Он молча открыл дверь черного внедорожника, стоящего у бордюра, и буквально задвинул меня на заднее сиденье. Я плюхнулась на кожаную обивку, мокрая, дрожащая, все еще кипя от ярости. Он сел за руль. Двигатель завелся бесшумно.
- Сейчас же отпусти меня, - потребовала я. – Или я вызову полицию.
Игорь не ответил. Вместо этого он повернул зеркало заднего вида так, чтобы видеть мое лицо. Его собственное было непроницаемым. Мокрые темные волосы прилипли ко лбу, под глазом еще не сошел синяк, но взгляд – серо-зеленый, ледяной – остался прежним.
- Замолчи, - коротко приказал он.
Я открыла рот, чтобы возмутиться, но он продолжил:
- Я передумал.
Эти два слова ударили сильнее, чем крик.
- Что?.. – выдохнула я.
- Ребенок остается. – Он говорил ровно, будто обсуждал условия контракта за деловым обедом. – Я подумал. Это был порыв. Эмоции. Вероника хотела этого малыша. Я не имею права его убивать.
- Но ты же…
- Я знаю, что сказал. – Он резко повернулся ко мне, и в глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость. Или на горечь. – Забудь. Теперь другие условия.
Он протянул мне планшет. На экране горел текст – новый контракт. Короткий, всего несколько пунктов.
- Читай вслух, - велел он.
Я взяла планшет дрожащими руками. Прочитала:
- «Аглая обязуется проживать в доме Игоря Зарецкого до рождения ребенка. Получает полное содержание, медицинское сопровождение и отдельную комнату. После родов передает ребенка отцу без права встреч и контактов. Немедленно покидает дом. Получает оставшуюся сумму вознаграждения плюс компенсацию за моральный ущерб. За нарушение – штраф в размере всей суммы и юридические последствия.
- Подписывай, - сказал Игорь.
- Я… - я смотрела на экран. Выход. Унизительный, жестокий, но выход. Я не убила ребенка. Я не убила его. Это главное. Остальное… остальное переживу.
- Я не буду ждать, - его тон не терпел возражений.
Я поставила электронную подпись стилусом. Сделала это почти машинально, не читая мелкий шрифт. Планшет пикнул. Игорь убрал его в бардачок.
- Завтра в девять утра ты приезжаешь в мой дом вещами. Адрес ты знаешь. Управляющий встретит. – Он завел двигатель. – Сейчас я отвезу тебя домой.
Всю дорогу он не проронил больше ни слова. Я смотрела в окно на полосы дождя, на мокрые фонари, на людей, спешащих под зонтами. Живот – там по-прежнему тихо. Но малыш жив. Я не убила его. Это было единственное, что имело значение.
Когда машина остановилась у моего подъезда, Игорь, не выключая двигатель, бросил:
- Выходи.
Я взялась за ручку двери. Открыла. Вышла. Игорь нажал на газ, едва я захлопнула дверь.
Черная машина утонула в дождевой пелене.
Я стояла под ливнем, мокрая до нитки, сжимая в руке паспорт, забытый в кармане. В груди бушевало столько всего, что я не могла разобрать – злость, облегчение, страх или надежда. Одно я знала точно. Я не убила этого ребенка. И завтра въезжаю в дом человека, который хотел его смерти.
Это начало новой, очень опасной игры.
Глава 6
Утром я проснулась затемно. Дождь наконец-то закончился, но небо оставалось свинцовым, будто затянутым мокрой тканью. Я собрала вещи быстро – влезло все в один старый чемодан и рюкзак. Оглядела свою квартиру: облезлые обои, продавленный диван, кухня с жирным налетом. Я уезжала из этого ада, но понимала, что въезжаю в другой. Красивый, дорогой, но чужой.
На прощание я положила руку на косяк двери. Спасибо, что не выгнала раньше. Наверное.
Такси я вызвала через приложение – теперь могла себе это позволить, конверт с деньгами лежал в сумке. Дорога до поселка «»Лесные дали» заняла полчаса. На въезде охранник уже знал меня, махнул рукой. Ворота открылись бесшумно.
Дом Зарецкого выглядел утром иначе: холодный, серый, без огней в окнах. Я вышла из такси, вдохнула сырой воздух палой листвы и позвонила в дверь. Секунда – и управляющий уже открыл. Тот же строгий костюм, та же седина на висках.
- Аглая, проходите. Я провожу вас в комнату.
Он взял мой чемодан, будто это было само собой разумеющимся, и жестом пригласил следовать за ним. Внутри дома пахло цветами и полированным деревом – никакого намека на вчерашний дым и алкоголь. Наверное, прибрались.
- Меня зовут Павел Сергеевич, - представился управляющий, когда мы поднимались по широкой лестнице на второй этаж. – Я отвечаю за хозяйство. Если вам что-то понадобится, обращайтесь ко мне. Или к поварихе, ее зовут Антонина Васильевна. Она готовит для всех.
Мы остановились перед дверью в конце коридора. Он отворил ее, и я ахнула.
Это была не просто комната – это была маленькая сказка. Большая кровать с кованым изголовьем, пуховое одеяло, подушки в льняных наволочках. Стены нежно-кремового цвета, на полу – теплый ковер с длинным ворсом. Огромное окно от пола до потолка выходило в сад – сейчас серый, голый, но наверняка прекрасный весной.
В углу стоял письменный стол из светлого дерева, на нем – настольная лампа с абажуром и свежие цветы в вазе. Белые хризантемы. Мои любимые.
- Здесь есть свой санузел, - Павел Сергеевич кивнул на дверь справа. – В шкафу – халат и тапочки. Если захотите прогуляться по территории, позвоните мне или охране. Посторонним вход запрещен, но для вас сделаем пропуск.
- Спасибо, - выдохнула я, все еще не веря, что такие комнаты существуют в реальности. Не в моей реальности.
- Ужин с семи до девяти. Игоря Алексеевича сегодня не будет. Если вам что-то понадобится, вы знаете.
Он вышел, притворив дверь. Я осталась одна.
Села на кровать, утонув в пуховом одеяле. Комната была уютной, почти домашней – если не считать, что это дом человека, который назвал меня «»наемной девкой». Странный контраст. Он хотел, чтобы я убирала ребенка, потом передумал, затащил в машину, заставил подписать контракт – и теперь я живу в этой красоте.
Правильно ли я поступаю?
Я подошла к окну. В саду ветер гонял мокрые листья. Где-то там, за горизонтом, осталась моя жизнь – маленькая, нищая, но своя. Здесь же я – гостья. Золотая клетка с коврами и цветами. И обратного пути нет. Контракт подписан, Игорь не из тех, кто прощает нарушенные обещания.
- Ты справишься, - шепнула я себе. – Всего несколько месяцев. Родишь – и уйдешь. С деньгами. С чистой совестью. Он получит ребенка, ты - свободу.
Свободу от чего? От долгов? Да. От страха? Не знаю.
Усталость навалилась внезапно. Я легла на кровать, даже не раздеваясь, уткнулась носом в подушку, пахнущую лавандой. И провалилась в сон.
***
Проснулась я от того, что в комнате стало темно. За окном – никаких сумерек, сразу ночь. Я села, посмотрела на часы: половина седьмого вечера. Проспала почти весь день.
Пейзаж за окном был нереальным. Небо – густо-синее, почти черное у горизонта, но вверху еще держался багрянец уходящей зари. Ветви деревьев в саду черными кружевами проступали на фоне этого заката. Где-то вдалеке зажегся одинокий фонарь, и его желтый свет рассыпался по мокрой траве. Октябрь прощался с днем красиво, как умирающий король с короной набекрень.
- Красиво, - прошептала я.
И почувствовала, как внутри шевельнулось что-то теплое. Не ребенок – слишком рано для шевелений. Что-то другое. Надежда? Жизнь? Или просто голод.
Я умылась, переоделась в чистое – простые джинсы и теплый свитер, - спустилась вниз.
Столовая оказалась на первом этаже, за аркой из темного дерева. Длинный стол на двенадцать персон, хрустальная люстра, белые салфетки. Повариха – полная женщина лет пятидесяти, в чистом фартуке – вышла из кухни, улыбнулась мне так тепло, будто мы были знакомы сто лет.
- Аглаюшка, проходи, голодная небось? Я тебе наготовила, все самое полезное для беременных. Супчик куриный, запеканка творожная, сок свежевыжатый. Будешь?
- Спасибо, - улыбнулась я в ответ, чувствуя, как от ее доброты становится чуть легче.
Она принесла тарелку супа – ароматного, золотистого. Рядом поставила хлеб, масло, потом запеканку с изюмом. Еда выглядела великолепно. Но аппетита не было.
Я заставила себя съесть несколько ложек супа, пожевала творожную массу. Вкусно. Очень вкусно. Но каждый кусок вставал поперек горла. Я думала об Игоре. Где он? Почему не приехал? Может, снова пьет в своем кабинете, смотрит на фото Вероники? Или уехал по делам? Или… ему все равно на меня и на ребенка, и он появится только когда родится малыш?
Антонина Васильевна заметила, что я почти не ем, но промолчала. Только налила мне сок и тихо сказала:
- Ты силенок набирайся. Малышу твоему силы нужны.
Она назвала малыша моим. Я не стала поправлять.
Вернулась в комнату около восьми. Ужин так и остался почти нетронутым. В доме было тихо, только часы где-то в гостиной отбивали секунды. Я подошла к окну. В саду уже горели фонари, освещая мокрые дорожки и скамейки без людей.
«Правильно ли я поступаю?» - этот вопрос вертелся в голове бесконечной пластинкой.
Контракт был подписан. Я – в его доме. Через несколько месяцев я рожу ребенка – его ребенка – и должна буду отдать малыша и уйти. Навсегда. Без права даже взглянуть.
Смогу ли я? Сейчас кажется, что смогу. Но что будет, когда я буду держать на руках это живое, теплое, пахнущее молоком существо? Смогу ли я просто передать его Игорю и уйти?
Я не знала.
Легла на кровать, укрылась пуховым одеялом, но сон не шел. В потоке отражались блики от уличных фонарей. Где-то внизу скрипнула дверь – может, вернулся хозяин. Я прислушалась. Шаги. Тяжелые, мужские. Они прошли по коридору первого этажа, затихли где-то в кабинете.
Игорь дома.
Закрыла глаза. Внутри, глубоко, теплилось что-то маленькое и упрямое. Ребенок. Он не знал, что его ждет разлука. Он просто рос, верил, что ему рады. Один из родителей уже мертв, второй – холодный бизнесмен с ледяным сердцем. И я, наемная девка, которая выносит его за деньги.
Правильно ли я поступаю?
Уже поздно. Договор подписан. Обратного пути нет.
Повернулась на бок, подтянула колени, к животу и разревелась в подушку. Тихо, без звука. Чтобы никто не услышал.
Чтобы никто не знал, как страшно быть чужой в чужом доме, вынашивая чужого ребенка, который уже стал своим.
Глава 7
В тот вечер Игорь не пришел. Я заснула под звук дождя, который снова начал барабанить по крыше. Утром – тишина. Я спустилась к завтраку, надеясь увидеть его за столом. Пустой стул. Холодная чашка. Никто не ждал.
- Игорь Алексеевич уехал по делам, - мягко сказал Павел Сергеевич, когда я спросила. – Он может отсутствовать несколько дней.
- А когда вернется?
Управляющий развел руками:
- Точных планов он не сообщает.
На следующий день он не вернулся. И на третий. И через неделю.
Но дом жил своей жизнью. Антонина Васильевна кормила меня так, что я боялась не пролезть в двери к родам. Каждое утро – овсянка с ягодами и медом, на обед – супы, запеканки, свежие соки, на ужин – рыба или курица с овощами. Никакого фастфуда, никакого кофе.
- Пей молоко, доченька, - приговаривала она, подставляя кружку. – Ребеночку кальций нужен.
Я пила. Ела через силу, но ела. Теперь я отвечала не только за себя.
Садовник, дядя Витя, показал мне дорожки в парке. Он был молчалив и хмур, но когда я спросила, когда здесь начнут цвести розы, его лицо потеплело.
- В мае, барышня, зацветут. Вы к тому сроку как раз родите, еще успеете погулять.
Я не стала объяснять, что в мае меня здесь уже не будет. Просто улыбнулась.
В библиотеке – отдельной комнате с камином и высокими стеллажами – я проводила часы. Книги были дорогие, кожаные переплеты, корешки с золотым тиснением. Я наугад брала тома – классика, современные романы, даже несколько детективов. Читала, забывая, где нахожусь. Когда голова уставала, я смотрела в камин. Огонь трещал, дрова пахли смолой. Хорошо.
За две недели я познакомилась со всеми. Горничная Катя – веселая девушка, которая приносила мне в комнату цветы и заодно сплетничала про жизнь прислуги. Водитель Николай – он возил меня на приемы к врачу, в тот же медицинский центр, где уже знали мое имя. И экономка, женщина строгая, с накрашенными губами, но в душе добрая. Все они относились ко мне осторожно, с отстраненным уважением. Я была для них не хозяйка, но и не прислуга. Гостья. Временная.
Я привыкала. Медленно, но привыкала. К широким коридорам, к мягкому свету ламп, к теплой воде в душе, которая не кончалась через три минуты. Впервые за долгое время я спала спокойно. Впервые не считала каждую копейку. Впервые чувствовала, что кто-то, пусть и по контракту, заботится обо мне.
И все равно внутри сидел червячок: все это не мое. И никогда не будет.
На четырнадцатый день я сидела в гостиной, перелистывая какой-то журнал, когда входная дверь открылась. Шаги – твердые, уверенные, не крадущиеся, как у Павла Сергеевича. Я подняла голову.
Игорь.
Он стоял в прихожей, скидывая пальто на руки дворецкому. За две недели он изменился – или мне показалось? Синяк под глазом почти сошел, ссадины затянулись. Темные волосы были аккуратно зачесаны назад, костюм – строгий, серый, сидел как влитой. Он выглядел отдохнувшим, собранным. И живым – в отличие от того раздавленного горем человека в кабинете.
Живым и холодным.
- Здравствуйте, - сказал он, проходя мимо меня в сторону кабинета. Даже не взглянул.
- Здравствуйте, - ответила я в пустоту.
Дверь за ним закрылась. Я еще минуту смотрела на полированное дерево, потом вернулась к журналу. Но строчки расплывались.
Он вернулся. И даже не спросил про ребенка.
Ну да, зачем? Для этого есть врачи. Я только носитель.
***
Ночью я проснулась от сухости в горле. Пересохло так, что язык прилипал к небу. Я села, пошарила рукой по тумбочке – пусто. Антонина Васильевна оставляла мне воду, но я выпила ее вечером и забыла принести новую.
Пришлось идти на кухню.
Я накинула халат – теплый, махровый, подарок дома, – выскользнула в коридор. Ночник у лестницы горел бледным светом. Я шла босиком по ковру, стараясь не шуметь.
И на полпути замерла.
В коридоре, спиной ко мне, стоял Игорь. Он был в одной рубашке, расстегнутой сверху, и темных брюках. Стоял неподвижно, глядя в окно на сад – за стеклом чернела октябрьская тьма.
Я затаила дыхание. Если пройти тихо-тихо, он не заметит. Я уже сделала шаг назад, когда он повернулся.
- Аглая.
Голос низкий, спокойный, без намека на удивление. Он знал, что я здесь. Или услышал.
- Я… пить захотела, - выдавила я. – Воды. В комнате нет. Я сейчас уйду.
Он не ответил. Просто смотрел на меня тем самым взглядом – серо-зеленые льдинки. Я уже открыла рот, чтобы извиниться и ретироваться, как вдруг он спросил:
- Как малыш?
Вопрос прозвучал неожиданно. Будто кто-то бросил камень в тихий пруд. Я моргнула, надеясь, что не ослышалась.
- Все в порядке, - ответила я коротко, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Врач говорит, развитие нормальное. Двенадцать недель.
Он кивнул. Ничего больше. Ни «хорошо», ни «спасибо», ни даже «рад». Просто кивнул.
- Спокойной ночи, - бросил он и отвернулся обратно к окну.
- И вам, - сказала я и пошла дальше, на кухню.
Спиной я чувствовала его взгляд. Тяжелый, неотступный, такой, от которого мурашки бегут по коже. Он не смотрел в окно. Он смотрел на меня.
