К барабанам впрягали кровников — массивных, бронированных кабанов, чьи бивни могли крошить породу, а ноги - таскать каменные платформы. Кровники не возражали. Кровники не возражали никогда. Они шли по кругу, сопя, и в слепой из настойчивости было что-то родственное самим тоорга.
Это была система, которая работала не потому, что кто-то её чинил, а потому, что никто её не ломал. Здесь не было перемен. Здесь было постоянство - густое, тяжёлое, как сама порода. Вагонетка ехала по тем же рельсам, что и сто лет назад. Печь горела тем же углём. Кирки стучали все тем же ритмом. Мир наверху мог рушиться, империи - падать, народы - вымирать. Здесь, на глубине двухсот метров, ничего не менялось. И тоорга хотели, чтобы так было всегда.
Бригадир копи Камм стояла у выхода из ствола и смотрела вниз.
Камм была существом особенным даже по тооргским меркам. Метр десять роста. Чуть больше двухсот килограммов веса. Ширина плеч такая, что были штреки, куда Камм могла войти только боком, оставляя на стенах свежие сколы. Каждый день, каждый вход, каждый скол. За двадцать лет работы её личные сколы образовали на камне узор, который Жилла из второго забоя называла "Камм-граффити".
Камм эти граффити не замечала. Важна лишь руда, что-то другое видеть не обязательно.
Серо-зеленая кожа был покрыта наростами - внутри твёрдыми, на концах маслянистыми, словно грибы. Наросты выделяли жидкость, которая защищала от токсичных и ядовитых веществ в глубоких забоях. Пахло это кисло и сладко, как мёд, который забыли в подвале. Тэльвары, однажды навестившие копь по торговым делам, бледнели от этого запаха. Впрочем, тоорга это не трогало. "Пахнет нормально, - отвечали они на вопрос, стоявший в глазах, - пахнет работой".
Бивни у Камм были загнуты вверх - сантиметров по пять, толстые, желтоватые, с продольными бороздками от многолетнего использования. Ими тоорга не дрались (хотя и могли). Ими они ковыряла стыки между пластами, проверяя породу на плотность. Тук-тук бивнем - и Камм уже знала: здесь копать дальше, здесь поворачивать, здесь - остановка.
Четыре пальца на каждой руке. Короткие, толстые, с широкими чёрными когтями, похожими на лопаты. Когда Камм складывала руки, это выглядело так, будто шесть совков решили устроить собрание.
Глаза - глубокие, красноватые, прикрытые третьим полупрозрачным веком, которое почти никогда не убиралось. Из-за этого взгляд казался мутным и сонным. Что было обманчиво. Камм видела плохо - да, дальше метра всё расплывалось, — но зато чувствовала вибрации через подошвы босых ступней так, что могла определить, где в трёхстах метрах под ней кто уронил кирку.
Сейчас она чуяла ритм. Двести кирок. Один точный такт. Хорошо.
У главной печи, которая не гаснет никогда, сидел старый Гробб и жевал гриб. Гробб был стар даже по тооргским меркам - ему было за восемьдесят, что при средней тооргской продолжительности жизни в шестьдесят лет делало его чем-то вроде легенды. Бивни у Гробба стёрлись почти до корней. Кожа из серо-зелёной стала серо-коричневой, будто старый кирпич. Два сердца стучали не в такт - первое чуть опережало второе, и это создавало слабый, неровный гул в его грудной клетке, который другие тоорга слышали, если стояли рядом. Этот гул означал: "Я не умер. Я здесь. Меня ещё рано списывать".
Гробб жевал гриб методично, как жернов мелет зерно. Светящийся гриб — бледно-зелёный, мясистый, был одновременно едой и источником витаминов. Когда Гробб жевал, уголки его рта светились зеленоватым светом. Это выглядело жутко. Но это было нормально.
Рядом с печью, свернувшись клубком на тёплом камне, лежал слепыш - толстый, розовый, похожий на огромного новорождённого крота. Маленькое рыло подрагивало во сне. Слепыш чуял грибы даже сквозь стены. Когда где-то в шахте появлялась грибная колония, слепыш начинал хрюкать и тыкаться носом в стену, указывая направление. Тоорга следовали за ним, как моряки - за компасом.
А когда слепыш начинал визжать - тоорга бежали. Визг означал газ. Газ означал взрыв.
Сейчас слепыш спал. Значит, все хорошо.
Из бокового штрека вылез детёныш. Сын Камм, которого звали Тукк.
Почему Тукк? Да потому что, рожая в заборе, мать смотрела на кирку.
А кирка на тогге (так назывался тоооргский язык) значит "тукк".
Тукк был маленьким - килограммов под сорок. Бивни толком ещё не проклюнулись, торчали из нижней десны двумя небольшими пеньками, которые он по утрам проверял языком, надеясь, что те подросли. Кожа была слишком гладкая, без наростов. По тооргским стандартам голая. "Дозреет, - считала Камм, - наросты придут. Ко всем приходят".
Но Тукк дозревать не спешил. И это было его главной особенностью. Вернее, их было две.
Первая. Тукк задавал вопросы. Много. Всегда. С утра до отбоя. "Почему камень серый? Почему гриб светится? Почему у Гробба сердца бьются не в такт? Почему мы копаем вниз, а не вбок? Почему сверху небо?"
Взрослые не пугали его за это. Тоорга вообще не пугали детей (зачем пугать того, кого можно загрузить работой?). Они просто не понимали. Такие вопросы как круглые камни - интересно, но бесполезно. "Камень серый, потому что камень. Гриб светится, потому что гриб. Небо сверху, потому что сверху. Иди копай".
Тукк копал. Но продолжал спрашивать.
Вторая особенность. Тукк дружил с чертятами.
Чертята - это тиккаи. Так тоорга их называли (тиккаи не обижались - они обижались только когда их не замечали, а тоорга замечали - если живёшь в подземелье, ты должен все замечать).
В стенах копи Стукка, в щелях между камнями, жили три тиккайских семьи. Они носили яркие курточки с десятками внутренних, внешних карманов и вечно что-то записывали в свои мелкие блокноты.
Тукк их однажды заметил. Заговорил.
Поначалу тиккаи не поняли. Потом удивились.
Потом стали рассказывать.
От них Тукк узнал столько многого - то, что для тоорга знать вовсе не обязательно. Узнал, что за шахтой есть мир. Огромный. С горами (ну, горы он знал - изнутри). С озёрами (это было загадочно). С существами, которые летают (это было подозрительно). С существами, которые говорят так много, что от них болят уши (это было отвратительно). С существами, которые мурлычат по ночам (это было смешно).
Чертята рассказали ему о тринадцати народах. О Тракте. О мосте. О крови, которая горит.
Тукк слушал, раскрыв свой рот (буквально - рот тоорга открывается широко, и в нём видны тридцать два зуба, плоские, мощные, как жернова).
Он выучил ахтарр - общий язык, недели за три. Что было не удивительно. Тиккаи - идеальные учителя, терпеливые, педантичные и готовые повторять одно слово четыреста раз, пока ученик не запомнит. Он даже знал несколько фраз на языке ваоррагов, ворре, в котором слова звучали как рык. Чертята ему объяснили: "Ворр - язык тех, кто приходит за солью".
Тукк не рассказывал взрослым. Не потому что скрывал. Потому что он знал - они не поймут. "Зачем нам чужой язык? - сказала бы Камм, - мы говорим на тогге. Камень нас понимает. Этого достаточно».
Сегодня Тукк вылез из штрека с круглым камнем в руках. Камень был гладкий, обкатанный подземным ручьём. Идеально круглый. Тукк нёс его, как величайшую драгоценность.
- Камм, - сказал матери Тукк, - Камм. Посмотри. Он катится. Ровно. Без кирки.
Камм посмотрела.
- Камень, - сказала она.
- Не просто камень. Если взять два таких камня, соединить крепкой палкой, и закрепить на ней что-то тяжёлое - оно поедет. Само. Понимаешь?
Гробб, не переставая жевать свой гриб, произнес:
- Колесо.
- Это не колесо. Это круглый камень, который...
- Колесо, - повторил Гробб, - его изобретали уже раз десять, а может, двенадцать. Жилла изобретала. Стукк Младший изобретал. Мой дед. Каждое поколение кто-нибудь да находит круглый камень и думает, что изобрёл будущее.
- И что потом?
- Ничего. Нести - быстрее. Копать - ещё быстрее. Колесо - лишнее.
- Но если поставить камень, другой камень, соединить их палкой...
- Тукк, - позвала его Камм.
- Да?
- Иди копай. Камень положи у входа. Рядом с остальными.
Тукк посмотрел на камень. На Камм. На Гробба. Вздохнул.
Пошёл к выходу.
- Когда-нибудь, - прошептал он камню, прежде чем положить, - когда-нибудь ты покатишься.
Камень молчал. Камни всегда молчат. Именно поэтому тоорга им доверяют.
У входа в копь стояла Смотрящая — старая Жилла (не та, что изобрела колесо, другая - у тоорга было мало имён и очень много Жилл). Её работой было стоять у входа и наблюдать. Точнее - чувствовать. Глаза у тоорга вдали видели плохо. Но ступни - те знали всё. Ступни Жиллы, широкие, мозолистые, приросшие к камню, как корни, чувствовали каждый шаг в радиусе полукилометра.
Сейчас ступни сказали - кто-то идёт. Большой. Тяжёлый. На четырёх опорах, на двух. Переключается. Шаг мягкий и осторожный. Не бежит, не крадётся - идёт. Но так, как ходят те, кто борется с желанием побежать.
- Мохнатый, - сказала Жилла.
Из штрека высунулась голова Гробба. Рот весь зелёный в остатках лакомства. Рот продолжал жевать.
- Какой? - спросил рот.
- Большой. Один. Идёт медленно. Руки пустые.
- Значит, не охота. Значит, разговор.
Годова втянулась обратно.
Через минуту Гробб вышел наружу.
За ним вышла Камм. Для этого ей пришлось протиснуться через проём, оставив два свежих скола.
Она посмотрела на Гробба. Гробб посмотрел на Камм.
- Надо говорить, — сказала Камм.
- На чём?
- На ахтарре. На чём ещё? Мохнатые не знают тогга. Мы не знаем ихнего рыка.
Гробб скривился. Его бивни - то, что от них осталось, чуть скрежетнули.
- Я не помню ахтарр.
- Я помню, - задумалась Камм, - немного. Когда торговалась с длинным за зерно, сказала "цена хорошая". Он понял "хочу ударить". И убежал. Зерно осталось.
- Ну вот, - сказал Гробб, - Значит, ты помнишь.
- Я помню неправильно.
- Это лучше, чем ничего.
- Где же чертята? - бригадир повернула голову. Вначале вправо. Потом влево. Посмотрела назад. Чертята бы были кстати. Те знали все языки понемногу. Те бы договорились, - когда нужно, они разбегаются.
Гробб ничего не ответил. Гробб продолжал жевать.
Мохнатый стоял у входа.
Ссутулившись и согнувшись в коленях. Поза "я с миром". Камм это знала. Язык тела понять было проще.
Хотя, возможно, и тут она знала неправильно. Возможно, мохнатый устал.
Ваорраг был высоким - две Камм, если поставить одну на другую. Тёмно-бурая шерсть, местами свалявшаяся. Грива стояла, но как-то лениво - скорей не от злости, от ветра. Морда вытянутая, с мощными челюстями. Из пасти торчали клыки, будто бивни у тоорга. Нос шевелился, словно отдельное существо. Глаза, как у всех ваоррагов, янтарные. Яркие. Внимательные. Но при этом прищуренные. Когда ваорраг поворачивал голову, он делал это всем корпусом. Когда говорил - негромко, размерено, как будто каждое слово нужно было ещё подержать, попробовать - и только потом сказать.
Все для того, чтобы в нем не проснулось то древнее, дикое, то, за что ваоррагов боялись все. Все остальные двенадцать народов.
Ещё был скрежет, когда ваорраг прикасался к камню, и этот скрежет всегда раздражал - любого, не только тоорга. Когти, чёрные, длинные, невтяжные ритмично скребли по камню. Тихий и мерзкий скрежет.
Камм стиснула зубы.
- Ка-тарр, - сказала она. Что должно было значить "привет". Или "добро пожаловать". А, может быть, что-то третье.
Ваорраг посмотрел на неё. Моргнул. Медленно - ваоораги моргают медленно.
- Ка-тарр, - повторил он за Камм, - тии ваа-но?
Тоорга не поняла. Камм знала "тии" - это "ты". И "ваа-но" - это... что-то. Что-то связанное с едой? Или с погодой? С камнем?
- Ваа-но, — повторила она, на всякий случай.
Ваорраг оживился.
- Ваа-но тии-ка рэхх? - спросил он.
Камм почувствовала, как оба её сердца начинают стучать вразнобой.
- Рэхх, - сказала она, надеясь, что это ответ. Подходящий.
Ваорраг нахмурился. Когти стали скрести чуть быстрее. Он наклонил свою голову и произнёс, медленно, выдавая каждое слово отдельно:
- Тии. Ваа-но. Ка-рэхх. Грру-тааль?
Тоорга моргнула. Своим третьим веком.
- Грру? - переспросила она. — Как... громм? Камень? Ты спрашиваешь про камень?
- Грру-тааль! — повторил ваорраг, и в его голосе проскользнуло рычание. Он тут же сглотнул, как проглатывают горячий уголь. Его глаза на секунду сделались темными.
Он задышал. Ровно. Считая вдохи.
Потом оторвал свою руку от камня и положил на грудь.
Камм стояла. Ждала.
Пришедший молчал.
Беседа зашла в тупик.
- Нужен кто-то, кто понимает ахтарр, - Камм встала у входа, - мохнатый говорит на ахтарре. Я говорю на ахтарре. Мы оба не понимаем друг друга. Нужны Чертят.
- Чертят в копи нет, - Гробб развел свои руки, - ушли по делам. Обещали вернуться. Через неделю.
- Через неделю мохнатый сожрёт всё вокруг. Он нервный. Скребёт когтями.
- А Тукк? - сказала вдруг Жилла.
Камм повернулась.
- Тукк?
- Он дружит с чертятами. И говорит на ахтарре. Кажется. Я слышала, что-то бормочет. Думала - молится. А оказалось, общался с чертятами.
Камм посмотрела на Гробба. Гробб посмотрел на Камм.
- Ребёнок, - ответил Гробб.
- Ребенок, который знает Ахтарру, - поправила Жилла, - других у нас нет.
- Тукк! — крикнула Ками.
Из ствола, снизу, донёсся тоненький голос:
- Что?
- Поднимись. Быстро. У нас мохнатый. Нужен ахтарр.
Повисла пауза. Потом послышался топот. Быстрый и лёгкий. Тукк поднимался по лестнице, со скоростью, с которой тоорга обычно не поднимаются. Обычно тоорга поднимались как камнепад в обратную сторону - тяжело, медленно, неотвратимо. Тукк же взлетел.
Он появился наверху с горящими глазами. Его маленькие красные глазки (обычно сонные, как у всех тоорга) были распахнуты так, что третьего века не было.
- Мохнатый? — выдохнул Тукк, - где мохнатый?
- Тукк, - Камм положила руку на голову сына (рука накрыла голову полностью, как крышка кастрюлю), — спокойно. Тебе нужно поговорить. Мы с ним не можем друг друга понять. Ты знаешь ахтарр. Он знает ахтарр. Может быть, вместе поймёте.
- Я знаю и ворр! - выпалил Тукк, - чертята меня научили. Немного. "Грраах" значит "здравствуй" "Тааркх-ваа" - "я пришёл с миром". "Муурш-ка" - "где еда?"
- Последнее - не говори, -строго напутствовал Гробб, - мохнатые обижаются, если кто-то при них говорит про еду.
Тукк кивнул. Его маленькие бивни-пеньки торчали как свечки, и казалось, что он улыбается. Тоорга не улыбались. Но Тукк - Тукк был особенным.
Вышли вдвоём. Камм - впереди, широкая, квадратная, непробиваемая. Тукк - сзади, маленький, тощий, с глазами, в которых горел огонь, который тоорга не знают.
Ваорраг поднял голову. Нос шевельнулся. Он принюхался к Тукку. Детёныш. Запах грибов с молоком. Не опасен.
- Гррааха, - почти крикнул Тукк.
Глаза ваоорага расширились. Маленький тоорга, ростом ему по колено, только что поприветствовал на ворре. Его родном языке. На языке, который тоорга знать не должны.
- Гррааха, - сказал ваорраг. Медленно. Осторожно. Его голос стал тише и ниже - так ваорраги разговаривают с детёнышами.
- Тааркх-ваа? - спросил Тукк, - Ты пришёл с миром?
- Тааркх-ваа, - кивнул ваорраг. И добавил на ворре, медленно, проверяя каждое слово, - я - Хааги. Стая Чёрной Гривы. Пришёл... - пауза, - говорить.
Тукк повернулся к Камм:
- Его зовут Хааги. Стая Чёрной Гривы. Это наши. Те, что берут соль.
Это была система, которая работала не потому, что кто-то её чинил, а потому, что никто её не ломал. Здесь не было перемен. Здесь было постоянство - густое, тяжёлое, как сама порода. Вагонетка ехала по тем же рельсам, что и сто лет назад. Печь горела тем же углём. Кирки стучали все тем же ритмом. Мир наверху мог рушиться, империи - падать, народы - вымирать. Здесь, на глубине двухсот метров, ничего не менялось. И тоорга хотели, чтобы так было всегда.
Бригадир копи Камм стояла у выхода из ствола и смотрела вниз.
Камм была существом особенным даже по тооргским меркам. Метр десять роста. Чуть больше двухсот килограммов веса. Ширина плеч такая, что были штреки, куда Камм могла войти только боком, оставляя на стенах свежие сколы. Каждый день, каждый вход, каждый скол. За двадцать лет работы её личные сколы образовали на камне узор, который Жилла из второго забоя называла "Камм-граффити".
Камм эти граффити не замечала. Важна лишь руда, что-то другое видеть не обязательно.
Серо-зеленая кожа был покрыта наростами - внутри твёрдыми, на концах маслянистыми, словно грибы. Наросты выделяли жидкость, которая защищала от токсичных и ядовитых веществ в глубоких забоях. Пахло это кисло и сладко, как мёд, который забыли в подвале. Тэльвары, однажды навестившие копь по торговым делам, бледнели от этого запаха. Впрочем, тоорга это не трогало. "Пахнет нормально, - отвечали они на вопрос, стоявший в глазах, - пахнет работой".
Бивни у Камм были загнуты вверх - сантиметров по пять, толстые, желтоватые, с продольными бороздками от многолетнего использования. Ими тоорга не дрались (хотя и могли). Ими они ковыряла стыки между пластами, проверяя породу на плотность. Тук-тук бивнем - и Камм уже знала: здесь копать дальше, здесь поворачивать, здесь - остановка.
Четыре пальца на каждой руке. Короткие, толстые, с широкими чёрными когтями, похожими на лопаты. Когда Камм складывала руки, это выглядело так, будто шесть совков решили устроить собрание.
Глаза - глубокие, красноватые, прикрытые третьим полупрозрачным веком, которое почти никогда не убиралось. Из-за этого взгляд казался мутным и сонным. Что было обманчиво. Камм видела плохо - да, дальше метра всё расплывалось, — но зато чувствовала вибрации через подошвы босых ступней так, что могла определить, где в трёхстах метрах под ней кто уронил кирку.
Сейчас она чуяла ритм. Двести кирок. Один точный такт. Хорошо.
У главной печи, которая не гаснет никогда, сидел старый Гробб и жевал гриб. Гробб был стар даже по тооргским меркам - ему было за восемьдесят, что при средней тооргской продолжительности жизни в шестьдесят лет делало его чем-то вроде легенды. Бивни у Гробба стёрлись почти до корней. Кожа из серо-зелёной стала серо-коричневой, будто старый кирпич. Два сердца стучали не в такт - первое чуть опережало второе, и это создавало слабый, неровный гул в его грудной клетке, который другие тоорга слышали, если стояли рядом. Этот гул означал: "Я не умер. Я здесь. Меня ещё рано списывать".
Гробб жевал гриб методично, как жернов мелет зерно. Светящийся гриб — бледно-зелёный, мясистый, был одновременно едой и источником витаминов. Когда Гробб жевал, уголки его рта светились зеленоватым светом. Это выглядело жутко. Но это было нормально.
Рядом с печью, свернувшись клубком на тёплом камне, лежал слепыш - толстый, розовый, похожий на огромного новорождённого крота. Маленькое рыло подрагивало во сне. Слепыш чуял грибы даже сквозь стены. Когда где-то в шахте появлялась грибная колония, слепыш начинал хрюкать и тыкаться носом в стену, указывая направление. Тоорга следовали за ним, как моряки - за компасом.
А когда слепыш начинал визжать - тоорга бежали. Визг означал газ. Газ означал взрыв.
Сейчас слепыш спал. Значит, все хорошо.
Из бокового штрека вылез детёныш. Сын Камм, которого звали Тукк.
Почему Тукк? Да потому что, рожая в заборе, мать смотрела на кирку.
А кирка на тогге (так назывался тоооргский язык) значит "тукк".
Тукк был маленьким - килограммов под сорок. Бивни толком ещё не проклюнулись, торчали из нижней десны двумя небольшими пеньками, которые он по утрам проверял языком, надеясь, что те подросли. Кожа была слишком гладкая, без наростов. По тооргским стандартам голая. "Дозреет, - считала Камм, - наросты придут. Ко всем приходят".
Но Тукк дозревать не спешил. И это было его главной особенностью. Вернее, их было две.
Первая. Тукк задавал вопросы. Много. Всегда. С утра до отбоя. "Почему камень серый? Почему гриб светится? Почему у Гробба сердца бьются не в такт? Почему мы копаем вниз, а не вбок? Почему сверху небо?"
Взрослые не пугали его за это. Тоорга вообще не пугали детей (зачем пугать того, кого можно загрузить работой?). Они просто не понимали. Такие вопросы как круглые камни - интересно, но бесполезно. "Камень серый, потому что камень. Гриб светится, потому что гриб. Небо сверху, потому что сверху. Иди копай".
Тукк копал. Но продолжал спрашивать.
Вторая особенность. Тукк дружил с чертятами.
Чертята - это тиккаи. Так тоорга их называли (тиккаи не обижались - они обижались только когда их не замечали, а тоорга замечали - если живёшь в подземелье, ты должен все замечать).
В стенах копи Стукка, в щелях между камнями, жили три тиккайских семьи. Они носили яркие курточки с десятками внутренних, внешних карманов и вечно что-то записывали в свои мелкие блокноты.
Тукк их однажды заметил. Заговорил.
Поначалу тиккаи не поняли. Потом удивились.
Потом стали рассказывать.
От них Тукк узнал столько многого - то, что для тоорга знать вовсе не обязательно. Узнал, что за шахтой есть мир. Огромный. С горами (ну, горы он знал - изнутри). С озёрами (это было загадочно). С существами, которые летают (это было подозрительно). С существами, которые говорят так много, что от них болят уши (это было отвратительно). С существами, которые мурлычат по ночам (это было смешно).
Чертята рассказали ему о тринадцати народах. О Тракте. О мосте. О крови, которая горит.
Тукк слушал, раскрыв свой рот (буквально - рот тоорга открывается широко, и в нём видны тридцать два зуба, плоские, мощные, как жернова).
Он выучил ахтарр - общий язык, недели за три. Что было не удивительно. Тиккаи - идеальные учителя, терпеливые, педантичные и готовые повторять одно слово четыреста раз, пока ученик не запомнит. Он даже знал несколько фраз на языке ваоррагов, ворре, в котором слова звучали как рык. Чертята ему объяснили: "Ворр - язык тех, кто приходит за солью".
Тукк не рассказывал взрослым. Не потому что скрывал. Потому что он знал - они не поймут. "Зачем нам чужой язык? - сказала бы Камм, - мы говорим на тогге. Камень нас понимает. Этого достаточно».
Сегодня Тукк вылез из штрека с круглым камнем в руках. Камень был гладкий, обкатанный подземным ручьём. Идеально круглый. Тукк нёс его, как величайшую драгоценность.
- Камм, - сказал матери Тукк, - Камм. Посмотри. Он катится. Ровно. Без кирки.
Камм посмотрела.
- Камень, - сказала она.
- Не просто камень. Если взять два таких камня, соединить крепкой палкой, и закрепить на ней что-то тяжёлое - оно поедет. Само. Понимаешь?
Гробб, не переставая жевать свой гриб, произнес:
- Колесо.
- Это не колесо. Это круглый камень, который...
- Колесо, - повторил Гробб, - его изобретали уже раз десять, а может, двенадцать. Жилла изобретала. Стукк Младший изобретал. Мой дед. Каждое поколение кто-нибудь да находит круглый камень и думает, что изобрёл будущее.
- И что потом?
- Ничего. Нести - быстрее. Копать - ещё быстрее. Колесо - лишнее.
- Но если поставить камень, другой камень, соединить их палкой...
- Тукк, - позвала его Камм.
- Да?
- Иди копай. Камень положи у входа. Рядом с остальными.
Тукк посмотрел на камень. На Камм. На Гробба. Вздохнул.
Пошёл к выходу.
- Когда-нибудь, - прошептал он камню, прежде чем положить, - когда-нибудь ты покатишься.
Камень молчал. Камни всегда молчат. Именно поэтому тоорга им доверяют.
У входа в копь стояла Смотрящая — старая Жилла (не та, что изобрела колесо, другая - у тоорга было мало имён и очень много Жилл). Её работой было стоять у входа и наблюдать. Точнее - чувствовать. Глаза у тоорга вдали видели плохо. Но ступни - те знали всё. Ступни Жиллы, широкие, мозолистые, приросшие к камню, как корни, чувствовали каждый шаг в радиусе полукилометра.
Сейчас ступни сказали - кто-то идёт. Большой. Тяжёлый. На четырёх опорах, на двух. Переключается. Шаг мягкий и осторожный. Не бежит, не крадётся - идёт. Но так, как ходят те, кто борется с желанием побежать.
- Мохнатый, - сказала Жилла.
Из штрека высунулась голова Гробба. Рот весь зелёный в остатках лакомства. Рот продолжал жевать.
- Какой? - спросил рот.
- Большой. Один. Идёт медленно. Руки пустые.
- Значит, не охота. Значит, разговор.
Годова втянулась обратно.
Через минуту Гробб вышел наружу.
За ним вышла Камм. Для этого ей пришлось протиснуться через проём, оставив два свежих скола.
Она посмотрела на Гробба. Гробб посмотрел на Камм.
- Надо говорить, — сказала Камм.
- На чём?
- На ахтарре. На чём ещё? Мохнатые не знают тогга. Мы не знаем ихнего рыка.
Гробб скривился. Его бивни - то, что от них осталось, чуть скрежетнули.
- Я не помню ахтарр.
- Я помню, - задумалась Камм, - немного. Когда торговалась с длинным за зерно, сказала "цена хорошая". Он понял "хочу ударить". И убежал. Зерно осталось.
- Ну вот, - сказал Гробб, - Значит, ты помнишь.
- Я помню неправильно.
- Это лучше, чем ничего.
- Где же чертята? - бригадир повернула голову. Вначале вправо. Потом влево. Посмотрела назад. Чертята бы были кстати. Те знали все языки понемногу. Те бы договорились, - когда нужно, они разбегаются.
Гробб ничего не ответил. Гробб продолжал жевать.
Мохнатый стоял у входа.
Ссутулившись и согнувшись в коленях. Поза "я с миром". Камм это знала. Язык тела понять было проще.
Хотя, возможно, и тут она знала неправильно. Возможно, мохнатый устал.
Ваорраг был высоким - две Камм, если поставить одну на другую. Тёмно-бурая шерсть, местами свалявшаяся. Грива стояла, но как-то лениво - скорей не от злости, от ветра. Морда вытянутая, с мощными челюстями. Из пасти торчали клыки, будто бивни у тоорга. Нос шевелился, словно отдельное существо. Глаза, как у всех ваоррагов, янтарные. Яркие. Внимательные. Но при этом прищуренные. Когда ваорраг поворачивал голову, он делал это всем корпусом. Когда говорил - негромко, размерено, как будто каждое слово нужно было ещё подержать, попробовать - и только потом сказать.
Все для того, чтобы в нем не проснулось то древнее, дикое, то, за что ваоррагов боялись все. Все остальные двенадцать народов.
Ещё был скрежет, когда ваорраг прикасался к камню, и этот скрежет всегда раздражал - любого, не только тоорга. Когти, чёрные, длинные, невтяжные ритмично скребли по камню. Тихий и мерзкий скрежет.
Камм стиснула зубы.
- Ка-тарр, - сказала она. Что должно было значить "привет". Или "добро пожаловать". А, может быть, что-то третье.
Ваорраг посмотрел на неё. Моргнул. Медленно - ваоораги моргают медленно.
- Ка-тарр, - повторил он за Камм, - тии ваа-но?
Тоорга не поняла. Камм знала "тии" - это "ты". И "ваа-но" - это... что-то. Что-то связанное с едой? Или с погодой? С камнем?
- Ваа-но, — повторила она, на всякий случай.
Ваорраг оживился.
- Ваа-но тии-ка рэхх? - спросил он.
Камм почувствовала, как оба её сердца начинают стучать вразнобой.
- Рэхх, - сказала она, надеясь, что это ответ. Подходящий.
Ваорраг нахмурился. Когти стали скрести чуть быстрее. Он наклонил свою голову и произнёс, медленно, выдавая каждое слово отдельно:
- Тии. Ваа-но. Ка-рэхх. Грру-тааль?
Тоорга моргнула. Своим третьим веком.
- Грру? - переспросила она. — Как... громм? Камень? Ты спрашиваешь про камень?
- Грру-тааль! — повторил ваорраг, и в его голосе проскользнуло рычание. Он тут же сглотнул, как проглатывают горячий уголь. Его глаза на секунду сделались темными.
Он задышал. Ровно. Считая вдохи.
Потом оторвал свою руку от камня и положил на грудь.
Камм стояла. Ждала.
Пришедший молчал.
Беседа зашла в тупик.
- Нужен кто-то, кто понимает ахтарр, - Камм встала у входа, - мохнатый говорит на ахтарре. Я говорю на ахтарре. Мы оба не понимаем друг друга. Нужны Чертят.
- Чертят в копи нет, - Гробб развел свои руки, - ушли по делам. Обещали вернуться. Через неделю.
- Через неделю мохнатый сожрёт всё вокруг. Он нервный. Скребёт когтями.
- А Тукк? - сказала вдруг Жилла.
Камм повернулась.
- Тукк?
- Он дружит с чертятами. И говорит на ахтарре. Кажется. Я слышала, что-то бормочет. Думала - молится. А оказалось, общался с чертятами.
Камм посмотрела на Гробба. Гробб посмотрел на Камм.
- Ребёнок, - ответил Гробб.
- Ребенок, который знает Ахтарру, - поправила Жилла, - других у нас нет.
- Тукк! — крикнула Ками.
Из ствола, снизу, донёсся тоненький голос:
- Что?
- Поднимись. Быстро. У нас мохнатый. Нужен ахтарр.
Повисла пауза. Потом послышался топот. Быстрый и лёгкий. Тукк поднимался по лестнице, со скоростью, с которой тоорга обычно не поднимаются. Обычно тоорга поднимались как камнепад в обратную сторону - тяжело, медленно, неотвратимо. Тукк же взлетел.
Он появился наверху с горящими глазами. Его маленькие красные глазки (обычно сонные, как у всех тоорга) были распахнуты так, что третьего века не было.
- Мохнатый? — выдохнул Тукк, - где мохнатый?
- Тукк, - Камм положила руку на голову сына (рука накрыла голову полностью, как крышка кастрюлю), — спокойно. Тебе нужно поговорить. Мы с ним не можем друг друга понять. Ты знаешь ахтарр. Он знает ахтарр. Может быть, вместе поймёте.
- Я знаю и ворр! - выпалил Тукк, - чертята меня научили. Немного. "Грраах" значит "здравствуй" "Тааркх-ваа" - "я пришёл с миром". "Муурш-ка" - "где еда?"
- Последнее - не говори, -строго напутствовал Гробб, - мохнатые обижаются, если кто-то при них говорит про еду.
Тукк кивнул. Его маленькие бивни-пеньки торчали как свечки, и казалось, что он улыбается. Тоорга не улыбались. Но Тукк - Тукк был особенным.
Вышли вдвоём. Камм - впереди, широкая, квадратная, непробиваемая. Тукк - сзади, маленький, тощий, с глазами, в которых горел огонь, который тоорга не знают.
Ваорраг поднял голову. Нос шевельнулся. Он принюхался к Тукку. Детёныш. Запах грибов с молоком. Не опасен.
- Гррааха, - почти крикнул Тукк.
Глаза ваоорага расширились. Маленький тоорга, ростом ему по колено, только что поприветствовал на ворре. Его родном языке. На языке, который тоорга знать не должны.
- Гррааха, - сказал ваорраг. Медленно. Осторожно. Его голос стал тише и ниже - так ваорраги разговаривают с детёнышами.
- Тааркх-ваа? - спросил Тукк, - Ты пришёл с миром?
- Тааркх-ваа, - кивнул ваорраг. И добавил на ворре, медленно, проверяя каждое слово, - я - Хааги. Стая Чёрной Гривы. Пришёл... - пауза, - говорить.
Тукк повернулся к Камм:
- Его зовут Хааги. Стая Чёрной Гривы. Это наши. Те, что берут соль.
