дядьку?
- Что под окнами лазил перед тем, как твоя барыня померла?
- Не помню…
- А я помню.
- Как же ты помнишь, когда тебя на свете ещё не было?
- Так ты мне рассказывала.
- А-а… Так то разве дядька был?
Лидия Ивановна и доктор медленно шли к экипажу.
- Как умерла моя мама?
- Была гроза… Её нашли утром… У лесного озера.
Лидия взглянула на Ивана Алексеевича, ожидая продолжения.
А он колебался.
- Сотский смотрел… Решили, что несчастный случай. Сук ударил по голове…
В голосе доктора слышалась неуверенность. И Лидия её уловила.
- А что подумали вы?
- Я осматривал тело… Но больше не было никаких следов. Хотя какие следы после ливня? Мне было жаль Татьяну Гавриловну.
И Лидия поняла, что доктор сказал это искренне.
- А что же со мной?
- Вы про видения? Не обижайтесь, Лидия Ивановна, но я всё это время за вами наблюдал. Нет у вас признаков душевного расстройства. Я скорее предположу, что с вами кто-то зло шутит.
- Нет… Не получается. Эти видения были в присутствии разных людей. Не могут же они все надо мной шутить?
Иван Алексеевич усмехнулся. И Лидии вспомнилась такая же усмешка много лет назад.
- Могут… Люди иногда способны на страшные поступки. Осмелюсь дать вам совет… Будьте осторожны…
Домой Лидия вернулась после заката. Всю дорогу размышляла о том, что узнала, но так ни в чём и не разобралась. Уложила Танюшу, села писать письмо дяде. Пусть объяснит. Пусть всё расскажет. Она имеет право знать, что случилось с её матерью.
Но потом застыла с пером в руке…
«Люди иногда способны на страшные поступки. Осмелюсь дать вам совет… Будьте осторожны…».
Нет… Лучше подождать.
С трудом передвинула вперёд одну, на вторую сил не хватило. Ей ни за что не успеть.
Тогда она стала кричать.
Но мамочка не оборачивалась. Она всё шла и шла… Уходила в туман. И вот уже голубое платье едва виднелось за сизой дымкой.
«Мама, мамочка, не уходи…».
- Мама, мамочка, не уходи…
Танюша замотала головой по мокрой от слёз подушке и проснулась.
- Мамочка, - зарыдала она.
Сон, может, и ушёл, но бесконечная жалость и любовь к самому родному человеку продолжила терзать детскую душу.
- Прости меня, мамочка…
О, бедная, бедная мамочка. Одна… в тумане… в беде… Как её остановить? Как вернуть?
Танюша чувствовала, как сердечко готово было разорваться от горя.
«Это сон… сон… сон…».
Но слёзы продолжали заливать щёки.
Зачем она так с мамой? Зачем её обижала? Сердилась на неё, отворачивалась. Ведь мама… ни в чём не виновата. Разве она не знает свою маму? Разве она прогнала бы Марусю?
Мамочка сама попала в беду, как в туман… И идёт туда, идёт, и скоро совсем пропадёт… Совсем пропадёт… Умрёт…
Тане казалось, что она и сама теперь может умереть от горя. Чтобы хоть как-то прийти в себя, села на кровати, оглянулась.
Лампадка тихо алела в углу комнаты. Это мамочка её зажгла. Мамочка сейчас в постели. Мамочка не в тумане. У неё всё хорошо – пыталась успокоить себя девочка.
Из щели неплотно задёрнутых штор пробивался свет.
Уже утро? Ох, лучше бы теперь было утро. Таня совсем не знала, как дожить до рассвета в такой тоске.
Спрыгнула с кровати на прохладный пол, побежала к окну, выглянула в щель.
О, какая луна. Она щедро озаряла садовые дорожки, кусты и деревья, дальние постройки.
Нет, ещё ночь. Но какая необычная. Таня таких ярких ночей ещё не видела. И не видела такой огромной луны.
В саду можно всё-всё разглядеть. Или почти всё.
Можно представить, что сейчас день. Только такой, будто на него смотришь сквозь тёмную слюду.
Таня оглянулась назад. В комнате полумрак. Кровать бугрится одеялом в углу. В неё возвращаться совсем не хочется. Судорожно со всхлипыванием вздохнула - вспомнила туман и мамочку.
Нет… Уж лучше глядеть в окно. Тогда дурное настроение развеется.
У-у, какая луна. Смотрит с высоты, всё видит, всё замечает. Сердится, должно быть на Таню за её жестокость.
Может, сейчас и на Марусю смотрит. А Маруся на луну. Как она, её милая подружка? С кем? Трудно, должно быть, приходится ей в этом огромном мире.
Тане трудно. Она совсем запуталась. Взрослые её запутали.
Мадмуазель Эмили стала такой странной. То дёргается и вздрагивает, то думает о чём-то, а иной раз хихикает, когда совсем не смешно.
Вспомнила про гувернантку и сначала глазам своим не поверила, когда увидела её на садовой дорожке.
Идёт быстро-быстро со стороны старого флигеля.
Танюша хотела постучать ей и крикнуть, но она уже завернула за угол.
Интересно, почему ей тоже не спится?
Тане стало совсем не страшно. Оказывается, ночь тоже полна жизни. Просто не сразу это разглядишь.
Вот про неё теперь все думают, что она спит. А она очень даже не спит и всё замечает.
Вон кошка куда-то побежала. У этой кошки родились котята. Таня их уже гладила. Их три. Маленькие, серенькие. Ах, если бы Маруся была бы здесь!
- Папочка? – прошептала изумлённо, когда увидела тёмную мужскую фигуру. – И он не спит?
Поморгала. А луна зашла за облака, и ночь сразу стала похожей на саму себя.
Таня зевнула.
- И вовсе не страшно.
Побежала в кровать.
Утром мадмуазель Эмили с трудом разбудила свою воспитанницу.
За завтраком Таня продолжила зевать.
- Выпрями спину. И держи ложку правильно, - рассердилась гувернантка.
Таня постаралась сделать всё как надо.
Но тут в столовую вошёл папочка.
- Милая, - поцеловал он дочь. – Я уезжаю.
- Куда? - Таня вскинула удивлённые глаза.
- В нашу городскую квартиру. На несколько дней. Тебе что-нибудь привезти?
Таня задумалась… Кажется…
- Папочка! – вспомнила она. – А я тебя сегодня ночью в саду видела. И тебя, и мадмуазель Эмили.
Сергей Дмитриевич резко отпрянул от дочери.
- Что за глупости? Тебе должно быть приснилось. Мадмуазель Эмили, думаю, вам следует больше внимания уделять вопросам воспитания. Девочка бывает несдержанной.
Папочка ушёл. Так и не узнал, что привезти дочери из городской квартиры. Но не это расстроило Таню.
Даже напугало…
Чёрный чужой страшный взгляд.
Будто из глаз любимого папочки на неё несколько мгновений смотрело другое существо.
Таня опустила головку, уже не думая о спине и о ложке, и в этом вдруг стала похожей на свою мамочку.
Ей приснилось? И показалось? Так следует думать?
Глава 59
Лидия Ивановна растерялась.
- Тпру-у, - натянула вожжи.
Бричка остановилась перед развилкой. И куда теперь?
Слева виднелось село, справа угадывалась деревня, а она не уверена, что нужный дом вообще в этой стороне.
Ах, какая она глупая. Полдня мотается по дорогам, а толку никакого. Неужели придётся возвращаться ни с чем?
Попробовала опять восстановить в памяти всё, что знала.
А знала она очень и очень немного. Хотя дело касалось самого близкого ей человека – родной матери, а спросить было не у кого.
С дядей они не были близки. Да и знала она его немного. Жила в их семье в течение нескольких дней до пансиона, а после пансиона почти сразу же вышла замуж. С Сергеем познакомилась у того же дяди.
Но дело в другом. Дядя не тот человек, к которому можно запросто обратиться. Он холоден и горд. Он занят важными государственными делами. Лишь однажды осмелилась Лидия оторвать его от работы, когда попросила о Марусе. Не для себя попросила, и даже не ради самой Маруси, ради дочери. Он пообещал помочь, на что Лидия не особо рассчитывала, поэтому была приятно удивлена и благодарна. Правда, пока результата нет.
О матушке дядя позаботился в последние годы её жизни, сделал всё, чтобы слух о её недуге не просочился в общество.
Купил небольшой дом, нанял прислугу, сиделку, оплатил лечение.
Лидия ездила туда лишь однажды, ещё до пансиона.
Она смутно помнила долгую дорогу, дядино хмурое лицо. Он мало разговаривал, о чём-то думал.
Потом она долго сидела на скамейке в саду, а какая-то пожилая женщина приглядывала за ней. Дядя ушёл к матери.
Её позвали нескоро, ввели в комнату, но дальше порога не пригласили, оставили возле двери, где она простояла некоторое время. Успела разглядеть красное лицо матери. Мать сидела в дальнем полутёмном углу, смотрела на неё не отрываясь, молча смотрела. Молчала и напуганная Лидия. Ей дядя наказал стоять на месте и не разговаривать.
Тогда она не знала про особенное состояние матери. Дядя не говорил ей. Сказал лишь, что болезнь заразная и ей с матушкой можно попрощаться только так.
Потом маленькую Лидию увели. Она снова ждала дядю на той же лавке, с той же самой женщиной.
А когда поехали назад, Лидия вдруг поняла, что забыла сказать матушке главное. Важное. Без которого она жить дальше не сможет. Во всяком случае, счастливой быть не сможет.
Она стала просить дядю остановить карету. Она плакала и вырывалась. Она спрыгнула с повозки на ходу.
Вот тогда и познакомилась с молодым весёлым доктором.
Когда спрыгнула, неудачно подвернула ногу. Пришлось дяде разворачивать карету.
Пока доктор осматривал девочку и перевязывал ногу, дядю на некоторое время позвали к карете – обнаружилась какая-то поломка. И Лидия осмелилась задать доктору вопрос, который её мучил.
- Моя мама поправится?
- А кто твоя мама? – поднял тёмные брови врач.
Лидия объяснила. И тот внимательно посмотрел на Лидию, усмехнулся.
- Думаю, да.
Через несколько дней нога зажила и её отправили в пансион, а вскоре пришло печальное известие о кончине матери.
Это было неожиданно. Всё же доктор ошибся.
Много позже Лидия от мужа узнала, что болезнь матери касалась её души. Лишь одному Сергею Дмитриевичу дядя открыл тайну. Он мужчина, он глава семьи, он должен знать. Для всех остальных это осталось неизвестным.
- Доброго дня вам, сударыня.
Лидия оглянулась.
Вот так задумалась, что не услышала, как подъехала бричка с каким-то господином. А она заняла всю дорогу, так, что объехать её можно только по полосе ещё зелёной ржи, что, само собой, было немыслимо.
Она кинула ещё один быстрый взгляд на расходящиеся перед её экипажем дороги, пытаясь, наконец, выбрать одну.
- Сударыня, - молодой помещик легко спрыгнул со своей брички. – Могу ли я быть чем-нибудь полезен?
И только теперь Лидия узнала его. Приходилось встречаться, но имени не вспомнила.
- Разрешите представиться – Протасов Василий Егорович. – Кажется, мы знакомы.
Глава 60
- То ли Берёзовка, то ли Берёзки, - затруднялась Лидия с объяснением.
- Берёзовое, - улыбнулся Василий Егорович. – Это моё село.
- О-о, - смутилась Лидия. Не хватало ещё местных помещиков вовлекать в свои проблемы. Но другого выхода не было. Лидия вгляделась в господина Протасова.
Простая одежда. Высокая стройная фигура. Приятное, умное лицо. Открытый взгляд.
- Я ищу доктора.
- Нужна помощь? Вам или вашим близким? - забеспокоился помещик.
- Нет-нет. Просто… Здесь лет двадцать назад, нет, восемнадцать, жил врач…
Только теперь Лидия осознала сколько времени прошло. Вряд ли удастся найти все ответы после такого периода.
- Есть подходящий. С юности здесь врачует. Зовут Иваном Алексеевичем. Позвольте, я вас провожу.
- Буду признательна, - Лидия с облегчением откинулась на спинку сиденья.
Неужели получилось?
Доктор изменился, но Лидия всё равно его узнала. Многое осталось прежним.
Всё такие же густые тёмные волосы, всё такой же живой взгляд. Может, только в глазах меньше весёлых искр.
- Конечно помню я вашу матушку, Лидия Ивановна. Да, жила в некотором отдалении от деревни. Была затворницей. Редко когда видел её гуляющей по лугам. А уж в деревню она и вовсе не ходила. Дом её теперь заколочен. Пустует. Протасов Василий Егорович следит, чтобы местные крестьяне его не разорили. Хотя дом и не на его земле, а всё же по соседству досматривает за порядком. Вам, наверное, к нему лучше обратиться по поводу дома. Или вещей…
- Про дом я не думала… Вещи… Неужели что-нибудь осталось? Но я к вам по другому вопросу…
Лидия подняла печальные глаза. Помолчала, решаясь. И словно в омут головой.
- Иван Алексеевич, я хотела бы узнать подробности о болезни моей матери. Я, кажется, её унаследовала…
- О болезни вашей матушки? Какая болезнь вас интересует? – доктор нахмурил брови. – Ваша матушка болела не чаще других… Ничего серьёзного не припомню…
«Уж об одной ли женщине мы говорим?» - засомневалась Лидия.
- Доктор, мою матушку звали Татьяна Гавриловна.
- Да. Я и говорю о Татьяне Гавриловне.
- Но как не болела? Здоровые же люди не умирают молодыми!
- О… Вы не знаете? – Иван Алексеевич, похоже, растерялся.
- Я знаю, что она была душевнобольная.
- Что?
- Я знаю, что разум ей перестал подчиняться… Я прекрасно знаю, как это отвратительно. Я не понаслышке знаю, что такое видения… Сама страдаю от них в течение нескольких лет. Я знаю, что такое крики о помощи, когда они звучат только в голове. Я видела змею, ползущую из букета гувернантки, я видела толстую моль в стакане с чаем, который пила моя подруга. Ах, всего не рассказать…
Иван Алексеевич внимательно вгляделся в глаза Лидии, сказал осторожно:
- А я знаю людей, которые видят всё то же, что вы только что перечислили, и даже больше. Только на вас они совсем не похожи. Зачем вы пытаетесь убедить меня в своём больном разуме?
Лидия со страхом поглядела на врача.
- Разве здоровый человек будет на себя всё это наговаривать?
- Нет, - сказал доктор коротко.
- Но моя матушка…
- Конечно, у вашей матушки была душевная боль. Она связана с ошибками прошлого. Это мои догадки… И я не знаю, с какими. Я лишь временами лечил её простуды, но видел бесконечную печаль.
- А безумие? – Лидия никак не могла понять, кто из них двоих никак не разберётся в сути вопроса.
- Ваша матушка была разумной женщиной.
- О…
- Лидия Ивановна, если вы сомневаетесь в моих словах, вы можете поговорить с её служанкой. Старая женщина ещё жива. Правда, глухая и слепая. Вот у неё, к сожалению, разум уже начал угасать. Но это закономерный процесс, связанный с возрастом.
- Я помню пожилую женщину…
- Могу сейчас же к ней проводить…
- Благодарю.
- … Татьяна Гавриловна шибко тосковала по дочери, - шамкала старая бабка с печи. – Да… Всё плакала и печалилась. А уж почему им не положено было видеться – не могу знать. Она мне не говорила. Братец её приезжал сначала. Гордый такой господин. Дочку один раз привозил. Больше никто к ней не приезжал. И не писал… Нет, было одно письмо… Кажись…
- Ба, - полезла внучка на печку, как только за посетителями закрылась дверь. – А чего ты не рассказала про того дядьку?
- Какого дядьку?
- Что под окнами лазил перед тем, как твоя барыня померла?
- Не помню…
- А я помню.
- Как же ты помнишь, когда тебя на свете ещё не было?
- Так ты мне рассказывала.
- А-а… Так то разве дядька был?
Лидия Ивановна и доктор медленно шли к экипажу.
- Как умерла моя мама?
- Была гроза… Её нашли утром… У лесного озера.
Лидия взглянула на Ивана Алексеевича, ожидая продолжения.
А он колебался.
- Сотский смотрел… Решили, что несчастный случай. Сук ударил по голове…
В голосе доктора слышалась неуверенность. И Лидия её уловила.
- А что подумали вы?
- Я осматривал тело… Но больше не было никаких следов. Хотя какие следы после ливня? Мне было жаль Татьяну Гавриловну.
И Лидия поняла, что доктор сказал это искренне.
- А что же со мной?
- Вы про видения? Не обижайтесь, Лидия Ивановна, но я всё это время за вами наблюдал. Нет у вас признаков душевного расстройства. Я скорее предположу, что с вами кто-то зло шутит.
- Нет… Не получается. Эти видения были в присутствии разных людей. Не могут же они все надо мной шутить?
Иван Алексеевич усмехнулся. И Лидии вспомнилась такая же усмешка много лет назад.
- Могут… Люди иногда способны на страшные поступки. Осмелюсь дать вам совет… Будьте осторожны…
Домой Лидия вернулась после заката. Всю дорогу размышляла о том, что узнала, но так ни в чём и не разобралась. Уложила Танюшу, села писать письмо дяде. Пусть объяснит. Пусть всё расскажет. Она имеет право знать, что случилось с её матерью.
Но потом застыла с пером в руке…
«Люди иногда способны на страшные поступки. Осмелюсь дать вам совет… Будьте осторожны…».
Нет… Лучше подождать.
