- Я знаю, кто это, - буркнула Камм, - спроси - что пришёл? Зачистка не скоро. Ползуны пока тихие.
Тукк перевёл.
Хааги выслушал. Когти, скрёбшие по камню, вдруг замерли. Он опустил голову. Медленно, контролируя каждый свой мускул.
- Мне нужна помощь, - сказал Хааги. На ахтарре. Тяжело, по слогам, как человек, признающийся в краже, - не зачистка. Другое.
Камм сдвинула брови:
- Другое?
Хааги молчал. Долго. Грудная клетка вздымалась - он дышал глубоко, но не быстро.
Тукк чувствовал: ваоррагу непросто. Не потому что язык чужой. Потому что больно внутри.
- У нас... - начал Хааги, и его голос стал шёпотом, — ...потеря. Варш. Мой варш. Голос.
Тукк замер. Он знал это слово. Чертята объяснили: "Варш - это тот, кто удерживает Зверя. Без ваарша ваорраг теряет свой разум".
- Твой Голос... - Тукк подбирал слова, - ...умер?
- Нет, — Хааги мотнул головой. Так резко, что Тукк отступил, - нет. Болен. Уже, - он считал пальцы, путаясь в числах, - ...много дней. Не встаёт. Не говорит, - когти прошлись по камню, оставив борозды, - не может сказать моё Имя.
Тукк перевел.
Ками слушала, скрестив свои руки на шруди, что у тоорга значило "Я думаю, и мне это не нравится".
- Имя? - переспросила она, - какое имя? - У каждого мохнатого два имени, - объяснил Тукк (спасибо чертятам), - Обычное имя и тайное. Имя Зверя, - сказал он чуть тише, приблизившись к матери, - Его знает только верх, голос. Когда Зверь просыпается, голос произносит это имя, и Зверь ложится. Если голос не может произнести...
- Зверь не ляжет, - закончила Камм.
Янтарные глаза ваоорага были как будто спокойны. Но Тукк видел - в их глубине что-то шевелится. Что-то, что не было Хааги.
- И что же ты хочешь от нас? - ответила Камм, - Мы не лекари. Мы копаем... - спросила она.
Хааги сглотнул:
- У вас... грибы. Тиккаи сказали - есть гриб, который сбивает жар. Красный. С белыми точками. Растёт глубоко. Сказали - четвёртый уровень.
Камм посмотрела на Гробба. Тот перестал жевать.
- Огневик, - сказал Гррбб, - он говорит про огневик.
- Я знаю, про что говорит мохнатый, - ответила Камм, - огневик растёт на пятом. Но там тишина. Ползуны.
Тукк перевел.
- И я поэтому здесь, - сказал Хааги. Камм смотрела на ваоррага. На двухметрового хищника, который пришёл к метровому шахтёру и просил гриб. Не ради еды. Не ради торговли. Ради того, кто говорит его тайное имя. Ради единственного существа, которое стоит между ним и чудовищем.
Тоорга не понимали любви. У них не было слова "любовь". Но они понимали необходимость. А в глазах Хааги необходимость была такая абсолютная, что камень бы треснул.
— Тукк, — сказала Камм, — скажи ему: мы достанем гриб. Завтра. Отправим бригаду на пятый. Если ползуны не сожрут, к вечеру будет.
Тукк перевёл.
Хааги закрыл глаза. И открыл. Медленно, как просыпаясь.
- Спасибо, — сказал ваорраг, - стая помнит.
- Стая помнит, а мы забудем, - буркнула Камм, - Если за следующую зачистку ваши снова снесут опоры — я лично выверну твоему бойцу...
- Камм, — тихо сказал ее сын, - он уже понял.
Камм замолчала. Потом посмотрела на Тукка. На ваоррага.
- Ладно, - сказала она, - гриб будет.
Они посидели в молчании, которое у обоих народов считалось вежливым. Тоорга молчали, потому что всё было сказано. Ваорраг молчал, потому что молчание успокаивало Зверя.
Потом Хааги сказал - тихо, так, между прочим, как говорят о погоде, - есть ещё кое-что. СЛУХИ.
Тукк навострил свои уши:
- Какие слухи?
- Говорят... - Хааги понизил голос. Он говорил почти шёпотом, и каждое слово казалось камнем, который нужно поднять и положить аккуратно, так, чтобы не было грохота, — говорят, что Девятая здесь.
Тукк перевел.
Тишина.
- ДЕВЯТАЯ, - Камм повторила. Слово было тяжёлым. Как камень. Как мир. Как Ахтарра.
- Ну, это слухи, - Хааги пожал плечами. Жест вышел неловким, - Может, вранье. Может, кто-то выдумал.
- Но?
- Кто рассказал... — ваорраг смотрел в ноги, - он из тех, кому верят. Из старых. Из тех, кто помнит.
Сердца у Ками застучали ку и у Гробба - неровно и вразнобой. Первое стучало быстрее, второе медленнее.
- Кровь горит? - спросила она.
- Говорят, что горит.
- Серебряный пепел?
- Не знаю. Не видел. Я говорю - слухи.
Камм посмотрела на Гробба. Гробб перестал жевать. Это было знак, плохой знак. Гробб жевал всегда. Если Гробб перестал жевать - значит, мир пошатнулся.
- Если пришла Девятая... — начала Камм.
- Если пришла Девятая, - перебил Гробб, и с хрипотцой, - придётся смириться. Кровавые всегда побеждали. Восемь раз приходили кровавые. Восемь раз побеждали. Ни одного исключения. Они приходят — и мир меняется. Хочешь ты этого или нет.
Хааги дёрнулся.
Резко.
Будто понял, что сказал старый.
Плечи его развернулись, грива поднялась, во рту обнажились клыки - все, до последнего. Из горла вырвался звук. Не рык. Хуже. Тихий, утробный гул, от которого у Тукка зазвенело в ушах и мелко задрожали бивни-пеньки.
Зверь.
На секунду - одну лишь секунду из янтарных глаз Хааги посмотрело что-то другое. Древнее. Неразумное.
Камм не шевельнулась. Она стояла, как стояла: метр десять, сто девяносто кило, центр тяжести низко. Тело сделало то, что тело тоорга делает в любой опасности - становится тяжелее. Ступни вросли в камень. Мышцы окаменели.
Тукк, стоявший в сторонке, не побежал. Он замер. Его маленькие глаза смотрели на ваоррага, и в них был не страх. Понимание. Чертята рассказывали о Звере. О том, кто живёт внутри ваоррага. Каждого ваоррага. О голосе. О Цепях
Хааги закрыл глаза. Его лапы сжались - когти впились в ладони, и между пальцами проступила кровь. Он дышал. Считал вдохи. Один. Два. Три. Четыре.
На "пять" Зверь отступил.
Ваорраг стал чуть ниже, грива его улеглась. Рот закрылся, запрятаны клыки. Глаза снова стали янтарными.
- Извините, - сказал Хааги, - Бывает. Девятая принесет подчинение. Стая не любит подчинение.
- Мы тоже, - ответила Камм, когда Тукк перевел. И впервые за весь разговор — впервые - в её голосе прозвучало что-то, похожее на сочувствие. Не жалость (тоорга не жалеют, жалость - она бесполезна). Нет, именно сочувствие. Со-чувствие.
Хааги смотрел на Камм. Сверху вниз. Камм посмотрела на него. Снизу вверх.
- Соль, - сказала Камм, - Как обычно. Через неделю.
- Через неделю, - кивнул Хааги.
Он развернулся в сторону леса.
- Мальчик, - бросил Хааги через плечо, - Ты хорошо говоришь. Для камня.
И ушел. Стараясь не побежать, чтобы в нем не проснулся, тот, который уснул.
Камм стояла у входа. Смотрела вслед. Долго. Пока тень мохнатого не исчезла.
Потом повернулась обратно.
Прошла мимо Гробба, который все так же жевал свой гриб, правда, чуть медленней, чем обычно. Мимо Жиллы, которая стояла как камень, только подошвы её босых ног мелко подрагивали - считывали вибрации мира, который менялся.
Мимо слепыша, который поднял свою морду и тихо скулил, потому что в воздухе появился запах. Нет, не газ. Не метан. Что-то другое. Он словно почуял тревогу. Не ту, от которой бегут. Ту, от которой бежать бесполезно.
Камм спустилась в забой. Двести тоорга стучали кирками. Тук-тук. Тук-тук. Двести тел. Четыреста сердец. Один ритм.
Она не стала поднимать свою руку. Не стала останавливать работу. Не стала говорить.
Она просто встала у стены. И стояла. Молча. Минуту. Две. Пять.
Тоорга не оглядывались. Они продолжали стучать. Но - один за другим, они начали чувствовать. Не ушами, ступнями.
Два сердца у Ками бились по-разному. Первое - быстро. Второе - медленно. Этот неровный ритм расходился по камню, как круги по воде, проникал в подошвы двухсот тоорга и говорил им то, что Камм не могла произнести вслух:
"Что-то изменилось. Что-то большое. Что-то, от чего наш мир - копь, печь, руда - больше не будет нашим."
Это был не просто страх перед новым правителем. Это был страх перед повторением истории, которую тоорга помнили даже не мозгом - её помнили лёгкие.
Четыре тысячи лет назад Первый Император, чтобы заставить их дедов выйти из шахт, просто залил свою горящую кровь в вентиляционные штреки. Он выжег кислород. И тоорга, которые могли выдержать обвал породы, выползали на коленях, задыхаясь от дыма и копоти, кашляя пеплом, чтобы признать власть того, кто оказался хитрее камня. Кто оказался сильнее воздуха.
Копь помнила все.
Это было при Пятой империи. Императору нужен был камень для столицы. Особый. Древний. Такой, что лежал в сердцах копей тоорга. Камень Основания. Тот первый валун, у которого тысячу лет назад был заложен первый штрек. Первый штрек. Камень, у которого рожали и хоронили. Камень, к которому подходили перед спуском в забой и клали ладонь - а камень гудел в ответ.
Тоорга отказали. Завалили все входы.
Император позвал шестируких. Те полгода сверлили боковые тоннели - узкие, точные, идеально прямые. Прямо в священные камеры. Свёрла входили в породу как иглы в живое тело. Камень кричал, через стены и ступни. Камень молил. Камень не понимал, что с ним делают. А тоорга сидели и слушали.
Когда прорубили тоннели, к камню пришли солдаты. И принесли молоты. Тоорга встали. Чтобы быть с камнем, чтобы камень был не один.
Старая Грумма положила ладони, прижалась лбом. Как прижимаются к умирающему. Солдат ударил её своим молотом. Грумма упала. Не закричала - тоорга не кричат. Просто легла. Ладонями к камню. Лбом к камню. И умерла. За ней встали другие, все сорок семь тоорга. Подходили и прижимались.
Они умирали. У камня. С камнем. За камень.
Молоты били три дня. На третий день Камень уже не гудел. Его раскололи на сотни кусков. Тела сорока семи тоорга не похоронили в камне, а просто в ближний овраг. Как мусор.
Через год осколки трёх Камней Основания легли в фундамент тронного зала. Под ноги Императору.
А в копях случилось то, чего тоорга боятся больше всего. Камень молчал. Стены перестали гудеть. Подошвы перестали чувствовать дыхание гор. Дети, родившиеся в тот год, выросли в копях, которые не помнили их имён. Они трогали стены - стены молчали. Семьдесят лет. Три поколения. Целая жизнь без голоса камня.
Разбитые сердца до сих пор лежат под руинами Восьмой Столицы. Тоорга знают. Каждый, кто проходит мимо руин, чувствует слабый, оборванный гул - словно кто-то пытается что-то сказать. И не может.
Копь помнит Седьмую Империю. Император заставил прорыть туннель, чтобы обмелело Внутреннее море. Все для того, чтобы наказать синекожих торговцев, которые не хотели платить дополнительные, не предусмотренные в соглашении налоги.
Тоорга тогда отказались. Не из солидарности с синекожими - тоорга на синекожих было плевать (как, впрочем всем на Ахтарре на всех), а потому что канал нарушал целостность породы. "Камень не хочет" - сказал бригадир. Просто и честно. Как говорят тоорга. Император не спорил. Он просто прислал людей. Те нашли вентиляционные штреки - узкие, жизненно важные каналы, через которые копь дышала, и замуровали. Не все. Через один. Через два. Методично. Воздух не кончился сразу. Он уходил постепенно. Как вода из треснувшего кувшина. Тоорга продолжали работать — они привыкли к плохому воздуху.
Но потом начали задыхаться дети. У детей лёгкие меньше. У детей оба сердца ещё не научились работать в полную силу. Дети падали первыми. Молча. Тоорга не кричат, даже маленькие. Они просто садились у стены, прижимали ладони к камню и умирали.
Бригадир вышел наружу. "Мы будем копать" - сказал он пришедшим.
Канал был прорыт.
А в боковом штреке копи Стукка, замурованном навечно (потому что тоорга хоронят своих в камне), лежали одиннадцать детей, которые задохнулись, потому что бригадир сказал "камень не хочет".
С тех пор тоорга не говорят "нет" Огненной Крови. Они говорят "да". Тихо. Сквозь зубы. Стиснув кирки так, что белеют костяшки. Они говорят "да", потому что знают: если скажут "нет" - замуруют не штреки. Замуруют детей.
И сейчас, стоя у стены главного забоя, Камм чувствовала, как ритм её сердец передаётся камню. И двести тоорга, стучащие кирками, чувствовали этот ритм своими подошвами. И каждый из них, каждый - вспомнил.
Тоорга не жаловались, не бунтовали - тоорга не забывали.
Империя несла перемены. А тоорга не любили перемен. Перемены означали, что кто-то придёт сверху и скажет: "копайте сюда".
И они будут копать.
Потому что альтернатива - одиннадцать детей в замурованном штреке.
Зло неизбежно. Значит, нужно научиться с ним жить. Копать рядом с ним. Спать рядом с ним. Растить детей рядом с ним. И ждать, когда зло уснёт. А если не уснёт - стоять. Просто стоять.
Камм стояла.
Кирки не замолкли. Тоорга не остановились. Они продолжали копать. Но ритм изменился. Стал тише. Растерянней. Впервые за много лет копь Стукка звучала не как механизм. Копь Стукка звучала как существо, живое. Как существо, которое задумалось. И которому стало страшно. По-настоящему.
***
Хааги возвращался домой медленно.
Не потому, что устал.
Потому что ваорраги не возвращаются быстро.
Любое твое ускорение отзывается там, глубоко, в той темной, тягучей области, где невозможно ничто контролировать. Где мысль превращается в хаос.
Поэтому с детства ваоррагов учили прежде всего каждый свой шаг делать размеренным.
Одинаковым.
Предсказуемым.
Без всплесков.
Рывков.
Без радости.
Шаг.
Просто шаг.
Потом ещё один шаг.
Ещё.
И ещё.
И ещё...
Лес молчал.
Высокие чёрные хвойники стояли так тесно, что между стволами почти не осталось неба. Ветер здесь не гулял. Он лишь стекал сверху вниз, шевеля верхушки деревьев так осторожно, словно и сам боялся встревожить.
Позвать.
Разбудить.
Поселение Чёрной Гривы не было похоже ни на одну деревню Ахтарры.
Его невозможно было увидеть сразу.
Дома не поднимались над землёй.
Они прятались между огромными валунами, будто выросли прямо из них.
Не было частокола.
Не было башен.
Не было ворот.
Только низкие дома, наполовину ушедшие в землю.
Толстые брёвна.
Тяжёлые крыши, заросшие мхом.
Тёмное дерево.
Ни одного яркого цвета.
Ни одного украшения.
Красота возбуждает.
А возбуждение страшно.
Между домами не бегали дети. Они ходили. Медленно.
Каждый детёныш с рождения учился одному и тому же.
Не разгоняй своемсердце.
Не разгоняй дыхание.
Не разгоняй кровь.
Даже игры здесь были странными.
Не кто быстрее - а кто дольше простоит неподвижно.
Не кто громче - а кто тише.
Не кто сильнее ударит - а кто сумеет остановить удар в волоске от цели.
Во дворе трое трое детёнышей играли мячом. Деревянным, обитым кожей.
Один толкнул, осторожно.
Шар покатился. Под горку.
Маленький ваорраг невольно подался следом. Почти побежал.
Но тут же остановился.
Замер.
Закрыл глаза.
Вдохнул.
Медленно.
Так же медленно выдохнул.
И только после этого пошёл за шаром.
Шагом.
Обычным.
Спокойным.
Будто ничего не произошло.
Рядом сидела мать.
Не похвалила.
Не улыбнулась.
Только слегка опустила голову.
Так ваорраги говорили детям: "Хорошо"
Без слов.
Хааги смотрел на детей. Очень долго.
Он помнил, как сам однажды побежал.
Ему тогда было четыре зимы. Отец догнал раньше, чем в сыне проснулся Зверь.
Но после три дня держал взаперти. Не в детской, а в той самой комнате, которая есть в любом доме. Куда заходят, когда просыпается Зверь. Где засов запирают снаружи, не изнутри. В Комнате Цепей.
