- Ты это красиво сказал, - похвалил пожилой.
Канна слушала, не шевелясь. Ей вдруг показалось, что она сама - та самая Птица, а этот старик - Великан. Пустота, что так часто ее заполняла, наполнилась - чем-то золотистым и чем-то спокойным.
Время пролетело незаметно.
Когда солнце начало клониться к горизонту, пожилой мужчина мягко оперся руками о колени и поднялся.
- Нам пора, - сказал он, - спасибо. Спасибо, Канна, что уделила нам время. Было очень приятно с тобой познакомиться. Лично.
Девушка встала.
Пожилой мужчина протянул на прощание руку. Канна, немного смутившись, вложила в нее ладошку.
В этот момент произошло единственное неловкое движение за всю встречу. Мужчина чуть подался вперед, и острая грань его металлической запонки на манжете случайно чиркнула по тонкой, нежной коже запястья девушки.
- Ох, Канна, простите, - мужчина отдернул руку.
На запястье выступила крошечная, бисерная капелька крови.
И тут он стал действовать с удивительной, почти неестественной скоростью.
В ту же секунду в его другой руке оказался белоснежный платок. Мужчина быстрым, стирающим движением промокнул ранку, на мгновение плотно прижав ткань к коже.
- Моя неловкость, - сказал он с неподдельным сожалением, убирая платок в карман.
Канна посмотрела на запястье.
Ранки почти не было видно, только легкая царапина. Крови не осталось совсем.
- Ничего страшного, — она покачала головой, искренне не желая, чтобы такой приятный собеседник расстраивался из-за пустяка, - мне не больно.
Они уже стояли в дверях, когда девушка тихо спросила:
- А кто вы? Вы принесли коробку мамы и папы.
Пожилой мужчина остановился.
Он обернулся, и в его глубоких глазах на секунду промелькнуло что-то огромное, древнее и уставшее.
Но он тут же спрятал это за мягкой, теплой улыбкой.
- Скажем так, Канна... мы знали твоих родителей. Не приемных, а настоящих, - он говорил медленно, подбирая слова. — Это были хорошие люди. Очень хорошие. И они очень тебя любили. А мы... Скажем так - мы просто хотели убедиться, что тебе хорошо. Что ты в безопасности.
Мужчина кивнул на прощание.
Молодой спутник приветливо помахал.
Канна осталась стоять в комнате встреч.
На столике лежала жестяная коробка с маргаритками.
Девушка подошла, провела пальцем по выцветшему рисунку.
На душе было удивительно тихо. И смутно. И тихо, и смутно.
По тропинке шли двое обычных с виду прохожих. Один пожилой, другой молодой. Шли и молчали.
- Я думаю, - сказал наконец молодой, - что это жестоко. Вырвать ее из этого мира, и бросить. Туда. Она же такая чувствительная.
- Конечно, мой друг, - вздохнул пожилой, - конечно жестоко.
- Но мы не имеем права ее забирать, - молодой будто вспыхнул, что так не вязалось с образом тихого и спокойного человека.
- Других не осталось.
- Надеюсь, она не окажется тем, кого мы искали.
- Надейся - окажется. Потому что иначе все плохо, - глаза говорившего сузились, - один народ уничтожен. Целый народ. Другой на грани безумства. Тысячи обезумевших монстров, которые рвут свои цепи.
- Я знаю, Учитель, - молодой сказал это резко, что тоже никак не вязалось с образом, - Но она не способна повелевать. Она не способна к жестокости. Обуздать эти тысячи монстров, как Вы говорите. Но там еще тысячи негодяев, которые будут обманывать. Льстить и обманывать. Она не способна ко лжи.
- Кто знает, к чему мы способны, - Учитель остановился у черной, неприметной машины, стоявшей в тени ветвистого дерева, - ты прав только в том, что мы не имеем права ее забирать. Против воли. Не то что там не имеем - не можем. Волю древнего рода сломать невозможно, - учитель открыл свою дверь и задумался, - мы все объясним. Она выберет.
- Но может она решать?
- Может. Большая девочка.
- И все-таки я хочу, чтобы это была не она. Будем искать. И найдем. Другую. Другого.
- Нет, не найдем. Не найдем...
Спутники сели в машину.
Старик достал белоснежный платок, на котором так ярко и вызывающе застыла капелька крови.
- Проверим, - сказал он со вздохом.
Молодой не ответил. Он просто отвел глаза.
Старик достал зажигалку и начал смотреть на пламя.
Потом приблизил к платку, самый кончик.
Материя вспыхнула.
Пламя съедало платок, и приближалось к той точке, которая ярко мерцала в центре.
Все ближе и ближе.
Пока не приблизилось.
И тут произошло удивительное.
Пламя рвануло вверх, вспыхнуло яркими искрами, так, будто в центре была не кровь. Не кровь. И даже не порох.
Учитель дрожащей рукой держал это пламя. Не замечая, что как жжет его руку.
Как будто не чувствуя боль.
Не мигая. Смотрел на огонь.
Платок догорел.
Старик опустил свою голову и глянул на пепел, посыпавший ноги.
- Ну все. Мы нашли, Лигано. Ты представляешь? Нашли.
Лигано смотрел на учителя. На обожженную руку. На то пятно, что оставило пламя на потолке. На пепел, как будто бы серый, но нет. Серебрянный.
- Последяя в роде Ааргхо, - продолжил Учитель, - И если выживет - выживет род. А, значит, и вся Ахтарра.
В Уголке душевного равновесия в комнате Канны на подоконнике появилась фигурка. Из шишек. Большая гора и птица на самой вершине.
Канна смотрела на эту фигурку.
И думала...
3.
В Уголок пришла осень. Не календарная - календарь здесь мало кого интересовал. Настоящая. Та, которую знаешь по запаху.
Воздух стал гуще, слаще, с привкусом прелых листьев. Деревья меняли цвет, но делали это медленно, будто стесняясь.
Канна любила осень.
Лето, зиму и весну Канна любила тоже. Но осень - особенно.
Осень была стыдлива.
Она приходила медленно. Она добавляла красок, но - постепенно и ненавязчиво.
В то утро случились события. Три.
Томас, что жил по соседству и двадцать лет рисовал один и тот же пейзаж - гору, озеро, облако - нарисовал лодку. Маленькую, кривобокую, с одним веслом.
Повариха Ми, которой он первым показал свой рисунок, всплеснула руками:
- Томас, красиво! Кто в лодке?
- Пока никого. Место свободно.
Канна услышала это на кухне, когда пришла помогать. На кухне было приятно и безопасно. Пахло корицей и луком. А это, по мнению Ми, был самый божественный запах.
За окном кухни виднелся сад, где Герда - высокая, молчаливая женщина, которая разговаривала только с растениями - поливала розы и что-то нашёптывала. Герда считала, что розы её понимают.
Канна была согласна.
Второе событие.
Оскар, который жил рядом с Наесом, собирал пуговицы. В его коллекции было несколько тысяч, рассортированных по цвету, размеру, количеству дырочек и настроению. Да, у пуговиц, по мнению Оскара, было свое настроение. Перламутровая от старого пальто оказалась "задумчивой". Красная с детской рубашки была "хулиганкой". А маленькая деревянная, с трещинкой, была одной из самых любимых. Оскар считал ее "грустной, но не безнадёжно".
В то самое утро она потерялась.
Оскар искал с шести утра, методично, на четвереньках, заглядывая под каждый шкаф и каждый плинтус.
К девяти часам в поиски включился весь Уголок. Не потому что кто-то велел - так было принято. Если Оскар ищет пуговицу - значит, пуговица важна. Если пуговица важна для Оскара - она важна для всех.
Герда проверила розовые кусты. Томас осмотрел свой мольберт. Повариха Ми перевернула кухню, попутно найдя чайную ложку, которую считали потерянной с прошлого года, и большого жука, завернутого в салфетку.
Канна искала молча.
Она проверила коридор, осмотрела террасу. Потом пришла на скамейку во внутреннем дворике, села и стала думать.
Если бы она была маленькой деревянной пуговицей с трещинкой, не безнадежно, но грустной, куда бы она закатилась?
Туда, где тихо. Где не наступят.
Канна пошла в комнату встреч, вторую налево. Заглянула под кресло.
В дальнем углу, у стены, в щели между полом и плинтусом лежала пуговица. Деревянная, с трещинкой.
Она отнесла её Оскару.
Оскар раскрыл ладони, сделав подобие лодочки.
- Пряталась, - выдохнул парень.
- Я знаю. я тоже, бывает, прячусь.
Оскар задумался.
- Тебя находят, - сказал он серьезно.
Канна не знала, что ответить.
Просто кивнула.
Третье событие было самым важным.
Наес не пришёл на скамейку.
Канна ждала. Час, два. Она сидела на своей половине, смотрела на пчёл, которые уже не летали над лавандой (лаванда отцвела), а кружились над поздними астрами.
Осенние пчёлы были серьёзнее летних. Они работали очень внимательно, напряженно - знали, что времени мало. Наеса не было.
Канна почувствовала, как внутри начинает закручиваться знакомая, тошнотворная спираль.
"Может, я что-то сделала не так? Может, вчерашняя бумажная пчела была глупой? Может, подумал, что я над ним посмеялась? Может, я что-то сказала? Но я почти ничего не сказала. Может, в этом все дело? Может, должна была что-то сказать? Может..." Девушка сжала руками скамейку. Дерево было тёплым, нагретым солнцем.
Она держалась за край, словно за поручень.
"Дыши. Просто дыши. Он мог заболеть. Мог устать. Мог захотеть остаться один. Это не про тебя. Не всё - про тебя". Она повторяла это как мантру. Так, как учила Виенна, доктор. "Когда спираль начинает закручиваться, Канна, скажи себе так: это не про меня. Мир не вращается вокруг моих страхов".
Мир не вращается...
Но страхи не слушали доктора Виенну. Страхи слушали только Бублика.
А Бублика не было рядом.
Канна просидела до вечера. Наес не появился.
Она разносила ужин. Подносы, тарелки, приборы. Привычный маршрут. Дверь Томаса - первая справа. Дверь Герды. Дверь Оскара. Наес.
Канна остановилась.
На подносе лежала тарелка с тушёными овощами, ломтиком сыра и отбивной. Ягоды в вазочке. Морс.
И фигурка. Маленький человечек из двух желудей и спички, который сидел на скамейке. Рядом - пустое место, с сухим лепестком.
Что значило: "Я ждала. Тебя не было. Место - твоё."
Она поставила поднос у двери. Постучала. Тихо, костяшкой пальца. Так, как всегда.
Ни звука.
Отошла за угол.
Обычно Канна слышала - что-то шуршит. Наес вставал, подходил, забирал поднос. Иногда она слышала, как он смеётся, тихо, увидев фигурку. Сегодня была тишина.
Канна стояла.
Спираль внутри сжалась и стала тугой и тяжелой.
Все плохо. Все плохо. Все плохо.
Потом вдруг услышала.
Не шуршание. Не смех.
Тихое всхлипывание. Такое тихое, что любой другой человек не расслышал бы за закрытой дверью. Но Канна была не любой другой. Чужая боль отражалась в ней так же отчётливо, как собственное сердцебиение.
Наес плакал.
Девушка замерла.
Первый порыв был - открыть, подойти и утешить. И Канна рванула к двери.
Но все же остановилась. Потому что она знала - иногда человеку нужно поплакать там, за закрытой дверью. И самое лучшее, что ты можешь сделать, - не ломать эту дверь.
Девушка села на пол. Прислонилась спиной к стене.
Она не знала, почему он плачет. Она не знала, что случилось. Она знала только одно: он - там, она - здесь. И между ними дверь. Но по сторону двери кто-то есть, и это "есть" - важнее любых слов.
Через полчаса всхлипывания стихли. Канна услышала шаги.
Дверь приоткрылась. Наес увидел её на полу. Его глаза были красными, лицо - опухшим. Он посмотрел на неё. Она - на него. Никто ничего не сказал.
Парень увидел фигурку. Провёл пальцем по пустому месту на скамейке, где лежал сухой лепесток. Потом он сделал то, чего никогда раньше не делал. Он положил свою руку на дверной косяк - ровно на том уровне, где сидела Канна. Не протянул к ней. Просто положил. Рядом. На расстоянии, которое можно было бы сократить, если бы кто-то из них захотел. Но никто не захотел. И в этом "не захотел" было больше близости, чем в любом прикосновении.
Потом он забрал поднос и закрыл дверь.
Но Канна еще сидела. Спираль внутри, та, которая весь день сжималась и душила - разжалась. Не потому что она получила ответ. А потому что девушка поняла - ответ не нужен. Нужно просто быть рядом. Пускай через дверь.
На подоконнике в комнате Канны стояли фигурки. Гора и птица. Человечек и книга. Бумажная косточка. Бумажная пчела.
Канна села на кровать и достала из-под подушки бумажный тюльпан. Мятый, потрёпанный, с загнувшимися лепестками. Первый цветок, который Наес оставил тогда на скамейке. Она не помнила, когда именно начала класть его под подушку. Просто однажды положила. И с тех пор засыпала, чувствуя шершавый бумажный бок под щекой. Она подумала о Томасе и его лодке с одним веслом. О пуговице Оскара. О Герде, которая шептала розам то, что не могла сказать людям. О Наесе, который плакал за закрытой дверью. Обо всех, кто жил в Уголке. Обо всех, кто был сломан по-своему.
Она подумала о двух мужчинах, которые приходили на прошлой неделе. О жестяной коробке. О сказке про Великана и Птицу. О словах: "Мы знали твоих родителей". Царапине на запястье.
В дверь постучали. Мягко. Костяшкой пальца.
- Да?
Дверь приоткрылась. На пороге стояла женщина с ресепшена, та самая, в уютном кардигане. Она держала в руках жестяную коробку. Новую. Но с теми же маргаритками.
- Это передали для тебя, Канна, - сказала женщина, - Те же друзья.
Канна взяла коробку. Она была тёплой, будто её держали в руках, а может, у сердца.
- Спасибо, - чуть слышно ответила девушка.
Женщина улыбнулась и ушла, прикрыв дверь.
Канна села на кровать. Провела пальцем по маргариткам. Открыла. Внутри лежало печенье с корицей. То самое, мамино. Она узнала запах раньше, чем увидела. И на мгновение ей показалось, что она снова дома, что Бублик сопит у ног, а из кухни доносится голос, и говорит:
- Не ешь всё сразу, оставь на завтра.
В коробке лежала записка. Небольшой лист бумаги, сложенный вдвое. Почерк был аккуратным, чуть-чуть старомодным, с лёгким наклоном вправо.
"Дорогая Канна. Прости, что давно нас не было. Не хотели тебя утомлять. Если тебе не трудно - приходи завтра в сад. К озеру. Тому месту, где тропинка поворачивает налево. В десять утра. Погуляем. Поговорим. А может, и помолчим. Как тебе будет удобно. Друзья, которые помнят маргаритки." Канна перечитала записку. Ещё раз. Еще. Откусила печенье.
Закрыла глаза. Корица. Масло. Чуть соли. Мама всегда добавляла щепотку соли, говоря, что "сладкое без солёного - это не жизнь, а карамелька". Канна положила записку на подоконник, рядом с фигурками. Рядом с горой и птицей. Рядом с бумажной пчелой и бумажной косточкой. Она лежала на кровати, держа под щекой мятый тюльпан, и думала о завтрашнем дне.
Ей было любопытно. Ей было тревожно. Но где-то под всем этим - под страхом, под тревогой, под спиралью - свернулось что-то тихое и тёплое. Как сопение Бублика. Как рука на дверном косяке. Как место на скамейке, которое кто-то тебе оставил.
Она уснула, не выключив лампу. В комнате пахло корицей и осенью.
4.
Канна проснулась еще до рассвета.
Было темно и тихо.
Птица, которая пела три ноты, а после делала паузу, видно, ещё не проснулась.
А, может быть, улетела.
Канна открыла глаза и просто лежала, слушая сердце.
Тук-тук, тук-тук.
Сердце стучало быстрее. Нет, не от страха. А может, от страха, но самую малость.
Эти друзья, что помнят ее родителей, так хорошо отнеслись, с таким теплом и вниманием, что девушке стало страшно: а если она откроется, сделает что-то не так, покажет свою никчемность - друзья огорчаться и больше уже не придут.
Там, в большом мире, когда-то ей говорили - будь собой, и люди потянутся. А как быть собой?
Канна слушала, не шевелясь. Ей вдруг показалось, что она сама - та самая Птица, а этот старик - Великан. Пустота, что так часто ее заполняла, наполнилась - чем-то золотистым и чем-то спокойным.
Время пролетело незаметно.
Когда солнце начало клониться к горизонту, пожилой мужчина мягко оперся руками о колени и поднялся.
- Нам пора, - сказал он, - спасибо. Спасибо, Канна, что уделила нам время. Было очень приятно с тобой познакомиться. Лично.
Девушка встала.
Пожилой мужчина протянул на прощание руку. Канна, немного смутившись, вложила в нее ладошку.
В этот момент произошло единственное неловкое движение за всю встречу. Мужчина чуть подался вперед, и острая грань его металлической запонки на манжете случайно чиркнула по тонкой, нежной коже запястья девушки.
- Ох, Канна, простите, - мужчина отдернул руку.
На запястье выступила крошечная, бисерная капелька крови.
И тут он стал действовать с удивительной, почти неестественной скоростью.
В ту же секунду в его другой руке оказался белоснежный платок. Мужчина быстрым, стирающим движением промокнул ранку, на мгновение плотно прижав ткань к коже.
- Моя неловкость, - сказал он с неподдельным сожалением, убирая платок в карман.
Канна посмотрела на запястье.
Ранки почти не было видно, только легкая царапина. Крови не осталось совсем.
- Ничего страшного, — она покачала головой, искренне не желая, чтобы такой приятный собеседник расстраивался из-за пустяка, - мне не больно.
Они уже стояли в дверях, когда девушка тихо спросила:
- А кто вы? Вы принесли коробку мамы и папы.
Пожилой мужчина остановился.
Он обернулся, и в его глубоких глазах на секунду промелькнуло что-то огромное, древнее и уставшее.
Но он тут же спрятал это за мягкой, теплой улыбкой.
- Скажем так, Канна... мы знали твоих родителей. Не приемных, а настоящих, - он говорил медленно, подбирая слова. — Это были хорошие люди. Очень хорошие. И они очень тебя любили. А мы... Скажем так - мы просто хотели убедиться, что тебе хорошо. Что ты в безопасности.
Мужчина кивнул на прощание.
Молодой спутник приветливо помахал.
Канна осталась стоять в комнате встреч.
На столике лежала жестяная коробка с маргаритками.
Девушка подошла, провела пальцем по выцветшему рисунку.
На душе было удивительно тихо. И смутно. И тихо, и смутно.
По тропинке шли двое обычных с виду прохожих. Один пожилой, другой молодой. Шли и молчали.
- Я думаю, - сказал наконец молодой, - что это жестоко. Вырвать ее из этого мира, и бросить. Туда. Она же такая чувствительная.
- Конечно, мой друг, - вздохнул пожилой, - конечно жестоко.
- Но мы не имеем права ее забирать, - молодой будто вспыхнул, что так не вязалось с образом тихого и спокойного человека.
- Других не осталось.
- Надеюсь, она не окажется тем, кого мы искали.
- Надейся - окажется. Потому что иначе все плохо, - глаза говорившего сузились, - один народ уничтожен. Целый народ. Другой на грани безумства. Тысячи обезумевших монстров, которые рвут свои цепи.
- Я знаю, Учитель, - молодой сказал это резко, что тоже никак не вязалось с образом, - Но она не способна повелевать. Она не способна к жестокости. Обуздать эти тысячи монстров, как Вы говорите. Но там еще тысячи негодяев, которые будут обманывать. Льстить и обманывать. Она не способна ко лжи.
- Кто знает, к чему мы способны, - Учитель остановился у черной, неприметной машины, стоявшей в тени ветвистого дерева, - ты прав только в том, что мы не имеем права ее забирать. Против воли. Не то что там не имеем - не можем. Волю древнего рода сломать невозможно, - учитель открыл свою дверь и задумался, - мы все объясним. Она выберет.
- Но может она решать?
- Может. Большая девочка.
- И все-таки я хочу, чтобы это была не она. Будем искать. И найдем. Другую. Другого.
- Нет, не найдем. Не найдем...
Спутники сели в машину.
Старик достал белоснежный платок, на котором так ярко и вызывающе застыла капелька крови.
- Проверим, - сказал он со вздохом.
Молодой не ответил. Он просто отвел глаза.
Старик достал зажигалку и начал смотреть на пламя.
Потом приблизил к платку, самый кончик.
Материя вспыхнула.
Пламя съедало платок, и приближалось к той точке, которая ярко мерцала в центре.
Все ближе и ближе.
Пока не приблизилось.
И тут произошло удивительное.
Пламя рвануло вверх, вспыхнуло яркими искрами, так, будто в центре была не кровь. Не кровь. И даже не порох.
Учитель дрожащей рукой держал это пламя. Не замечая, что как жжет его руку.
Как будто не чувствуя боль.
Не мигая. Смотрел на огонь.
Платок догорел.
Старик опустил свою голову и глянул на пепел, посыпавший ноги.
- Ну все. Мы нашли, Лигано. Ты представляешь? Нашли.
Лигано смотрел на учителя. На обожженную руку. На то пятно, что оставило пламя на потолке. На пепел, как будто бы серый, но нет. Серебрянный.
- Последяя в роде Ааргхо, - продолжил Учитель, - И если выживет - выживет род. А, значит, и вся Ахтарра.
В Уголке душевного равновесия в комнате Канны на подоконнике появилась фигурка. Из шишек. Большая гора и птица на самой вершине.
Канна смотрела на эту фигурку.
И думала...
3.
В Уголок пришла осень. Не календарная - календарь здесь мало кого интересовал. Настоящая. Та, которую знаешь по запаху.
Воздух стал гуще, слаще, с привкусом прелых листьев. Деревья меняли цвет, но делали это медленно, будто стесняясь.
Канна любила осень.
Лето, зиму и весну Канна любила тоже. Но осень - особенно.
Осень была стыдлива.
Она приходила медленно. Она добавляла красок, но - постепенно и ненавязчиво.
В то утро случились события. Три.
Томас, что жил по соседству и двадцать лет рисовал один и тот же пейзаж - гору, озеро, облако - нарисовал лодку. Маленькую, кривобокую, с одним веслом.
Повариха Ми, которой он первым показал свой рисунок, всплеснула руками:
- Томас, красиво! Кто в лодке?
- Пока никого. Место свободно.
Канна услышала это на кухне, когда пришла помогать. На кухне было приятно и безопасно. Пахло корицей и луком. А это, по мнению Ми, был самый божественный запах.
За окном кухни виднелся сад, где Герда - высокая, молчаливая женщина, которая разговаривала только с растениями - поливала розы и что-то нашёптывала. Герда считала, что розы её понимают.
Канна была согласна.
Второе событие.
Оскар, который жил рядом с Наесом, собирал пуговицы. В его коллекции было несколько тысяч, рассортированных по цвету, размеру, количеству дырочек и настроению. Да, у пуговиц, по мнению Оскара, было свое настроение. Перламутровая от старого пальто оказалась "задумчивой". Красная с детской рубашки была "хулиганкой". А маленькая деревянная, с трещинкой, была одной из самых любимых. Оскар считал ее "грустной, но не безнадёжно".
В то самое утро она потерялась.
Оскар искал с шести утра, методично, на четвереньках, заглядывая под каждый шкаф и каждый плинтус.
К девяти часам в поиски включился весь Уголок. Не потому что кто-то велел - так было принято. Если Оскар ищет пуговицу - значит, пуговица важна. Если пуговица важна для Оскара - она важна для всех.
Герда проверила розовые кусты. Томас осмотрел свой мольберт. Повариха Ми перевернула кухню, попутно найдя чайную ложку, которую считали потерянной с прошлого года, и большого жука, завернутого в салфетку.
Канна искала молча.
Она проверила коридор, осмотрела террасу. Потом пришла на скамейку во внутреннем дворике, села и стала думать.
Если бы она была маленькой деревянной пуговицей с трещинкой, не безнадежно, но грустной, куда бы она закатилась?
Туда, где тихо. Где не наступят.
Канна пошла в комнату встреч, вторую налево. Заглянула под кресло.
В дальнем углу, у стены, в щели между полом и плинтусом лежала пуговица. Деревянная, с трещинкой.
Она отнесла её Оскару.
Оскар раскрыл ладони, сделав подобие лодочки.
- Пряталась, - выдохнул парень.
- Я знаю. я тоже, бывает, прячусь.
Оскар задумался.
- Тебя находят, - сказал он серьезно.
Канна не знала, что ответить.
Просто кивнула.
Третье событие было самым важным.
Наес не пришёл на скамейку.
Канна ждала. Час, два. Она сидела на своей половине, смотрела на пчёл, которые уже не летали над лавандой (лаванда отцвела), а кружились над поздними астрами.
Осенние пчёлы были серьёзнее летних. Они работали очень внимательно, напряженно - знали, что времени мало. Наеса не было.
Канна почувствовала, как внутри начинает закручиваться знакомая, тошнотворная спираль.
"Может, я что-то сделала не так? Может, вчерашняя бумажная пчела была глупой? Может, подумал, что я над ним посмеялась? Может, я что-то сказала? Но я почти ничего не сказала. Может, в этом все дело? Может, должна была что-то сказать? Может..." Девушка сжала руками скамейку. Дерево было тёплым, нагретым солнцем.
Она держалась за край, словно за поручень.
"Дыши. Просто дыши. Он мог заболеть. Мог устать. Мог захотеть остаться один. Это не про тебя. Не всё - про тебя". Она повторяла это как мантру. Так, как учила Виенна, доктор. "Когда спираль начинает закручиваться, Канна, скажи себе так: это не про меня. Мир не вращается вокруг моих страхов".
Мир не вращается...
Но страхи не слушали доктора Виенну. Страхи слушали только Бублика.
А Бублика не было рядом.
Канна просидела до вечера. Наес не появился.
Она разносила ужин. Подносы, тарелки, приборы. Привычный маршрут. Дверь Томаса - первая справа. Дверь Герды. Дверь Оскара. Наес.
Канна остановилась.
На подносе лежала тарелка с тушёными овощами, ломтиком сыра и отбивной. Ягоды в вазочке. Морс.
И фигурка. Маленький человечек из двух желудей и спички, который сидел на скамейке. Рядом - пустое место, с сухим лепестком.
Что значило: "Я ждала. Тебя не было. Место - твоё."
Она поставила поднос у двери. Постучала. Тихо, костяшкой пальца. Так, как всегда.
Ни звука.
Отошла за угол.
Обычно Канна слышала - что-то шуршит. Наес вставал, подходил, забирал поднос. Иногда она слышала, как он смеётся, тихо, увидев фигурку. Сегодня была тишина.
Канна стояла.
Спираль внутри сжалась и стала тугой и тяжелой.
Все плохо. Все плохо. Все плохо.
Потом вдруг услышала.
Не шуршание. Не смех.
Тихое всхлипывание. Такое тихое, что любой другой человек не расслышал бы за закрытой дверью. Но Канна была не любой другой. Чужая боль отражалась в ней так же отчётливо, как собственное сердцебиение.
Наес плакал.
Девушка замерла.
Первый порыв был - открыть, подойти и утешить. И Канна рванула к двери.
Но все же остановилась. Потому что она знала - иногда человеку нужно поплакать там, за закрытой дверью. И самое лучшее, что ты можешь сделать, - не ломать эту дверь.
Девушка села на пол. Прислонилась спиной к стене.
Она не знала, почему он плачет. Она не знала, что случилось. Она знала только одно: он - там, она - здесь. И между ними дверь. Но по сторону двери кто-то есть, и это "есть" - важнее любых слов.
Через полчаса всхлипывания стихли. Канна услышала шаги.
Дверь приоткрылась. Наес увидел её на полу. Его глаза были красными, лицо - опухшим. Он посмотрел на неё. Она - на него. Никто ничего не сказал.
Парень увидел фигурку. Провёл пальцем по пустому месту на скамейке, где лежал сухой лепесток. Потом он сделал то, чего никогда раньше не делал. Он положил свою руку на дверной косяк - ровно на том уровне, где сидела Канна. Не протянул к ней. Просто положил. Рядом. На расстоянии, которое можно было бы сократить, если бы кто-то из них захотел. Но никто не захотел. И в этом "не захотел" было больше близости, чем в любом прикосновении.
Потом он забрал поднос и закрыл дверь.
Но Канна еще сидела. Спираль внутри, та, которая весь день сжималась и душила - разжалась. Не потому что она получила ответ. А потому что девушка поняла - ответ не нужен. Нужно просто быть рядом. Пускай через дверь.
На подоконнике в комнате Канны стояли фигурки. Гора и птица. Человечек и книга. Бумажная косточка. Бумажная пчела.
Канна села на кровать и достала из-под подушки бумажный тюльпан. Мятый, потрёпанный, с загнувшимися лепестками. Первый цветок, который Наес оставил тогда на скамейке. Она не помнила, когда именно начала класть его под подушку. Просто однажды положила. И с тех пор засыпала, чувствуя шершавый бумажный бок под щекой. Она подумала о Томасе и его лодке с одним веслом. О пуговице Оскара. О Герде, которая шептала розам то, что не могла сказать людям. О Наесе, который плакал за закрытой дверью. Обо всех, кто жил в Уголке. Обо всех, кто был сломан по-своему.
Она подумала о двух мужчинах, которые приходили на прошлой неделе. О жестяной коробке. О сказке про Великана и Птицу. О словах: "Мы знали твоих родителей". Царапине на запястье.
В дверь постучали. Мягко. Костяшкой пальца.
- Да?
Дверь приоткрылась. На пороге стояла женщина с ресепшена, та самая, в уютном кардигане. Она держала в руках жестяную коробку. Новую. Но с теми же маргаритками.
- Это передали для тебя, Канна, - сказала женщина, - Те же друзья.
Канна взяла коробку. Она была тёплой, будто её держали в руках, а может, у сердца.
- Спасибо, - чуть слышно ответила девушка.
Женщина улыбнулась и ушла, прикрыв дверь.
Канна села на кровать. Провела пальцем по маргариткам. Открыла. Внутри лежало печенье с корицей. То самое, мамино. Она узнала запах раньше, чем увидела. И на мгновение ей показалось, что она снова дома, что Бублик сопит у ног, а из кухни доносится голос, и говорит:
- Не ешь всё сразу, оставь на завтра.
В коробке лежала записка. Небольшой лист бумаги, сложенный вдвое. Почерк был аккуратным, чуть-чуть старомодным, с лёгким наклоном вправо.
"Дорогая Канна. Прости, что давно нас не было. Не хотели тебя утомлять. Если тебе не трудно - приходи завтра в сад. К озеру. Тому месту, где тропинка поворачивает налево. В десять утра. Погуляем. Поговорим. А может, и помолчим. Как тебе будет удобно. Друзья, которые помнят маргаритки." Канна перечитала записку. Ещё раз. Еще. Откусила печенье.
Закрыла глаза. Корица. Масло. Чуть соли. Мама всегда добавляла щепотку соли, говоря, что "сладкое без солёного - это не жизнь, а карамелька". Канна положила записку на подоконник, рядом с фигурками. Рядом с горой и птицей. Рядом с бумажной пчелой и бумажной косточкой. Она лежала на кровати, держа под щекой мятый тюльпан, и думала о завтрашнем дне.
Ей было любопытно. Ей было тревожно. Но где-то под всем этим - под страхом, под тревогой, под спиралью - свернулось что-то тихое и тёплое. Как сопение Бублика. Как рука на дверном косяке. Как место на скамейке, которое кто-то тебе оставил.
Она уснула, не выключив лампу. В комнате пахло корицей и осенью.
4.
Канна проснулась еще до рассвета.
Было темно и тихо.
Птица, которая пела три ноты, а после делала паузу, видно, ещё не проснулась.
А, может быть, улетела.
Канна открыла глаза и просто лежала, слушая сердце.
Тук-тук, тук-тук.
Сердце стучало быстрее. Нет, не от страха. А может, от страха, но самую малость.
Эти друзья, что помнят ее родителей, так хорошо отнеслись, с таким теплом и вниманием, что девушке стало страшно: а если она откроется, сделает что-то не так, покажет свою никчемность - друзья огорчаться и больше уже не придут.
Там, в большом мире, когда-то ей говорили - будь собой, и люди потянутся. А как быть собой?
