Женщина едва сдержалась, чтобы тоже не заплакать, промолвила тихо и виновато, готовая выслушать очередную плохую новость.
- Я не понимаю… Расскажи...
- Зачем ты прогнала Марусю?
- Марусю? Разве её нет?
Но потом сообразила, что не видела девчонку вот уже несколько дней.
Но Лидия нечасто выходила из своей половины. И то, что Маруся не попадалась ей на глаза, не казалось странным. Мало ли где бегает эта симпатичная беленькая крестьяночка – подружка дочери.
Вот из-за подобных частых отлучек гувернантки Таня и сдружилась с маленькой прислугой. Лидия понимала, что это неправильно, но ей казалось, что в детском возрасте вполне допустима такая близость.
Гораздо неприятней было то, что мадемуазель Эмили бросает свою воспитанницу одну. Она даже жаловалась мужу, но Сергей Дмитриевич не увидел в этом ничего предосудительного. Он считал, что дочь уже большая, и побыть несколько минут в одиночестве ей может быть даже полезно.
А Таня не была в одиночестве, пока рядом находилась Маруся. Теперь её нет? Лидия её прогнала?
Это была такая чушь, что всё внутри запротестовало. Не прогоняла она Марусю! Просто не могла! Ей и самой бесконечно нравилась эта малышка. Она даже подумывала взять её в семью на воспитание. Как-то устроить судьбу.
Но этот протест возник лишь на несколько мгновений. А потом…
Потом вспомнилась ночь. Гроза за окном. Какой-то ужас… Какое-то страшное беспокойство… Марусины испуганные глаза… Окно…
Воспоминание смутное-смутное, обрывистое, нелогичное, словно дурной сон.
А сон ли это?
Лидия в замешательстве посмотрела на дочь. Спросила неуверенно:
- А что сказал папа?
- Он сказал, что ты её выгнала из дома. Ночью. В грозу. Одну.
Лидия почувствовала, что в этом прекрасном месте, на лавочке, на которой она любила посидеть с книгой в руках, рядом с чудесными белыми птицами, ей невыносимо… Так невыносимо, что она может задохнуться от горя.
Ей хотелось пообещать дочери, что она попробует всё исправить, что она попытается найти Марусю, но сдержалась.
Разве она может что-либо обещать?
- Будешь теперь с нами. Как говорит Митька, впятером веселее, - предложила Нюра Ксени, и ей показалось, что та не особо обрадовалась. Отвела глаза в сторону, промолчала. Но осталась.
До обеда спали, бабка караулила. Ей не надо много сна – так она объяснила всем про старость. Потом весь день брели вдоль реки. Уходить в лес, тянувшийся вдалеке справа, не хотелось. Лес теперь пугал. Там за каждым кустом мерещились бы разбойники.
Поэтому они брели по открытому высокому берегу. Часто оглядывались назад, проверяя, нет ли погони. Сзади далеко просматривалось пространство, и было оно безлюдно.
- Если что, - соображал Митька, - рванём через реку на ту сторону.
Речка петляла по лугу. На противоположной стороне пологий берег переходил в зелёные кусты, кое-где виднелись рощи, места ненадёжные, чтобы спрятаться, но ведь достаточно укрыть всего лишь Ксеню. А ими разбойники не должны бы заинтересоваться, ведь не могут же они знать, что именно их компания жила в лесной избушке, что это они утянули два золотых червонца, а потом и Ксеню в придачу. Мало ли народу по дорогам бродит?
Ксеня толком не объяснила, зачем она понадобилась лиходеям.
- Я шла по полю, а они на конях догнали… Окружили…
- Эта? – спросил чернявый, с густыми кудрявыми лохмами.
- Эй, тебя как зовут? – вместо ответа спросил другой, лысый, как коленка.
Но девушка молча вертелась вокруг себя, пытаясь рассмотреть угрозу. Угроза была со всех сторон. Не было щели, в которую она могла бы нырнуть. Да и если бы убежала – надолго ли ей хватило бы этого бега? Что она могла сделать посреди пустынной дороги, где позади едва виднелось село, впереди редкие кусты, а вокруг бандитские морды на лошадях.
- Она, кажись… Девка, ты в том селе только что была? – лысый махнул рукой назад.
«Украла… Они думают, что я что-то украла».
Девушка вжала голову в плечи, догадываясь, что сейчас будут рвать одежду, обыскивать и бить.
«Наверное, пропало что-то маленькое…».
У Ксени в руках не было узелка. Только палка. Всё остальное имущество легко помещалось за пазухой.
- Поедешь с нами. Не бойся, не тронем. Глаза только завяжем – тебе же лучше, если завяжем.
Но Ксеня несогласно замотала головой, а потом всё же побежала. Недолго.
- Не обидели? - бабка бегло окинула взглядом девку.
- Ого, не обидели! – вмешался Митька. – Так зашвырнули в яму, что как только кости целы остались.
- Да нет… Я не зашиблась. Там солома, - Ксеня виновато улыбнулась Митьке, как будто ей совестно стало, что он её пожалел, когда она того не заслужила. Потом ответила бабке, - не обидели.
И Митька понял, что они говорили о чём-то своём, непонятном.
На закате остановились в безлюдном и очень красивом месте. Может, особое очарование ему придавали оранжевые краски раннего летнего вечера, может, цветущий луг, что пестрел множеством васильков и ромашек, а может, река, что отступала от высокого берега, образуя песчаную косу, как раз такую, на которой они могли бы обосноваться, даже разжечь костёр, и их не видно было бы со стороны.
- Здесь остановимся, - облегчённо выдохнула бабка.
- Надолго?
- Ну… может на пару денёчков. Пока не сообразим, куда дальше.
Хоть старость, со слов Нюры, не требовала много сна и еды, всё же это не такая штука, чтобы дни и ночи проводить на ногах. Бабка с опаской вытянула шею, осматривая с обрыва место предполагаемой стоянки.
– Только как туда спуститься?
А дети уже поползли вниз, стараясь поскорее освоить новое место. Спустились шустро и без труда, оставляя после себя полукруглые русла и съезжая вместе с песком. Но Нюра поняла, что так не сумеет. Она медленно пошла вдоль берега, подыскивая что-нибудь более подходящее.
- Ба, да не бойся, - кричала снизу Маруся. – Прямо садись и съезжай. Как с горки зимой.
- Ага, - не соглашалась старушка. – Легко сказать. Когдай-то я последний раз с горки съезжала?
А дети уже забрались наверх и усаживали Ольгу. Ксеня не стала ждать, когда её начнут уговаривать, сама съехала. У Ольги тоже получилось. И Нюра остановилась в нерешительности. Может, и вправду попробовать?
Эх, была-не была.
Бабуля подхватила свою юбку, устроилась поудобней, покрутилась чуть-чуть и… ничего. Не ехалось. Но тут Маруся с Митькой догадались в чём дело, подскочили сзади и подтолкнули немного. Один немного, вторая немного, и получилось многовато.
Ух! У Нюры аж дух захватило! Ветер в ушах запел что-то молодое и задорное. Так не пел он ей уже лет шестьдесят, если верить смутным подсчётам.
Но ноги вдруг встретили нечаянное препятствие в виде какого-то корня в песке и воткнулись в него. Но так как к этому времени бабуля уже набрала приличную скорость, то неведомая сила её подхватила, перенесла через препятствие, заодно перекувырнув в воздухе, и дальше старушка спускалась уже головой вперёд и животом вниз, распластав на лету руки по сторонам.
Все стояли, раскрыв рты, вытаращив в ужасе глаза. Почти все. Ольга с улыбкой любовалась, как ветер выворачивает ивовые листики наизнанку, а на бабку внимания не обратила.
И вскоре бабка приземлилась с глухим «пухх».
На несколько мгновений наступила тишина.
А потом послушалось тихое, может даже немного смиренное «ох», и Нюра зашевелилась.
С трудом поднялась, повернулась, окинула взглядом свой путь.
- Не… Если мы здесь останемся, то надо поискать другую дорогу. А пока давайте, что ли огонь разожжём…
- Это я сейчас мигом, - обрадовался Митька бабкиной живучести.
А Маруся побежала собирать сухие ветки. Их было немало – на песчаной косе росли ивы.
А когда языки костра весело заплясали, Ксеня робко подняла голову на Нюру.
- Мне надо назад…
- Куда назад? – бабка чуть не задохнулась от неожиданности.
- В лес… К разбойникам… - Ксеня опустила виноватые глаза.
Но её лицо было такое… Нет, она не плакала. Это у Маруси немилосердно защипало в носу и покраснели глаза.
Ксеня была переполнена таким количеством горького одиночества, что его почувствовала даже Ольга и болезненно заломила брови.
- Я потеряла…
- Что ты потеряла?
- У меня была птица-душа… Я её потеряла… В яме… Мне надо вернуться.
Так вот почему она едва шла, поминутно оглядываясь назад.
- А что это за птица-душа? – спросил Митька.
И Ксеня сложила ладони вместе, потом чуть раскрыла их, словно бутон.
- Моя… Птица-душа.
Бабка только покачала головой. Что за птица – не догадалась и она, но оглядела девок и нахмурилась… Какие же они жалкие… Просто сердце разрывалось на куски.
«Сами вы как птицы… Побитые только…».1
___________________________
1 Уважаемый читатель, в этом произведении несколько сюжетных линий, но одна из них начинается в романе «Не плачь, моя белая птица».
За непонятной птицей-душой одну Ксеню решили не отправлять, бабка с большой неохотой отпустила Митьку. Вот они на следующий день и пробирались по лесным чащобам. И по представлениям Митьки, были уже недалеко от цели, когда раздались мужские голоса.
- Тихо! – Митька схватил Ксеню за руку. – Слышишь?
Девушка часто закивала.
- Там дорога! Давай назад! – Митька потянул Ксеню за широкий поваленный ствол. Укрылись за ним и за частыми лесными кустами.
Вскоре показались всадники. Впереди чёрный лохматый мужик, рядом с ним лысый, позади ещё несколько человек верхом.
«Они!» - Митька расширил глаза и кивнул. Ксеня кивнула в ответ. Замерли.
- Ускользнула, как змеюка между зубьями вил.
- Чума, слышь, я говорю, не иначе, как нечистая сила её вытянула из ямы.
- А я ночью кабудто что-то слышал…
- А чего ж ты не встал и не проверил, коли слышал?
- Да не… Я так… Показалось, наверное.
- А можа, другую девку поищем? Мало ли на свете Ксений? Можа, другая сойдёт?
- Другая не сойдёт. По всем приметам нам эта нужна.
- И где ж её теперича найти? Легче другую…
- Дурак ты, что ли? Если б было легче, давно бы уже взяли. Другим девкам нечистая сила не отдаст клад, потому как такое заклятие наложено Кудеяром.
- Ладно, Чума, понял…
- Хорошо, что хоть своё добро не потеряли.
- Не, ты видел, там то ли крот поковырялся, то ли ещё какой хрен? Они прямо рассыпаны были. И как их никто не заметил?
- Да в ту глушь никто и не ходит.
- Не скажи… Какой-нибудь охотник рано или поздно забрёл бы.
- Ну да… Это мы вовремя прибыли. А то остались бы при своих интересах.
- И девку упустили…
- Во змеюка. Я ещё тогда на неё глянул, даже оторопь взяла.
- Знать, не напрасно про неё молва идёт…
- Говорят, как на кого глянет, сразу нутро его увидит…
- Но это смотря какое нутро. Я, к примеру, на твою харю гляну, сразу угадаю, что ты пожрать не дурак.
Разговоры стали затихать.
- Это про тебя сейчас говорили?
Ксеня в недоумении подняла плечи.
- Ты, что ли, чужое нутро можешь увидеть?
- Как это?
- Не знаю. Дураки, короче, эти разбойники. Идём.
Пошли дальше.
Нежданная встреча в лесу обрадовала. Значит, лиходеи отправились своей дорогой дальше, значит, никто им теперь не помешает.
К полудню дошли до озера. Долго прислушивались, приглядывались, но всё было тихо.
Пошли к избушке.
На этот раз она стояла, раззявив низкую дверь нараспашку.
- Бросили лачугу, - задумчиво произнёс Митька. – Глянь, а там яма выкопана.
Подошли ближе. У широкого дуба зияла неглубокая дыра, теперь кое-как закиданная землёй.
- Наверное, здесь они прятали своё золото… А Ольга нашла.
Но Ксеню не интересовала чужая яма, она уже хлопотала у своей - пыталась поднять крышку от подземелья.
- Погоди, дай я помогу.
Вдвоём быстро справились, откинули крышку, заглянули внутрь.
Теперь в свете дня можно было рассмотреть темницу. Хотя рассматривать особо нечего – глубокая, на дне солома, всё.
Никакую птицу Митька не увидел. Но это и не удивительно. Солома была изрядно перерыта то ли их ногами, то ли ещё чьими-то.
- Надо туда лезть. Слышь, Ксень? Я полезу, я быстрее.
Митька привязал длинную верёвку, связанную из нескольких коротких, к ближайшему дереву и мигом спустился вниз. Ксеня легла у ямы, заглядывая через край.
- Ты хоть по сторонам посматривай, - наказал Митька.
И Ксеня послушно завертела головой. Но в лесу было тихо.
- Нашёл что-то… Эта? – поднял Митька небольшую деревянную коробочку над головой.
- Не-ет.
- Что это такое? – Митька попробовал её открыть, но она не поддавалась. – Потом погляжу, - сунул за пазуху и снова зашуршал соломой.
- Это?
На этот раз находка была та, что нужно. Правда, Митька и в ней толком не разобрался, снова сунул за пазуху и полез наверх.
Григорий Фёдорович был брюхат, тонкогуб и щекаст. Он чуть брезгливо ковырялся своими толстыми пальцами в аккуратно разрезанных кусках пирога, привередливо выбирая то ли помягче, то ли помясистее. На лежащие рядом щипцы внимания не обращал, очевидно считая их недостаточно надёжными для этого дела.
В другое время Александр Андреевич на него второй раз бы не взглянул, поздоровался, пожал бы дряхлую руку и забыл до новой встречи, но сегодня держал старика в центре внимания, стараясь делать это неприметно.
Выбор пирога не мешал престарелому жениху рассуждать с Дарьей Васильевной о хозяйских делах. Александр пропустил начало их беседы мимо ушей, но как только забрюзжал старик, поднял на него глаза.
- Дарья Васильевна, голубушка! Жена должна быть полностью повинной мужу, угождать ему во всём. А непокорная жена да будет… - Григорий Фёдорович всё же сдержался, но последнее непроизнесённое слово «бита» словно повисло в воздухе.
Александр перевёл взгляд на хозяйку дома.
Кажется, и ей речь будущего зятя пришлась не по душе. Она чуть поджала губы.
Григорий Фёдорович был уже в том возрасте, когда своё мнение не все считают нужным держать при себе. Вот временами и шокируют окружающих своей неприкрытой грубостью.
- Григорий Фёдорович, - Георгий Лукич отнял поднесённую было рюмку к губам, - вы уж слишком категоричны. Да и напугали, поди, моих дочерей. Они прекрасно понимают место женщины в семье, но...
- Вот и хорошо, если понимают. А то нынешняя молодёжь слишком дерзка.
Повило молчание.
Жених зачерпнул, наконец, румяный кусок пирога, сунул себе в рот. Георгий Лукич повертел запотевшую рюмку в руках, тоже опорожнил, потянулся за огурчиком. Тема, кажется, исчерпала себя.
Но нет. Екатерина нагнулась к Александру, тихо промолвила:
- Дикость какая-то. Жена, конечно, должна быть покорна мужу. Но дело это естественное, вследствие любви. Не так ли?
Александр промолчал. Он едва сдерживал гнев.
Гнев на жениха.
Муки ревности испытывать Александру ещё не приходилось, хотя он прекрасно понимал, что соперника возле себя никогда бы не потерпел. Но теперь другое.
Григорий Фёдорович – не соперник. Григорий Фёдорович – старый хрыч, громогласный, эгоистичный, глупый, требовательный, жестокий. Вспомнился паук, который ловит в свою паутину беззащитную муху и высасывает из неё жизненные соки. Так и этот. Как только новая жена войдёт в дом, то окажется полностью в его власти. И при одной мысли об этом, в душе у Александра всё переворачивалось.
Гнев на матушку.
Как Дарья Васильевна может быть такой жестокой к дочери? Неужели огромное состояние старика настолько затмило разум? Если же она помышляет о богатстве и свободе Анны в скором будущем, ведь Григорий Фёдорович в весьма почтенном возрасте, то тут она может сильно ошибаться.
- Я не понимаю… Расскажи...
- Зачем ты прогнала Марусю?
- Марусю? Разве её нет?
Но потом сообразила, что не видела девчонку вот уже несколько дней.
Но Лидия нечасто выходила из своей половины. И то, что Маруся не попадалась ей на глаза, не казалось странным. Мало ли где бегает эта симпатичная беленькая крестьяночка – подружка дочери.
Вот из-за подобных частых отлучек гувернантки Таня и сдружилась с маленькой прислугой. Лидия понимала, что это неправильно, но ей казалось, что в детском возрасте вполне допустима такая близость.
Гораздо неприятней было то, что мадемуазель Эмили бросает свою воспитанницу одну. Она даже жаловалась мужу, но Сергей Дмитриевич не увидел в этом ничего предосудительного. Он считал, что дочь уже большая, и побыть несколько минут в одиночестве ей может быть даже полезно.
А Таня не была в одиночестве, пока рядом находилась Маруся. Теперь её нет? Лидия её прогнала?
Это была такая чушь, что всё внутри запротестовало. Не прогоняла она Марусю! Просто не могла! Ей и самой бесконечно нравилась эта малышка. Она даже подумывала взять её в семью на воспитание. Как-то устроить судьбу.
Но этот протест возник лишь на несколько мгновений. А потом…
Потом вспомнилась ночь. Гроза за окном. Какой-то ужас… Какое-то страшное беспокойство… Марусины испуганные глаза… Окно…
Воспоминание смутное-смутное, обрывистое, нелогичное, словно дурной сон.
А сон ли это?
Лидия в замешательстве посмотрела на дочь. Спросила неуверенно:
- А что сказал папа?
- Он сказал, что ты её выгнала из дома. Ночью. В грозу. Одну.
Лидия почувствовала, что в этом прекрасном месте, на лавочке, на которой она любила посидеть с книгой в руках, рядом с чудесными белыми птицами, ей невыносимо… Так невыносимо, что она может задохнуться от горя.
Ей хотелось пообещать дочери, что она попробует всё исправить, что она попытается найти Марусю, но сдержалась.
Разве она может что-либо обещать?
Глава 25
- Будешь теперь с нами. Как говорит Митька, впятером веселее, - предложила Нюра Ксени, и ей показалось, что та не особо обрадовалась. Отвела глаза в сторону, промолчала. Но осталась.
До обеда спали, бабка караулила. Ей не надо много сна – так она объяснила всем про старость. Потом весь день брели вдоль реки. Уходить в лес, тянувшийся вдалеке справа, не хотелось. Лес теперь пугал. Там за каждым кустом мерещились бы разбойники.
Поэтому они брели по открытому высокому берегу. Часто оглядывались назад, проверяя, нет ли погони. Сзади далеко просматривалось пространство, и было оно безлюдно.
- Если что, - соображал Митька, - рванём через реку на ту сторону.
Речка петляла по лугу. На противоположной стороне пологий берег переходил в зелёные кусты, кое-где виднелись рощи, места ненадёжные, чтобы спрятаться, но ведь достаточно укрыть всего лишь Ксеню. А ими разбойники не должны бы заинтересоваться, ведь не могут же они знать, что именно их компания жила в лесной избушке, что это они утянули два золотых червонца, а потом и Ксеню в придачу. Мало ли народу по дорогам бродит?
Ксеня толком не объяснила, зачем она понадобилась лиходеям.
- Я шла по полю, а они на конях догнали… Окружили…
- Эта? – спросил чернявый, с густыми кудрявыми лохмами.
- Эй, тебя как зовут? – вместо ответа спросил другой, лысый, как коленка.
Но девушка молча вертелась вокруг себя, пытаясь рассмотреть угрозу. Угроза была со всех сторон. Не было щели, в которую она могла бы нырнуть. Да и если бы убежала – надолго ли ей хватило бы этого бега? Что она могла сделать посреди пустынной дороги, где позади едва виднелось село, впереди редкие кусты, а вокруг бандитские морды на лошадях.
- Она, кажись… Девка, ты в том селе только что была? – лысый махнул рукой назад.
«Украла… Они думают, что я что-то украла».
Девушка вжала голову в плечи, догадываясь, что сейчас будут рвать одежду, обыскивать и бить.
«Наверное, пропало что-то маленькое…».
У Ксени в руках не было узелка. Только палка. Всё остальное имущество легко помещалось за пазухой.
- Поедешь с нами. Не бойся, не тронем. Глаза только завяжем – тебе же лучше, если завяжем.
Но Ксеня несогласно замотала головой, а потом всё же побежала. Недолго.
- Не обидели? - бабка бегло окинула взглядом девку.
- Ого, не обидели! – вмешался Митька. – Так зашвырнули в яму, что как только кости целы остались.
- Да нет… Я не зашиблась. Там солома, - Ксеня виновато улыбнулась Митьке, как будто ей совестно стало, что он её пожалел, когда она того не заслужила. Потом ответила бабке, - не обидели.
И Митька понял, что они говорили о чём-то своём, непонятном.
На закате остановились в безлюдном и очень красивом месте. Может, особое очарование ему придавали оранжевые краски раннего летнего вечера, может, цветущий луг, что пестрел множеством васильков и ромашек, а может, река, что отступала от высокого берега, образуя песчаную косу, как раз такую, на которой они могли бы обосноваться, даже разжечь костёр, и их не видно было бы со стороны.
- Здесь остановимся, - облегчённо выдохнула бабка.
- Надолго?
- Ну… может на пару денёчков. Пока не сообразим, куда дальше.
Хоть старость, со слов Нюры, не требовала много сна и еды, всё же это не такая штука, чтобы дни и ночи проводить на ногах. Бабка с опаской вытянула шею, осматривая с обрыва место предполагаемой стоянки.
– Только как туда спуститься?
А дети уже поползли вниз, стараясь поскорее освоить новое место. Спустились шустро и без труда, оставляя после себя полукруглые русла и съезжая вместе с песком. Но Нюра поняла, что так не сумеет. Она медленно пошла вдоль берега, подыскивая что-нибудь более подходящее.
- Ба, да не бойся, - кричала снизу Маруся. – Прямо садись и съезжай. Как с горки зимой.
- Ага, - не соглашалась старушка. – Легко сказать. Когдай-то я последний раз с горки съезжала?
А дети уже забрались наверх и усаживали Ольгу. Ксеня не стала ждать, когда её начнут уговаривать, сама съехала. У Ольги тоже получилось. И Нюра остановилась в нерешительности. Может, и вправду попробовать?
Эх, была-не была.
Бабуля подхватила свою юбку, устроилась поудобней, покрутилась чуть-чуть и… ничего. Не ехалось. Но тут Маруся с Митькой догадались в чём дело, подскочили сзади и подтолкнули немного. Один немного, вторая немного, и получилось многовато.
Ух! У Нюры аж дух захватило! Ветер в ушах запел что-то молодое и задорное. Так не пел он ей уже лет шестьдесят, если верить смутным подсчётам.
Но ноги вдруг встретили нечаянное препятствие в виде какого-то корня в песке и воткнулись в него. Но так как к этому времени бабуля уже набрала приличную скорость, то неведомая сила её подхватила, перенесла через препятствие, заодно перекувырнув в воздухе, и дальше старушка спускалась уже головой вперёд и животом вниз, распластав на лету руки по сторонам.
Все стояли, раскрыв рты, вытаращив в ужасе глаза. Почти все. Ольга с улыбкой любовалась, как ветер выворачивает ивовые листики наизнанку, а на бабку внимания не обратила.
И вскоре бабка приземлилась с глухим «пухх».
На несколько мгновений наступила тишина.
А потом послушалось тихое, может даже немного смиренное «ох», и Нюра зашевелилась.
С трудом поднялась, повернулась, окинула взглядом свой путь.
- Не… Если мы здесь останемся, то надо поискать другую дорогу. А пока давайте, что ли огонь разожжём…
- Это я сейчас мигом, - обрадовался Митька бабкиной живучести.
А Маруся побежала собирать сухие ветки. Их было немало – на песчаной косе росли ивы.
А когда языки костра весело заплясали, Ксеня робко подняла голову на Нюру.
- Мне надо назад…
- Куда назад? – бабка чуть не задохнулась от неожиданности.
- В лес… К разбойникам… - Ксеня опустила виноватые глаза.
Но её лицо было такое… Нет, она не плакала. Это у Маруси немилосердно защипало в носу и покраснели глаза.
Ксеня была переполнена таким количеством горького одиночества, что его почувствовала даже Ольга и болезненно заломила брови.
- Я потеряла…
- Что ты потеряла?
- У меня была птица-душа… Я её потеряла… В яме… Мне надо вернуться.
Так вот почему она едва шла, поминутно оглядываясь назад.
- А что это за птица-душа? – спросил Митька.
И Ксеня сложила ладони вместе, потом чуть раскрыла их, словно бутон.
- Моя… Птица-душа.
Бабка только покачала головой. Что за птица – не догадалась и она, но оглядела девок и нахмурилась… Какие же они жалкие… Просто сердце разрывалось на куски.
«Сами вы как птицы… Побитые только…».1
___________________________
1 Уважаемый читатель, в этом произведении несколько сюжетных линий, но одна из них начинается в романе «Не плачь, моя белая птица».
Глава 26
За непонятной птицей-душой одну Ксеню решили не отправлять, бабка с большой неохотой отпустила Митьку. Вот они на следующий день и пробирались по лесным чащобам. И по представлениям Митьки, были уже недалеко от цели, когда раздались мужские голоса.
- Тихо! – Митька схватил Ксеню за руку. – Слышишь?
Девушка часто закивала.
- Там дорога! Давай назад! – Митька потянул Ксеню за широкий поваленный ствол. Укрылись за ним и за частыми лесными кустами.
Вскоре показались всадники. Впереди чёрный лохматый мужик, рядом с ним лысый, позади ещё несколько человек верхом.
«Они!» - Митька расширил глаза и кивнул. Ксеня кивнула в ответ. Замерли.
- Ускользнула, как змеюка между зубьями вил.
- Чума, слышь, я говорю, не иначе, как нечистая сила её вытянула из ямы.
- А я ночью кабудто что-то слышал…
- А чего ж ты не встал и не проверил, коли слышал?
- Да не… Я так… Показалось, наверное.
- А можа, другую девку поищем? Мало ли на свете Ксений? Можа, другая сойдёт?
- Другая не сойдёт. По всем приметам нам эта нужна.
- И где ж её теперича найти? Легче другую…
- Дурак ты, что ли? Если б было легче, давно бы уже взяли. Другим девкам нечистая сила не отдаст клад, потому как такое заклятие наложено Кудеяром.
- Ладно, Чума, понял…
- Хорошо, что хоть своё добро не потеряли.
- Не, ты видел, там то ли крот поковырялся, то ли ещё какой хрен? Они прямо рассыпаны были. И как их никто не заметил?
- Да в ту глушь никто и не ходит.
- Не скажи… Какой-нибудь охотник рано или поздно забрёл бы.
- Ну да… Это мы вовремя прибыли. А то остались бы при своих интересах.
- И девку упустили…
- Во змеюка. Я ещё тогда на неё глянул, даже оторопь взяла.
- Знать, не напрасно про неё молва идёт…
- Говорят, как на кого глянет, сразу нутро его увидит…
- Но это смотря какое нутро. Я, к примеру, на твою харю гляну, сразу угадаю, что ты пожрать не дурак.
Разговоры стали затихать.
- Это про тебя сейчас говорили?
Ксеня в недоумении подняла плечи.
- Ты, что ли, чужое нутро можешь увидеть?
- Как это?
- Не знаю. Дураки, короче, эти разбойники. Идём.
Пошли дальше.
Нежданная встреча в лесу обрадовала. Значит, лиходеи отправились своей дорогой дальше, значит, никто им теперь не помешает.
К полудню дошли до озера. Долго прислушивались, приглядывались, но всё было тихо.
Пошли к избушке.
На этот раз она стояла, раззявив низкую дверь нараспашку.
- Бросили лачугу, - задумчиво произнёс Митька. – Глянь, а там яма выкопана.
Подошли ближе. У широкого дуба зияла неглубокая дыра, теперь кое-как закиданная землёй.
- Наверное, здесь они прятали своё золото… А Ольга нашла.
Но Ксеню не интересовала чужая яма, она уже хлопотала у своей - пыталась поднять крышку от подземелья.
- Погоди, дай я помогу.
Вдвоём быстро справились, откинули крышку, заглянули внутрь.
Теперь в свете дня можно было рассмотреть темницу. Хотя рассматривать особо нечего – глубокая, на дне солома, всё.
Никакую птицу Митька не увидел. Но это и не удивительно. Солома была изрядно перерыта то ли их ногами, то ли ещё чьими-то.
- Надо туда лезть. Слышь, Ксень? Я полезу, я быстрее.
Митька привязал длинную верёвку, связанную из нескольких коротких, к ближайшему дереву и мигом спустился вниз. Ксеня легла у ямы, заглядывая через край.
- Ты хоть по сторонам посматривай, - наказал Митька.
И Ксеня послушно завертела головой. Но в лесу было тихо.
- Нашёл что-то… Эта? – поднял Митька небольшую деревянную коробочку над головой.
- Не-ет.
- Что это такое? – Митька попробовал её открыть, но она не поддавалась. – Потом погляжу, - сунул за пазуху и снова зашуршал соломой.
- Это?
На этот раз находка была та, что нужно. Правда, Митька и в ней толком не разобрался, снова сунул за пазуху и полез наверх.
Глава 27
Григорий Фёдорович был брюхат, тонкогуб и щекаст. Он чуть брезгливо ковырялся своими толстыми пальцами в аккуратно разрезанных кусках пирога, привередливо выбирая то ли помягче, то ли помясистее. На лежащие рядом щипцы внимания не обращал, очевидно считая их недостаточно надёжными для этого дела.
В другое время Александр Андреевич на него второй раз бы не взглянул, поздоровался, пожал бы дряхлую руку и забыл до новой встречи, но сегодня держал старика в центре внимания, стараясь делать это неприметно.
Выбор пирога не мешал престарелому жениху рассуждать с Дарьей Васильевной о хозяйских делах. Александр пропустил начало их беседы мимо ушей, но как только забрюзжал старик, поднял на него глаза.
- Дарья Васильевна, голубушка! Жена должна быть полностью повинной мужу, угождать ему во всём. А непокорная жена да будет… - Григорий Фёдорович всё же сдержался, но последнее непроизнесённое слово «бита» словно повисло в воздухе.
Александр перевёл взгляд на хозяйку дома.
Кажется, и ей речь будущего зятя пришлась не по душе. Она чуть поджала губы.
Григорий Фёдорович был уже в том возрасте, когда своё мнение не все считают нужным держать при себе. Вот временами и шокируют окружающих своей неприкрытой грубостью.
- Григорий Фёдорович, - Георгий Лукич отнял поднесённую было рюмку к губам, - вы уж слишком категоричны. Да и напугали, поди, моих дочерей. Они прекрасно понимают место женщины в семье, но...
- Вот и хорошо, если понимают. А то нынешняя молодёжь слишком дерзка.
Повило молчание.
Жених зачерпнул, наконец, румяный кусок пирога, сунул себе в рот. Георгий Лукич повертел запотевшую рюмку в руках, тоже опорожнил, потянулся за огурчиком. Тема, кажется, исчерпала себя.
Но нет. Екатерина нагнулась к Александру, тихо промолвила:
- Дикость какая-то. Жена, конечно, должна быть покорна мужу. Но дело это естественное, вследствие любви. Не так ли?
Александр промолчал. Он едва сдерживал гнев.
Гнев на жениха.
Муки ревности испытывать Александру ещё не приходилось, хотя он прекрасно понимал, что соперника возле себя никогда бы не потерпел. Но теперь другое.
Григорий Фёдорович – не соперник. Григорий Фёдорович – старый хрыч, громогласный, эгоистичный, глупый, требовательный, жестокий. Вспомнился паук, который ловит в свою паутину беззащитную муху и высасывает из неё жизненные соки. Так и этот. Как только новая жена войдёт в дом, то окажется полностью в его власти. И при одной мысли об этом, в душе у Александра всё переворачивалось.
Гнев на матушку.
Как Дарья Васильевна может быть такой жестокой к дочери? Неужели огромное состояние старика настолько затмило разум? Если же она помышляет о богатстве и свободе Анны в скором будущем, ведь Григорий Фёдорович в весьма почтенном возрасте, то тут она может сильно ошибаться.
