Я налила воды в стакан, выпила залпом, налила еще. Руки дрожали.
Вышла из кухни. Коридор был пуст. Игорь ушел. Только лунный свет лежал на полу узорчатой дорожкой.
Я вернулась в комнату, легла, укрылась одеялом. Закрыла глаза. Перед внутренним взором все еще стоял его профиль в темноте – четкий, красивый, чужой. И вопрос, который он задал.
«Как малыш?»
Почему это прозвучало так, будто он на самом деле хочет знать?
Я положила руку на живот. Там уже не фасолина – там маленький человечек. Слышал ли он голос отца? Почувствовал ли?
Уснула я только под утро. И снился мне сад, залитый солнцем, и кто-то шел по дорожке навстречу. Но лица я так и не разглядела.
Глава 8
Ноябрь пришел неожиданно – с первым снегом. Я проснулась утром от необычного света: за окном все искрилось, переливалось, будто кто-то рассыпал сахарную пудру по крышам и веткам. Голые ветви деревьев в саду покрылись белым пухом, трава исчезала под тонким слоем чистого, еще нетронутого снега.
Я подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Первый снег всегда казался мне чудом. Дома, в той другой жизни, я встречала его в обнимку с кружкой горячего шоколада и чувством, что все наладится. Сейчас чуда не было. Была только красивая декорация, за которой пряталась чужая жизнь, чужой дом, чужой мужчина.
Снег падал и падал. К вечеру он уже лежал плотным одеялом, и фонари в саду отбрасывали на него розовые блики.
***
За все это время я привыкла к этому дому. Привыкла, что просыпаюсь в мягкой постели, что меня кормят по расписанию, что слуги называют меня по имени с почтительной ноткой. Привыкла даже к тому, что Игорь почти не появляется.
Он приезжал поздно, когда я уже спала. Иногда я просыпалась от звука его шагов в коридоре – тяжелых, ровных, без колебаний. Иногда видела свет в щели двери его кабинета. Он мог сидеть там до трех, до четырех. Что он делал? Работал? Пил? Смотрел на фотографию Вероники?
Я не знала. Я перестала задавать вопросы. И, странное дело, меня больше не ранило его холодное молчание. По крайней мере, я убедила себя в этом.
«Я здесь не для того, чтобы нравиться. Я здесь, чтобы выносить и родить. Потом – уехать и забыть».
Я повторяла это каждый день как мантру.
***
Вечер. Снегопад прекратился, но на улице было бело и тихо. Я сидела в библиотеке перед камином. Огонь трещал, стрелял искрами, отбрасывал пляшущие тени на стены. Я читала старую книгу в кожаном переплете – «Анну Каренину». Иронично. Женщина, которая бросила все ради любви, и женщина, которая делает все, чтобы не привязываться.
Я уже задремала, когда услышала скрип двери.
Игорь.
Он вошел бесшумно, как тень. Без пальто, в темном свитере в брюках. Волосы слегка влажные - наверное, только с улицы. Или из душа. Он замер на пороге, увидев меня.
Я тут же вскочила с кресла, чуть не уронив книгу.
- Извините, - сказала я быстро. – Я не знала, что вы придете. Я сейчас уйду.
Я сделала шаг к выходу, но его голос остановил меня:
- Почему ты уходишь?
Вопрос прозвучал ровно, без тени удивления. Он смотрел на меня поверх моей головы, потом перевел взгляд на камин.
- Это ваша библиотека, - ответила я. – Вы имеете право отдыхать здесь без посторонних.
- Садись, - коротко бросил он. – Места много.
Я замерла. Это было так непохоже на него – разрешить, даже предложить остаться. Я поколебалась секунду, потом опустилась обратно в кресло. Игорь подошел к камину, подбросил полено, встал спиной к огню. Полумрак скрывал черты его лица, но я все равно видела – он смотрит на меня.
- Ты много читаешь, - заметил он.
- Да. Свободного времени много.
- Скучно?
- Привыкла.
Повисла пауза. Трещал камин, где-то за окном ухнула сова. Я уже хотела спросить, зачем он пришел, когда Игорь заговорил снова:
- Как ты решилась на это? – голос низкий, без интонаций. – Суррогатное материнство. Это ведь не просто работа.
Я удивилась вопросу. С чего вдруг ему интересно? Но ответила честно. Может, от усталости. Может, от того, что в полумраке говорить легче.
- Мне нечего было терять. Мама умерла, университет бросила, долги висели мертвым грузом. Я работала в кофейне, и так же по ночам – все равно не хватало. Объявление увидела случайно. Позвонила. Через неделю меня уже обследовали, еще через две – подписала контракт.
- И ты не боялась? – он чуть наклонил голову, и огонь высветил его скулы, глубокие тени под глазами.
- Боялась, - призналась я. – Но не того, что может случиться с ребенком. Боялась, что не справлюсь с чувствами.
- Какими?
- Привязанностью. – Я посмотрела ему прямо в глаза. – Мне казалось, что можно выносить чужого ребенка как работу. Относиться к этому как к проекту. Но сейчас… - я запнулась, положила руку на живот, уже чуть округлившийся под свитером. – Сейчас я не уверена. Я уже люблю его. И это страшно.
Я ждала реакции. Слова вылетели сами, без фильтра. Может, он поймет. Может, скажет что-то человеческое.
Игорь молчал. Глаза его оставались холодными, лицо – непроницаемым. Он смотрел на меня так, будто я рассказала ему о погоде. Ни сочувствия. Ни вопроса. Ни даже короткого «я понимаю».
В груди закипело. Я вскочила.
- Простите, - голос дрогнул. – Я пойду. Спокойной ночи.
- Аглая.
Я остановилась у двери, не оборачиваясь.
- Я не просил тебя уходить.
- А я не могу оставаться там, где меня не слышат, - ответила я тихо. – Доброй ночи.
Я вышла в коридор и, не оглядываясь, пошла к себе. Шаги гулко отдавались в тишине. В горле стоял комок. Не от обиды даже – от какого-то глупого разочарования. Чего я ждала? Что он бросится меня утешать? Скажет, что понимает?
Он – человек, который хотел, чтобы я убила этого ребенка. Для него я все еще «наемная девка». Просто он передумал из чувства вины перед умершей женой.
Я вошла в комнату, закрыла дверь, прижалась к ней лбом. За окном лежал первый снег – белый, чистый, обманчивый. Как этот дом. Как этот вечер.
- Ничего, - прошептала я себе. – Прорвемся.
Я легла в кровать, свернулась калачиком. Гладила свой живот и слушала, как бьется сердце. Наверное, малыш чувствовал, что маме плохо. Но не мог утешить.
А тот, кто мог, оставался стоять у камина в библиотеке. Холодный, как ноябрьский снег за окном.
Глава 9
Я почти не спала. Всю ночь ворочалась, сбивала одеяло, смотрела на потолок. За окном лежал снег, и его белизна отражалась в комнате бледным, холодным светом. Мысли возвращались в библиотеку: его лицо в отблесках камина, молчание, которое говорило громче любых слов. Зачем он спросил, если не хотел слушать? Зачем разрешил остаться, если смотрел сквозь меня?
К утру я решила: больше никаких откровений. Никаких слабостей. Он получит свое – ребенка. А я получу свои деньги и уйду. Осталось меньше полугода. Я справлюсь.
Я спустилась на завтрак позже обычного. Голова гудела, веки тяжелели. Антонина Васильевна уже накрыла стол в малой столовой – той, что поменьше, без длинной мраморной доски на двенадцать персон. Уютная комната с видом на сад. Сегодня там было пусто.
Я села на свое обычное место, налила себе чай. Хлеб с маслом, сыр, тарелка с омлетом – все как всегда. Но аппетита не было. Я машинально отрезала кусочек, поднесла ко рту.
- Доброе утро.
Голос раздался за спиной. Я вздрогнула, чуть не уронив чашку. Игорь стоял в дверях, в той же темной водолазке, с чуть влажными волосами – видимо, только из душа. На щеке царапина, которую я раньше не замечала. Он вошел без стука, без приглашения, просто подошел к столу и сел напротив меня.
- Доброе утро, - ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Он взял чайник, налил себе чай. Ни слова о вчерашнем. Просто тишина.
Мы завтракали молча. Я жевала омлет, не чувствуя вкуса. Он пил чай маленькими глотками, глядя куда-то в окно. Снег за стеклом продолжал падать – медленно, торжественно. Красиво. До жути.
Я уже почти закончила, когда Игорь отодвинул чашку и посмотрел на меня. Не сквозь, как обычно, а прямо. В его серо-зеленых глазах не было злости – только ледяное спокойствие.
- Аглая, нам нужно поговорить.
Я положила вилку.
- Я слушаю.
- Вчера вечером, - начал он негромко, - ты сказала, что уже любишь этого ребенка.
Мое сердце пропустило удар.
- Да. Сказала.
- Этого не должно быть.
Он произнес это так, будто речь шла о нарушении техники безопасности. Без тени сомнения. Без капли сочувствия.
- Я понимаю, что это звучит жестоко, - продолжил он, - но ты должна четко осознавать: ребенок не твой. Ты его вынашиваешь. Ты родишь. И ты отдашь его мне. Точка. Никаких «я люблю», никаких «я не могу». Контракт, который ты подписала, прямо это оговаривает.
- Я не собираюсь нарушать контракт, - тихо ответила я.
- Привязанность – это уже нарушение, - отрезал он. – Ты начинаешь думать о малыше как о своем. Это приводит к тому, что потом ты не можешь его отдать. А ты должна. И отдашь. Я хочу, чтобы ты это усвоила раз и навсегда.
Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди.
- Я не буду повторять дважды. Не смей привязываться. Ты здесь только для того, чтобы обеспечить ребенку здоровое вынашивание. Все остальное – эмоции, сожаления, материнские чувства – оставь за порогом этого дома. Ясно?
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри все замерзает. Он от обиды даже – от понимания. Он прав. С юридической точки зрения – абсолютно прав. Но с человеческой… С человеческой – это было чудовищно.
- Ясно, - выдавила я.
Хорошо, что голос не дрогнул.
- Хорошо, - он кивнул, взял чашку, допил чай одним глотком и поднялся. – Тогда у меня дела.
Он вышел из столовой, даже не взглянув на меня. Шаги затихли в коридоре, потом хлопнула входная дверь. Уехал. Снова.
Я осталась сидеть за столом. Передо мной остывал омлет, в чашке дымился недопитый чай. Антонина Васильевна выглянула из кухни, заметила мое лицо и тихо ушла обратно.
Я сжала край скатерти, чтобы руки не дрожали.
«Не смей привязываться».
Слишком поздно. Я уже привязалась. Я люблю этого малыша. Люблю его так, что внутри разрывается сердце. Каждый вечер я глажу живот и рассказываю ему сказки. Я знаю, когда он бодрствует, когда спит. Я чувствую его – маленького, беззащитного, моего.
Но он не мой. И Игорь напомнил об этом так жестоко, как только мог.
Я поднялась, отодвинула стул. Ноги не слушались. Я вышла в коридор, поднялась на второй этаж, закрылась в своей комнате. Села на кровать, обхватила себя руками. И заплакала – тихо, беззвучно, как тогда, в первую ночь.
- Прости, маленький, - прошептала я, вытирая слезы. – Прости, что не могу тебя оставить. Но я не могу и отдать. И не знаю, что делать.
За окном шел снег. Белый, равнодушный, прекрасный. Он заметал следы Игоря на дорожках, заметал мои следы – те, что еще не сделаны. Скоро все кончится. Я уеду. А малыш останется.
А я уеду.
Уеду.
Я повторяла это снова и снова, пока слова не потеряли смысл.
Глава 10
После того утреннего разговора я превратилась в тень собственного дома. Неделя, вторая, третья. Декабрь набирал обороты, за окнами мело, морозило, но мне было все равно. Я перестала спускаться к завтракам и ужинам. Антонина Васильевна приносила еду в комнату – ставила поднос на столик у окна, качала головой, но ничего не говорила. Горничная Катя приносила чистое белье, украдкой задерживала взгляд на моем округлившемся животе – уже заметном под домашними платьями, - но тоже молчала.
Я выходила только в библиотеку. Схватывала с полки первую попавшуюся книгу и тут же возвращалась к себе. Читала запоем, чтобы не думать. Чтобы не вспоминать его ледяные глаза и слова: «Не смей привязываться».
Игорь словно чувствовал мое исчезновение. Или нет – ему было все равно. Мы не пересекались. Он по-прежнему приходил поздно, уходил рано. Иногда я слышала его шаги в коридоре, замирала, прислушивалась. Но он никогда не останавливался у моей двери. Никогда.
И я решила, что это к лучшему.
Время шло. В доме запахло хвоей. Антонина Васильевна притащила с чердака коробки с елочными игрушками – старинными, в бархате и позолоте. Катя и Павел Сергеевич наряжали елку в гостиной. Я случайно увидела, когда спускалась за новой книгой: огромная, до потолка, зеленая красавица, вся в золотых шарах и мерцающих гирляндах.
Я замерла на лестнице, глядя, как Катя вешает на макушку звезду. В прошлой жизни я наряжала маленькую искусственную елочку на подоконнике – мамину, с детства. Мы пили шампанское, смотрели «Иронию судьбы», и мама говорила: «В следующем году обязательно купим живую». Не купили. Не успели.
- Аглая, вам помочь спуститься? – Катя заметила меня.
- Нет, спасибо, - ответила я и быстро ушла к себе.
За обедом Антонина Васильевна принесла мне тарелку с мандаринами и виновато улыбнулась:
- С наступающим. Чувствуй праздник, дочка.
Я улыбнулась в ответ. Но чувствовать ничего не хотела.
***
Было уже двадцать девятое декабря, когда вечером в мою дверь постучали.
Резко, требовательно, не как Павел Сергеевич – мягко и вежливо, а коротко: тук-тук-тук. Сердце ухнуло вниз. Я знала, кто это. Отложила книгу, поправила волосы, накинула халат поверх теплой пижамы.
- Войдите.
Дверь открылась. Игорь стоял на пороге – в темной рубашке с закатанными рукавами, без пиджака. Свет из коридора падал на его лицо, делая черты резче.
Он не вошел. Только переступил порог, прислонился плечом к косяку.
- Можно? – спросил сухо.
- Вы уже вошли.
Он чуть приподнял бровь – единственное проявление эмоции, которое я когда-либо видела на его лице. Потом шагнул внутрь, но дверь оставил открытой. Молча прошелся по комнате, скользнул взглядом по стопке книг на тумбочке, по чашке остывшего чая, по мне – съежившейся в кресле.
- Ты избегаешь меня, - сказал он без вопросительной интонации. – Я заметил. Ты не спускаешься к столу, уходишь из библиотеки, когда я захожу. Что случилось?
- Ничего, - ответила я слишком быстро.
- Аглая. – Он скрестил руки на груди. – Я не враг тебе. Я просто поставил условия. Ты их приняла. Зачем теперь прятаться?
Я вскинула голову, посмотрела ему прямо в глаза:
- Вы сказали – не привязываться. Я стараюсь. Для этого мне нужно вас реже видеть. Потому что каждый раз, когда вы рядом, я вспоминаю, что этот ребенок не мой. Что я только «наемная девка», как вы выразились. Что после родов я исчезну. И мне больно. Вы этого хотели?
Он молчал несколько долгих секунд. Лицо не изменилось, но в глубине глаз что-то дрогнуло – может быть, удивление. Или нет.
- Ладно, - сказал он тихо. – Я понял.
Повисла неловкая тишина. Я уже хотела попросить его уйти, когда он заговорил снова:
- Завтра я еду за подарками для прислуги. Это традиция. Раньше мы делали это с Вероникой. – Он запнулся на ее имени, но быстро взял себя в руки. – Мне нужна помощь. Женская. Я не умею выбирать духи, шарфы, безделушки. А они заслуживают хороших подарков.
Я моргнула.
- Вы хотите, чтобы я поехала с вами?
- Да. – Он сказал это так, будто просил об одолжении, не приказывал. Это было ново. – Если ты не против. Завтра утром, к девяти. Водитель отвезет нас в торговый центр.
Я смотрела на него и не верила своим ушам. Несколько недель он меня игнорировал, потом отчитал за привязанность – и теперь зовет выбирать подарки. Что изменилось?
